Тебя нет

Открой настежь в доме все окна Не дай себе в одиночестве сдохнуть

— Энакин, это уже не смешно. Это вообще не смешно…       Асока, прокусив губу до крови, в очередной раз попыталась дозвониться до Скайуокера, так и не ответившего ни на один её вызов, не говоря уже о сообщениях в мессенджере, которых накопилось под три десятка.       Он не вернулся домой в минувшую пятницу. Не забрал её с пар — просто проспал — и исчез, написав одно-единственное: «тебя нет». — Сока, он вернется, это точно, — мама тихо подошла к ней сзади, положив тёплые руки на хрупкие плечи, — ради тебя.       Мамин голос звучал печально. Мама не верила в то, что говорила.       Шаак Ти распустила дочери волосы, бережно пропуская бледные пряди через пальцы и поднося к спутанным локонам гребень. Если бы всё было иначе, Асока пела бы ей песни, а папа любовался этой картиной, не скрывая такой несерьезной улыбки.       Но вместо этого… Папа, уехавший искать Скайуокера вместе с Оби-Ваном, настрого запретивший дочери «выходить к этому нарику» и отругавший за то, что она умолчала о вредной привычке своего парня.       Вместо этого — гнетущее чувство одиночества в собственном доме, с самыми родными людьми. Или когда-то самыми родными. — Мне надо в салон, на работу, — прошептала мама, коротко чмокнув дочь в плечо, — ты точно не хочешь поехать со мной?       Асока быстро покачала головой, утирая хлынувшие слёзы тыльной стороной ладони. — Я справлюсь. Правда.       Мама оставляет попытку спорить — и Асока мысленно благодарит её за это — надевает простенький синий пиджак и выходит из дома, крепко закрыв за собой дверь.       Асока стоит оловянным солдатиком, улыбаясь маме через панорамное окно, пока та не садится в такси, быстро уезжая с улицы.       Асока простоит так ещё с минуты три — потому что не может осознать, что в первый раз за очень долгое время осталась по-настоящему одна.       Асока завоет раненным зверем, медленно сползая-падая на лакированный пол, когда это осознание к ней всё же придет. — Какого чёрта…       Асока, кажется, выплакивает всю накопившуюся за эти несколько дней боль — а потом утирает слёзы обожженной рукой, ненадолго задерживая взгляд на чуть розоватом пятнышке.       На мгновение — лишь на мгновение — её окатывает в высшей степени безумное: она поднимается с пола, чуть качнувшись, открывает остервенело окно сначала в одной комнате, впуская свежий загородный воздух, которого вдруг стало невыносимо мало, вдыхая его сато-прерывисто, а затем распахивает окна во всём доме, не боясь ни воров, ни осенней прохлады — потому как в сердце гораздо, гораздо холоднее. — Ну нет, Скайгай, — шепчет она перед тем, как, чуть подсобравшись и оставив маме записку на столе, бросится, заплаканная и ненакрашенная, в окно на внутренний дворик, — если подыхать, то вместе.       Асоке плевать, что люди будут смотреть на её порченное витилиго лицо. Асоке плевать, что прохожие также заметят её истерзанные руки через полупрозрачную ткань домашней блузки — Асоке наконец-то по-настоящему похуй на других людей.       Кроме одного конкретного идиота, жизнь которого действительно имела значение.

***

Ищи меня на улицах тёмных Ищи меня, если просто вспомнишь

— Энакин. Пожалуйста… Энакин…       Худые ноги Асоки Тано сводит судорогой, а телефон на вибрации жужжит так сильно, что натирает бедро, когда она добирается до противоестественно мирного пляжа.       Асока помнила — Энакин ненавидел песок. Ненавидел его больше, чем разговоры о прошлом, вопросы о родном отце или Лакса Бонтери. Песок, проникающий не только в тонкие пластмассовые сухожилия протеза, но и куда-то под кожу, куда-то глубже, чем кровь или, может быть, душа, о которой Скайуокер постоянно шутил, что её и не было вовсе — песок ранил его будто бы изнутри. Напоминал о том, о чём Энакин и сам давно забыл.       И девочка-пиздец ненавидела песок тоже. Не из-за консистенции или обжигающей даже под вечер температуры — но из-за какой-то неведомой боли, которую она никак не могла забрать.       Или принять.       Не одно ли это понятие?       Асока беспокойно оглянула пляж, не находя следов присутствия ни Энакина, ни какой-либо другой живой души.       Тихо — очень тихо, как будто набережная и вовсе была далека от этого богами забытого и оставленного властьимущими города — настолько тихо, что шум волн непривычно оглушает, укрывает с головой, не давая и шанса придумать варианты того, куда же отправиться дальше. — Где же ты?..       Немой шёпот Асоки звучит как крик, как буря или тот же шум воды — но никто не слышит. Никто и ничто не отвечает ей, так и оставляя одну, такую хрупкую и маленькую, в светлых джинсах да полупрозрачной блузке, на берегу краснеющего чистого песка.       Серебряноволосая девушка мечтает лишь об одном чуде — вот она закроет глаза, выдохнет чуть солоноватый воздух, обернется и увидит этого дурного перед собой. Как всегда хмурого, чуть зажатого, скрывающего такой красивый протез за рукавом спортивки, а шрам — за отросшей острой чёлкой, но главное — живого.       Живого.       Ж и в о г о.       Асока разворачивается на каблуках, отряхивая ноги от ненавистного песка, наполняясь удивительной по своей природе решимостью.       Он учил её быть сильнее. И ради него она будет сильнее. Ради них обоих она будет сильнее.       Пусть даже и в этой скучной галактике, но она будет лучшей его ученицей. — Профессор Амидала? — уверенно, но вежливо спрашивает она, когда телефон перестаёт гудет от звонков отца и матери, наконец-то найдя чистую связь, — мне срочно надо с вами поговорить. Это о нашем общем идиоте.       Разумеется, Амидала понимает её с первых слов.       Разумеется, вместе они понимают, где начать поиск.       Когда Падме, искренне улыбнувшись ей и кивнув на кофе в держателе, забирает её с пляжа на своей машине, и везёт по тёмным улицам, держа за руку, Асока знает наверняка — кто ищет, тот всегда найдёт и уже никогда не бросит.       Н и к о г д а.       Слышите?

***

Мы могли путешествовать вместе Переживать вместе болезни

— Блядь… Это не смешно… Это вообще не смешно.       Вонь чего-то скисшего и гниющего стоит в воздухе, раздражая своим брением нос, когда парень в грязном спортивном костюме просыпается прикованным к батарее.       Он не до конца осознаёт, кто он, терпя разрушительную боль в голове и чувствуя характерный привкус крови во рту — проводит языком по нижней губе и чувствует кровоподтёк из свежего пореза.       Зрение неохотно адаптируется к окружающей обстановке, но уже лучше, чем сразу после пробуждения.       Он замечает ряд грязных матрасов, пустые стеклянные бутылки и, конечно же, разбросанные повсеместно жгуты со шприцами — и осознание приходит к нему ведром ледяной воды на голову.       Энакин бывал в этом притоне — когда-то (по ощущениям — очень давно), после трагедии с аварией. Медики отказали ему в дополнительном паке обезболивающих, а ему не оставалось ничего, кроме того, чтобы связаться через «понимающих проблему» людей с местным наркобарыгой.       Но кто же знал, что тот ещё и окажется злопамятным садистом, охватывающим своей гнилой сетью весь несчастный город. — Сидиус, — прошептал-прорычал Энакин, дёрнув живой рукой и ощущая, как рёбра наручников больно вонзились в кожу.       Всё было очень плохо. Энакин ему задолжал — и задолжал по-крупному, но, кроме того, умудрился начать на него работать, изредка поставляя студентам-однокурсникам химозу да траву.       Ему нужны были эти деньги. Не то, чтобы очень сильно — Оби-Ван всё время повторял, что что будет помогать ему, чтобы он лечился и больше думал об учёбе, но Энакин-то знал, насколько профессору искусств было тяжело. Знал, какую копеечную зарплату он получает за полную ставку и какие огромные суммы отдаёт за его, Энакина, реабилитацию и лекарства.       К тому же… К тому же, он пытался удержать рядом Падме. Дарил дорогие подарки (от которых она всё равно отказывалась), водил в рестораны и театры пытаясь выжать из загубленных отношений последние горькие соки.       Падме отлично понимала, откуда у него такие деньги — а потому отрицательно качала головой, упрашивая, чтобы он поскорее завязывал.       Скайуокер напоминал себе, что выйдет из этого дерьма, как только накопит необходимую сумму для полной оплаты его лечения и возвращения долга Кеноби. Не всю же оставшуюся жизнь тянуть на одном только пособии по инвалидности, так?       Но выйти из наркобизнеса было гораздо сложнее, чем в него войти. — Проснулся, Вейдер?       Хриплый, надменный голос отвлекает его от мыслей, заставляя откликнуться на рабочий псевдоним и вглядеться сильнее во тьму, где расплывчато вырисовывался силуэт невысокого мужчины. — Чего надо, Сидиус?       Энакин презрительно сплёвывает кровь на пол, наблюдая, как человек, лица которого он никогда не видел полностью, складывает руки на груди, усмехаясь. — Энакин, мой мальчик, ты очень меня разочаровал, — с усмешкой тянет он, — готов поклясться, что я не разрешал одному из лучших моих работников так резко выходить из дела. — Уж прости, не было времени предупреждать лично, — прошипел Скайуокер, вновь пытаясь выдернуть руку, — чего тебе от меня надо?       Наручники окончательно разрезают кожу на запястьях, и Энакин чувствует, как несколько капелек спускаются по руке вниз, пачкая трико красным. — Расскажи-ка мне о семье Кун-Ти. Ты сблизился с их приёмной дочерью, Асокой, так?       Энакин сдерживает нервный выдох, чтобы не выдать свой страх. Получается плохо — единственная рука в наручнике мелко подрагивает, стукаясь о батарею, а культи, лишённое протеза, скручивает страшной болью, заставляя морщится. — Видишь ли, мой дорогой мальчик, — мурлыкает Сидиус, — отец твоей ненаглядной подопечной, помимо всего, работает в полиции. И копает под меня, как оказалось. А это уже нехорошо, ты согласен? Так не подскажешь ли… Как мне его сломать? — Я ничего тебе про него не скажу.       Сидиус громко усмехается, а пустая комната эхом отражает этот смешок. — Я ожидал подобного ответа. Господа, вколите нашему дорогому гостю парочку транквилизаторов, чтобы он хорошо обдумал своё положение.       Энакин едва успевает приоткрыть рот, когда пара человек подходят к нему со спины, удерживая на месте и вкалывая в шею жёсткое снотворное. — Вейдер, думай хорошенько — Асока Тано может оказаться гораздо более разговорчивой, чем ты.       Энакин обессиленно сползает на матрас, слыша лязг захлопнувшейся крепкой двери в подвал. — Что я наделал?..

***

По одному мы бесполезней По одному хуже, чем вместе

      Падме, цокнув языком, садится рядом Асокой на бордюр, протягивая ей тонкую сигаретку из серебряного портсигара.       Небо окончательно затягивает серым, а на остывающую землю начинает капать мелкий, противный дождь. Первый за эту осень, которая была слишком тёплой для этого города. — Мы найдём его… Это ещё не последнее место.       Асока молча закуривает, пуская дым в воздух. Падме тоже зажигает сигарету, растирая острые колени в облегающих чёрных джинсах. — Папа уже в бешенстве… Но я не хочу возвращаться домой без Энакина. — Асока, милая, оставайся у меня столько, сколько потребуется, ты ни капли не смущаешь меня.       Она наблюдает за Падме, такую необычно спокойную и домашнюю. В джинсах, свободной белой рубашке и длинными каштановыми волосами, собранными небрежным хвостиком, он совсем не напоминает преподавателя престижного вуза, владелицу собственного бизнеса, модель и известного инфлюенсера.       Сейчас она больше похожа на студенточку — такую же худенькую, чуть неуверенную в себе, но такую естественную без макияжа и блёсток, ставших уже привычной частью сухого образа. — Почему вы… — Асока заикнулась, видя, как Амидала в лёгкой обиде надувает губы, — почему ты всё ещё мне помогаешь?       Падме покуривает, чуть постукивая белыми кедами по земле в такт какой-то песенке в своей голове. — Ты напоминаешь мне мою младшую сестру, — улыбается её преподавательница, — и, кроме того, у меня давно не было настолько очаровательных первокурсниц в кураторстве.       Асока потирает шею, туша окурок о землю рядом. Падме каким-то удивительным образом передавала ей своё спокойствие через пару слов и прикосновений — неудивительно, что Энакин когда-то в неё влюбился.       Амидала легко поднимается на ноги, чуть отряхиваясь, и протягивает Асоке руку. Девочка хватается за неё, оказываясь рядом, и вдруг, не выдержав, обнимает преподавательницу, утыкаясь заплаканным лицом в её плечо. — Мне так страшно… — Шшш.       Тёплые женские руки касаются щёк Асоки, заботливо стирая солёные капли, а затем Падме улыбается ей так тепло-ярко, что холодный дождь уже не кажется таким холодным, а страх — не таким явным. — Мы найдём нашего Скайгая, Шпилька, — ухмыляется Падме, целуя её в лоб и заправляя спутанные белые волосы за аккуратные уши. Асока, всхлипнув, улыбается — то ли от тепла, то ли от щекочущих её чувствительную кожу длинных ногтей, — пошли, заберём Рекса и проверим ещё пару мест.       Новое прозвище придаёт Асоке уверенности, и она крепко держит Падме за руку, шагая к машине, припаркованной на краю мрачного двора.       Да. Они найдут. О б я з а т е л ь н о.

***

Мы крадём винил в магазине Оставляем следы губ на витрине

      Шестьдесят три… Шестьдесят четыре…       В голове играет «Космическая одиссея», но гула машин почему-то нет. Он видит Асоку рядом с собой — такую счастливую, такую похожую на себя.       Они в виниловом магазине — да, кажется, это он, её любимый магазинчик на пересечении центральных улиц, увешанный плакатами эмо-групп и открытый местным рокером-самоучкой.       Его девочка-пиздец крутит пластинку с Зигги Стардастом в руках, наблюдая, как красиво переливается лакированная обложка. — Спиздим? — одними губами спрашивает она. — Всё ради тебя, — вторит он её улыбке, подмигивая и подходя к патлатому консультанту, зависающему у прилавка.       Асока, ничуть не смущаясь, прячет пластинку под платье, и удаляется из бутика, притворившись, будто ничего не нашла.       Горе-продавец, закуривая косяк, предложенный Энакином и рассуждающий о том, как низко пала культура металла в наше время, даже не заметит её ухода. Да и вообще не вспомнит, что в магазинчике хоть кто-то был.       Когда Энакин, сдерживая смех, вернется к Асоке на улицу, та, накрасив губы яркой бордовой помадой, поцелует стекло на витрине, подписав той же помадой лаконичное: «REBEL REBEL».       Энакин, поцеловав сначала её, а потом и место рядом со следом её губ, поймёт, что ненавидит Боуи уже меньше.       Энакин, обернувшись на Асоку вновь, увидит, как её зажившие шрамы вновь начнут кровоточить, заливая тонкие руки и белое платье красным.       Энакин понимает: её нет.       Нет.

***

Едим счастливые билеты в трамвае Курим на кухне, почти засыпая

      Рекс, обычно сдержанный и по-юридически серьезный, напоминает сына сапожника, когда они выходят из очередного наркопритона, не находя и намёка на присутствия в нём Скайуокера. — Сколько я просил его бросить эту хуйню, — рычит второкурсник, пиная камни и отправляя их в полет куда-то в стену, — ну нет же, бля, Скайуокер у нас, как всегда, знает лучше. — Рекс… — предупреждающе начинает Падме, потирая от усталости глаза.       Асока же сдерживается от того, чтобы не закричать от бессилия — который день поисков, да всё впустую. Ни следа, ни намёка на то, чтобы Энакин после своего ухода из дома пошёл в какой-то притон — просто ничего. — Я позвоню Оби-Вану, спрошу, как у них дела с поисками, — говорит Амидала, набирая незамысловатые числа на айфоне, — Асока, будешь говорить с отцом?       Асока отрицательно качает головой, подходя к главе факультета и успокаивающе гладя его спину. — Ещё успею. Передавай им привет. — Обязательно.       Падме возвращается в машину, попивая кофе. Арту, которого они забрали из пустой квартиры, скулит в её ногах на переднем сидении, понимая, что очередной поиск хозяина не увенчался успехом.       Когда Падме дозванивается до Оби-Вана, Рекс резко выдыхает, сжимая руки Асоки на своей груди. — Рекстер… — тихо спрашивает Асока, чуть нахмурившись, — что случилось?       Капитан университетской команды по футболу дрожит всем телом, буквально сыпется на глазах от её вопроса, от её взгляда, от её прикосновения. — Знаешь, — начинает он тихо, — а ведь ты мне очень понравилась. Я хотел стать твоим тьютором, но профессор Кеноби настоял, чтобы это был Энакин. А я… А я всегда не мог с ним спорить. И вот опять, опять всё летит к чёрту из-за его тёмной стороны…       Асока отпускает его из объятий, разворачивая лицом к себе. Смуглый окрашенный блондин выглядит так, будто похоронил всю свою команду — но Асока не может его за это винить. — Рекс… Что ты имел в виду?       Рекс опускает взгляд золотых глаз, будто вспомнив что-то очень постыдное. — Капитан Рекс, ответьте мне прямо сейчас, — просит — нет — требует Тано, складывая руки на груди.       Не зря ведь она изучала людские эмоции в художественной школе и поступила на юриста. Она видела людей насквозь — в этом маленькая Тано была похожа на своего приемного отца. — Рекс, — повторяет она ещё более требовательно, — ответь.       Рекс кивает головой, грустно усмехаясь, смотрит на обеспокоенное, но строгое лицо Асоки, а затем всё-таки начинает говорить. — Незадолго после аварии и ухода в академ, Энакин позвонил мне и попросил сходить с ним в лес… Он… Асока, он тогда барыжил наркотиками. Серьезно барыжил. Едва ушёл с этого дела и чуть не втянул в это меня.       Асока слушает его удивлённо, но не поражённо до глубины души. В принципе, если человек употребляет, то начнёт и торговать. И это ведь было до встречи с ней, так? — Скажи мне, Рекс, — тихо спрашивает она, решившись, — когда мы с ним встретились, он перестал торговать, так? — Да, — кивает он, — практически сразу вышел из этого. Попросил, чтобы никто из наших не заказывал наркоту у некого Сидиуса. — Сидиуса? — Его работодатель, — Рекс, наконец-то отпустив руку Асоки, потирает шею, — мутный тип. Долго окутывал своей сетью город. Никто так и не мог его поймать, сколько бы жалоб ни катали. — Сидиус… — повторила Асока, пытаясь вспомнить, где же раньше слышала это имя. — А как прикрывался Энакин, каким именем?       Капитан, осознав, в каком направлении пошёл разговор, заметно оживляется.       Небо над ними наконец-то светлеет. — В… Вей, — Рекс беспокойно ходит вокруг неё, напрягая память. — Точно! Он назывался Вейдером!       Асока несдержанно улыбается, бросаясь Рексу в объятия и целуя его в шею. — Я поняла! — говорит она, — Рекс, я всё поняла!       Схватив кэпа за руку, Асока спешит к машине, где Падме, чуть разочарованная разговором с Оби-Ваном, ожидает их в дальнейший путь.       Она запрыгивает в машину, обнимая Арту, тут же перепрыгнувшего ей в ноги и счастливо высунувшего язык. — Мы ищём не Энакина Скайуокера, — поясняет беловолосая, отвечая на немой вопрос Амидалы, — нам нужен Вейдер.       Серебристая машина, жалобно скрипнув колёсами, практически взлетает с места, словно какой-то космический корабль.       Асока найдёт его, чтобы вместе возвращаться домой с пар, жуя счастливые трамвайные билеты.       Асока найдёт его, чтобы болтать всю ночь, прерываясь только на поцелуи и секс, а потом — на курение у окна рано-рано утром.       Асока найдёт его, чтобы делить одно одеяло на двоих в холодную зимнюю субботу.       Асока найдёт его, чтобы быть счастливой.       Асока его найдёт.

***

Романтика грустной России Я не такой, меня попросили

      Шестьдесят пять… Шестьдесят шесть…       Энакина водят в туалет два раза в день, избивают трижды, особенно уделяя внимание уже избитым местам, и кидают воду с сухарями в металлической миске, словно псине, а ещё — обкалывают его сильнейшими наркотиками, не давая ни закричать, ни позвать на помощь.       Лишь один вопрос остаётся актуальным: — Ты выдашь нам Куна?       Энакин, захлёбываясь от крови и желчи, хрипло смёется, вспоминая слова одного пришельца о том, что боли больше нет. — Идите нахуй, мрази.       Сидиус, всё ещё держась в тени, даёт знак своим ручным штурмовикам, и несколько кулаков оставляют свои следы на рёбрах Энакина, а затем — вкалывают в его истерзанную шею медпак.       Энакин теряет сознание, находится в состоянии полубреда, но цепляется лишь за один образ, чтобы не сойти с ума — образ бело-синий, солнечный… Такой родной.       Образ, в котором нет боли.       Энакин захлёбывается от крови, почему-то жалея лишь о том, что не увидит этот светлый образ снова.       Если бы он мог сказать ей сразу… Если бы он не врал…       Сознание уносит Энакина во тьму, где почему-то слышно пение мамы.       Где вообще никакой боли больше нет.

***

Опять сон с тобой оставил след Прости, я забыл, что тебя нет

      Во сне он видит её голубые глаза.       Её глаза полуприкрыты, и она смотрит на него с таким обожанием, что он не знает, чем же такое заслужил. Неужели так выглядит любовь? Что это вообще такое?       Она не знает, что ему это так нравится. Что он этим наслаждается. Что она смотрит так только на него — не на Лакса, блядь, Бонтери, не на Вентресс, не на катящего к ней старшекурсника Никса Оками.       Только на него. Она вся — для него.       О, Энакин, какой ты эгоистичный.       Её глаза действительно очень красивого голубого оттенка. Как он мог полюбить другой цвет?..       Она хихикает над его выражением лица, и Энакин понимает — её это забавляет. И плевать, что так было далеко не в первый раз.       Его светлая кожа резко контрастирует с её чуть смугловатой, отливающей оранжевым, с редкими пятнышками витилиго по телу и на лице, да белесыми шрамами, похожими на хищную боевую раскраску — жизнь ведь в своём роде тоже поле боя, так?       Запах от неё не похож ни на один из тех, что он знает. Это не дорогой парфюм Падме, не приторно-сладковатые духи Оби-Вана… Это похоже на переспелую клубнику, окунутую в мёд, он чуть горчит, но тут же сменяется сладостью… И Энакин не может остановиться.       Ему всегда всего было слишком мало.       Он обнимает её, притягивает к себе на колени, теряя любой контроль, теряя понимание происходящего. Есть только она — и он, но он не может сказать точно, где кончается её тело и начинается его. Он не знает, какое из двух бьющихся в бешеном ритме сердец принадлежит ему. Он переполняется этим запахом, улетая с ней куда-то далеко, в далёкую-далёкую Галактику, он слышит, как светлое пространство наполняется звуками и чувствами. Он не знает, чья привязанность красной нитью сжимает его сердце: его, её или их общее.       Он теряет себя и находит в ту же секунду, как слышит нежное «Эни» у своего уха.       Вдруг свет уходит, сменяясь непонятной кашей из образов, звуков и криков — стрельба, небольшой взрыв, вой полицейских сирен и скорой помощи.       Энакин моргает, смахивая кровавые слёзы, когда видит перед собой ангела.       Нет. Не кареглазого. — Ты здесь…       Ангела с голубыми глазами.

— Я никуда тебя не пускала, Скайгай.