ГЛАВА XIV Сенатская площадь
25 октября 2020 г., 18:31
— Подумать только! — донесся до княгини Бельской высокий фальцет графини Ермолаевой. — Alexicse, un tel jeune homme agréable («Алексей, такой приятный юноша»), и вдруг — государственный преступник! А ведь он производил такое приятное впечатление. Кто бы мог вообразить, что ce mignon Alexicse («этот милый Алексей») окажется замешанным в такой истории!
— Бедная Анна Николаевна! — вторила ей небезызвестная Лизавета Петровна. — Какой это, должно быть, удар для нее! Бедняжка этого не переживет. Ведь племянник был для нее все! Но, Боже мой, я до сих пор пребываю в сильнейшем изумлении: Alexicse — преступник! Нет, это просто не укладывается в голове! Это не может быть правдой!
— И тем не менее, это действительно так, — печально констатировала патриотичная Ермолаева. — Нам остается только благоговейно благодарить и смиренно преклониться перед безграничной милостью Его величества императора. Только безупречный в своем благородстве повелитель мог столь великодушно даровать жизни преступникам, посягнувшим на самое святое! Я думаю, многие со мной согласятся, не каждый способен на такое великодушие!
Княгиня Бельская с почти физической болью слушала эти высказывания, молча сидя рядом.
С того времени, как она узнала о подавленном восстании на Сенатской площади, Мария словно выпала из бытия, погрузившись в пучину бесчувствия. Она сразу поняла, о чем пытался сказать в их последнюю, накануне 14 декабря, встречу Алексей, и теперь лишь ожидала самого худшего. Прокатившаяся волна арестов всколыхнула обе столицы. Петербург забурлил, заволновался, как растревоженный муравейник, реагируя на каждое движение запущенной в ход следственной машины.
Посыпались ужасные разоблачения, потрясшие всю столицу. Лучшие умы России оказались замешанными в самом ужасном в современной истории заговоре. Без сомнения, самые блестящие фамилии, чьи истории насчитывали сотни лет и которыми по праву могло гордиться Отечество, были вовлечены в основу основ — ядро, — разоблаченного тайного общества.
По бурлящему, похожему на растревоженный пчелиный рой, Петербургу с небывалой скоростью разнесся слух об аресте Трубецкого и Волконского, являвшимися якобы одними из руководителей. Не успели успокоиться страсти по поводу пятерых зачинщиков, а по городу уже побежала молва об аресте и ссылке активно сотрудничающего с «Полярной звездой» литератора Пушкина. Слухи и пересуды, опережая друг друга, разносились по мрачному Петербургу вместе с порывами злого холодного ветра, набегавшего с Балтики.
Громкие судебные процессы над знатнейшими дворянами государства никого не оставляли в стороне, заставляя содрогаться от сознания всесилия самодержавия. Трагическая судьба осужденных встретила широкий отклик в светских кругах Петербурга, где обсуждение происшедшего занимало умы всех и каждого.
Не успели, казалось, остыть страсти вокруг осужденных, как общество взбудоражилось новой сенсацией. Княгиня Трубецкая, оставив все свое имущество, отказавшись от титула и положения в обществе, добровольно последовала за мужем в Сибирь, невзирая на многочисленные препоны, ставящиеся по величайшему указанию губернскими чиновниками.
Воодушевленная ее мужественным примером, в дальнюю дорогу собралась княгиня Волконская. Отказавшись письменно от всех прав и привилегий, мужественная женщина, прощаясь с немногочисленными друзьями, с решимостью в сердце говорила:
— Я счастлива, что могу доказать моему мужу свою любовь. Быть с ним в богатстве и в бедности, пребывать в благоденствии и прозябать в неизвестности! Я была княгиней, меня уважали, мною восхищались. Но что дал мне свет? Ничего. Ничего, с чем я не могла бы расстаться. Я без сожаления оставляю так называемый свет! Я с радостью последую за своим супругом в Сибирь, пусть я даже не привыкла к ее суровому климату. Мне не жаль оставлять свет!
Княгиня Бельская в числе других немногочисленных близких Волконской людей с затаенной завистью слушала эти речи. Ах, как бы она хотела последовать вместе с княгиней! Как хотела бы произносить такие же речи, прощаясь с друзьями, отправляясь в добровольное изгнание. Как хотела бы припасть губами к холодным тяжелым цепям колодника в темной шахте далекой Сибири! Оставить все — Петербург, грязный от постоянных дождей и расползающихся слухов, свет с его фальшью и ложью, старого, опротивевшего мужа — и бежать, лететь туда, куда рвалось, звало кровоточащее сердце!
* * *
Прошло десять лет. Постепенно улеглись страсти, успокоилось бурлящее море истории, Петербург пришел в себя, отойдя от истерии Сенатской площади. Декабрьское дворянское восстание уплывало в забвение. Княгиня Бельская вскоре после трагических событий декабря 1825 года овдовела, став незадолго перед этим матерью. Долгожданное дитя, так долго вымаливаемое у Господа, появилось на свет перед самой кончиной князя. Получив огромное состояние и свободу, Мария все силы души сосредоточила на дочери — слабенькой, болезненной крошке. Рождение ребенка, смерть князя, хлопоты с наследством — все это оттеснило на второй план главное устремление молодой женщины — поездку в Сибирь. Не дожив до своего пятилетия, юная княжна Бельская последовала за отцом, и рядом с могильной плитой князя Кирилла Сергеевича появилось надгробие его дочери. Горе Марии Бельской не знало предела. Оставшись в расцвете лет (княгине в ту пору едва исполнилось тридцать) полновластной хозяйкой состояния и своей судьбы, ничем и никем не связанная, княгиня Бельская впала в тяжелейшую депрессию. Она отгородилась от всего мира, никуда не выезжала и никого не принимала, живя в опустевшем особняке затворницей. Лишь изредка до нее докатывались слухи шумного Петербурга. В один из таких моментов она узнала, что в далекой Сибири уже сложилось общество жен декабристов. Первым ее порывом было бросить все и лететь туда, но сомнения, жившие в ней все это время, сковали ее действия. Стоит ли ей ехать? Ждут ли ее там? Ведь Алексей Румянцев так и не узнал о чувствах Марии к нему. Возможно, молодой офицер никогда не относился к ней серьезно, так, как она к нему. Сомнения грызли Марию, а меж тем время шло. Мучительно решая сложный для себя вопрос, борясь с приступами неотступающей меланхолии, княгиня тянула с принятием решения. Поездка в далекую Сибирь продолжала оставаться мечтой.* * *
Весной 1866 года, сорок лет спустя, Алексей Петрович Румянцев вернулся домой. По величайшему повелению свободные поселенцы получили право вернуться в Петербург. Их мало осталось, кто мог бы обрадоваться этой доброй вести. Тяжелые, нечеловеческие условия в рудниках скосили многих. Выстояли самые стойкие. 65-летний Румянцев, старик с белой, до пояса, бородой вернулся в свой дом в Петербурге. Его здесь никто уже не помнил, молодые горничные с испугом взирали на сурового, убеленного сединой, крепкого старца. Лишь старый 80-летний дядька Тихон, бывший при молодом Румянцеве лакеем, признал в старике своего хозяина. Расплакавшись, дядька Тихон дрожащими от немощи руками обнял Алексея и приложился к его жилистой, в мозолях, руке. — Ну, уж, Тихон, будет, — улыбался печально Алексей Петрович. — Ах, барин, как же это, барин! — без конца причитал дядька, тряся дряхлой головой. — А уж Анна-то Николаевна, матушка родимая, как ждала, как ждала! До последнего ведь ждала, голубушка! Царствие ей небесное! — плакал Тихон. — Когда же она умерла? — спросил дрогнувшим голосом Румянцев. — Да почитай, недолго мучилась. Уже на втором году, сердечная, преставилась! Все вас, Алексей Петрович, звала. Уж так ждала, так ждала! Узнав у Тихона подробности, Алексей Петрович отправился на могилу своей дорогой тетушки. И лучше бы ему не ходить туда вовсе. Все эти долгие, мучительные годы, всё это ужасное время, дни и ночи, тянувшиеся, как кошмарный сон, он жил с одной только надеждой — что когда-нибудь он вернется и увидит Марию. Ее образ освещал его в темной келье шахты, согревал в длинной зимней ночи холодного каторжного барака. Он мечтал о ней, лежа на жесткой скамье, укрывшись ветхой от старости шинелью. Мечтал, что когда-нибудь вернется и увидит ее. Одна лишь эта мысль поддерживала и не позволила сойти с ума все эти бесконечные сорок лет. И его мечта сбылась. Алексей вернулся. Но ждала его лишь серая могильная плита, суровая и холодная в своем мрачном молчании. Он опоздал. Княгиня Мария Бельская умерла тридцать лет тому назад. Потускневшими, выцветшими от постоянной темноты, глазами старик смотрел на мраморное надгробие, что когда-то было молодой красивой женщиной. По морщинистой, потемневшей от угольной пыли, щеке, разъедая старческие глаза, скатилась жгучая слеза и затерялась в белой жесткой бороде. «Что ж, ma chére princesse («моя милая княгиня»), вы никогда не узнаете, чем вы были жизни Алексея Румянцева!». Старик, постояв еще какое-то время над плитой, поплелся прочь, согбенный под тяжестью лет и потерь. Ветер-шалун, словно вырвавшись из плена, внезапно бросился порывом, обдавая прохладой и свежестью Балтики. В деревьях возмущенно затараторили сороки и воробьи, осуждая проказника. Высоко-высоко, в темно-синем небе переливалось жаркими лучами весеннее солнце.
