Никогда не скажу — не посмею

Стильный и современный костюм, составляющим которого являлся темно ореховый пиджак безукоризненно сочетался с выполненными в точно таком же цвете брюками, заметно контрастирующими с кремовой нежностью легкой шёлковой майки и бежевыми классическими туфлями, которые открывали достаточной вид на привлекательную женскую ногу с виднеющимися тоненькими косточками и едва заметными венками на ней. На женщине было минимум украшений — только лишь один золотистый кулон, висящий на хрупкой и изящной шее и отвлекающий хоть какую-то толику внимания от тонких, выпирающих ключиц, что казались острее при каждом глубоком вздохе. Но и его было достаточно, ведь женщина никогда не любила излишества, нуждаясь лишь в чём-то невзрачном и до чёртиков простом. Рыжие, даже медные волосы, слегка волнистые и своевольные, свободно струились по спине доходя до уровня лопаток, их концы не отличались особой ровностью, однако их мягкости определённо можно было только позавидовать. Медная челка слегка приподнятая и удлинённая по бокам была безнадежно выпрямлена и поддавалась каждому дуновению ветра, она трепетала от каждого несильного сквозняка, при этом умудряясь не закрывать собой глаза хозяйки, которая все равно одним нарочитым выдохом заставляла пряди возвращаться в нужное положение. Это было один из тех редких дней, когда Имоджен действительно наносила на своё лицо чуть больше косметики, чем обычно и надевала свои лучшие наряды, однако в очередной раз убеждаясь, что ей нравилось больше смотреть на них, чем ощущать на самой себе. Женщине нравилась классика, ей нравилось все простое, но в то же время строгое и, вроде бы, невзрачное, но довольно привлекающее внимание своим изыском. И, несмотря на это, почти вся ее купленная одежда продолжала скучающе пылиться в шкафу, проигрывая обычным привычным для Имоджен джинсам и заурядным свитерам, отнюдь которыми она не была обделена. Быть может, дело было в том, что медицинский халат на Имоджен висел куда больше, чем на своей вешалке, а в клинике не было места показухе, поэтому и смысла наряжаться туда женщина тоже не видела. Или, возможно, для всех приобретённых ею вещей, что были явно не повседневными, не находилось того особенного дня, когда бы Имоджен хотела выглядеть лучшей копией себя. И сегодняшний день был как раз одним из тех, когда Имоджен хотела казаться невероятной, быть ею, но не для всех людей, к ее раздражению, даже не для самой себя, а для того человека, который, она не сомневалась, втайне наблюдал за ней. И это пугало, но не в той же мере, в которой женщина ощущала напряжение во всем своём теле, словно каждый ее электрон был накалён до предела. И все это из-за некоего азарта, непонятно откуда взявшегося интереса и задора, которые бы испытывал охотник на своей вылазке с целью поймать добычу, однако в этом случае не Имоджен решала, что будет потом, что она сделает, ведь не от ее решения зависело то, решит ли всё-таки «инициал» показать себя или так и будет скрываться от неё. Имоджен могла лишь спрашивать, задаваться вопросом, а что дальше? Она не знала, что будет дальше, потому что, быть может, это письмо было единственным и последним, а, может, это всё было лишь началом, но началом чего? В этом и был весь интерес. Павильонный зал, в котором они находились был совсем небольшим, однако он вполне отлично вмещал и то малое количество картин, что висели на отбелённых стенах. Их было действительно немного, меньше, чем людей, желающих окунуться и захлебнуться в мире искусства. Казалось, если бы эти полотна выставили на продажу, покупатели начали бы драться за приобретение подобного украшения для своей стены в квартире. Если поймать полную тишину, можно было бы услышать как характерно стучат каблуки ее туфель об облицованный мраморной плитой пол. Отовсюду слышались непрекращающиеся перешептывания, попытки отразить словами то, что углём было изображено на прежде идеально белых тканях. Наверное, ранее Имоджен могла назвать чёрный цвет лишь одним из способов выразить свою меланхолию, однако сейчас, смотря на все картины, что украшали собой будучи без них довольно пустой зал, который больше был похож на съёмочное помещение, женщина чувствовала не только угнетение, но и спокойствие, что порой ясно виделось ей в глазах изображённых людей. Она не понимала, как одним простым углём можно было так точно и, казалось бы, совершенно передать весь спектр людских чувств, так досконально выразить их черты лица, их морщинки, хранящих в себе всю боль и радость прошедших лет.  — Не думал, что помимо медицины ты увлекаешься ещё и искусством, — сказал Нолан, с хмурым от задумчивости лицом подошедший к очередному полотну, на котором он не видел ничего интересующего, ведь все они были для него не больше, чем искаженные копии настоящего. Да, несмотря на то, что парень много раз пытался что-то распознать, увидеть, он лишь через некоторое время понимал, что заставляет себя это делать, когда нужно было только чувствовать, а это было как раз тем, что по отношению к картинам у него точно не получалось. Искренне не понимая, почему Имоджен выбрала для встречи именно это место, парень лишь молча смирился, сдаваясь предпочтениям женщины, которая с приходом их сюда казалась ему слишком неестественной и неспокойной, словно была здесь по воле какого-то важного дела. — Не увлекаюсь, что странно, ни тем, ни другим, — не оборачиваясь на голос Нолана отозвалась женщина. — Тогда почему мы здесь? — немного утомленный эдакой экскурсией без должного сопровождения экскурсовода, парень не смог скрыть своего удивления, потому как теперь едва ли он мог найти ту причину, почему они сейчас находятся здесь. — Чтобы хотя бы на день ты забыл об учебниках по медицине, ведь мозгу иногда тоже нужно время для того, чтобы остыть. Нолану, жестоко и бескомпромиссно гоняемому своими же преподавателями в университете, было безусловно странно слышать от своего наставника разрешение на отдых. — Да, но не загружая его совсем другим. — Кто загружает? Разве я принуждала тебя учить или спрашивала тебя полные имена художников, их истории и даты написания их известнейших картин? — Ты можешь спросить, но я все равно не отвечу. И…мы же, очевидно, пришли на выставку, а не в музей и я, вроде бы как, пока что в состоянии запомнить имя одного художника. — Ты знаешь имя? — та в тот же момент обернулась на парня, непонятно откуда взявшаяся надежда в голосе Имоджен не могла быть не очевидной. — Разве, что инициал, — глухо ответил тот. — Нет, я про полное имя, ты знаешь его? — Нет, а должен? — Нет, просто…тебя совсем не смущает то, что здесь нет полного имени автора, только его роспись на каждой из картин? — Видимо, на то есть причины. Я думаю, если таковы предпочтения автора, то это его сугубо личное дело, ведь кто знает, может, там есть, что скрывать, поэтому он и не выставляет своё имя дабы его грязное белье не вывернули на всеобщее обозрение. Женщина украдкой посмотрела на него. — Думаешь, ему есть что скрывать? — Думаю, в любом случае его личная жизнь нас не касается. И даже, если бы я хотел, я не имею права предполагать что-либо, не только потому что строить основания исключительно по его написанным картинам по меньшей мере нелепо, но и потому что, скрыв своё имя, автор дал четко понять, что не хочет быть публичной личностью. — Но как же все эти картины? Разве он и так не выставляет себя огласке? — Свои творения, — Нолан покачал головой, чуть прикрыв глаза, — но не себя самого. Давая нам разрешение увидеть его произведениях, он лишь позволяет нам говорить о нем только как о творителе, даёт нам право увидеть происходящее у него в душе без права знания причины всего этого. — Но ведь то, что у него внутри и есть часть его самого, так как ты можешь сейчас утверждать о том, будто он не желает показывать себя, разве он не выворачивает на всеобщее обозрение самое ценное? — И ты права. Но все же подумай, ты ведь не знаешь, что конкретно вызвало у него такие чувства, ты лишь можешь испытать что-то подобное, ты не знаешь этого человека и не можешь предугадать все его действия, видение этих полотен даёт тебе лишь образное представление об этом человеке, не больше. Имоджен отвернулась, продолжая бесцельно и словно через стекло, показывающую стену, смотреть на картину, Нолан был прав и она никак не могла спорить с его словами. И только сейчас женщина, стыдя себя за сказанные слова, звучащие так, будто автор этих произведений вывернул себя на всеобщее обозрение, понимала, что все это было не так и он лишь позволил окружению понять его чувства, что было дано не каждому. Все эти картины были выражением художника самых его глубоких чувств, однако для тех, кто их созерцал они были всего-навсего тщетным поверхностным знанием о нем, о его виденье жизни. Имоджен стало вдруг интересно, его ей письма могли стать желанием этого человека рассказать женщине о себе больше, чем он позволял того остальным? А, если и так, чем же Имоджен заслужила подобное? Но даже с этой мыслью она в то же время понимала, что знала о нем только то, что тот сам же добровольно допускал, ведь у Имоджен в его жизнь не было никакой возможности забраться, ни по ее собственной воле, ни при ее отсутствии. — Что ты имела ввиду, когда сказала, будто не увлекаешься медициной? Разве человек, занимающийся каким-то делом почти всю свою жизнь не может быть им увлечен? — Повтори второй вопрос без его характерного знака и ты поймёшь, что может. Иногда у людей просто нет выбора. — У тебя не было выбора? Ты поэтому стала врачом? — Был. Просто я всегда отдавала себе отчёт в том, чем хочу заниматься, ведь связать себя медициной — значит наложить на себя определенную ответственность. Быть увлечённым в этой сфере слишком опасно, увлечённый человек порой излишне слеп и несерьёзен, чтобы выявить возможные ошибки, поэтому я вовремя дала себе понять, что нужно быть дальновидней и внимательней, вместо того, чтобы безрассудно сдаваться чувству окрылённости. — Но тебе не кажется, что заинтересованный в своём деле человек может быть намного способней того, кто относится к нему как к чему-то отягощающему? — Именно поэтому я научилась ощущать баланс между увлеченностью и ответственностью, как по мне именно так можно стать кем-то по-настоящему достойным того, чтобы тебя считали профессионалом, но не только потому что бейджик на твоей груди гласит о высоком статусе, а потому что в твоих глазах сквозит знание и ум. Но знаешь…важно не только то, о чем я сказала ранее, не менее важнее просто не перегореть, потому что хуже горячности может быть только полная потеря интереса. — Именно поэтому мы здесь? Ты хочешь, чтобы я не переусердствовал с практикой и теорией и не убил все своё неравнодушие? Имоджен улыбнулась, но не потому что Нолан был прав, а потому что ей не пришлось усердно находить ту единственную причину, по которой она затащила его сюда, а ведь в самом деле не эта странная забота о нем сподвигнула ее на это. Она лишь хотела научить его видеть баланс. Если быть честной, то не надо было долго считать, чтобы дойти до того количества, за которое за всю свою прожитую жизнь Имоджен чувствовала потребность в заботе, но не для самой себя, а для окружающих, ведь сама она забыла каково это, чувствовать чье-то искреннее внимание без каких-либо намеков на получение взаимовыгоды. А все потому что Имоджен слишком рано стала самостоятельной, слишком рано стала принимать взрослые решения, которые по сути не должны были касаться ее в столь раннем возрасте, однако причиной этому всему стало подростковое и ребяческое поведение ее матери, которая, все время жившая по одному серому графику, только в сорок лет поняла, что ещё не насладилась всеми ложными удовольствиями жизни, в которые так легко и просто нырнула с головой. Вечно приходя домой после очередной пьянки, проходящей у ее сомнительных дружков на вечеринках, ее мать по новой заводила свою излюбленную песню о том, как любит свою дочь, как гордится всеми ее успехами, как желает проводить с ней больше времени, однако после стольких лет Имоджен, уставшая слышать одно и то же почти каждый день, просто перестала слушать свою мать, по обычаю запираясь в своей комнате, и морщилась от тошноты, когда вновь представляла ее извечные слова, которые, может, и не были ложью, но были просто бесполезными, они только и делали, что приносили боль. Ее мать так гордилась тем, что воспитала такую ответственную дочь, а в это время Имоджен готова была и плакать, и смеяться, потому что знала, что едва ли та принимала участие в ее жизни после наступления тринадцати лет, тогда, когда забота так была важна для Имоджен. Ее мать так просто, так безосновательно и беспричинно взяла на себя всю похвалу, всю ответственность за то, что Имоджен выросла именно такой рассудительной и благоразумной, но это была далеко не ее заслуга. Порой Имоджен будучи ещё ребёнком чувствовала себя куда взрослее, чем была ее мать, а ведь та вела себя как непослушный, взбалмошный подросток, так кому как не Имоджен приходилось брать на себя все обязанности и ответственность за себя и свою жизнь? Конечно, в ее жизни так же присутствовал отец, но у того была другая семья и он вовсе не знал о том, что происходило в доме Форбс, потому что лишний раз девочка утаивала потребности, не желая вовлекать своего отца в прочие проблемы и, по ее мнению, ненужные ему хлопоты. И лишний раз Имоджен задавалась вопросом, каким чудом она смогла не оступиться и не провалиться в пропасть, сдаться бездельничеству и полной свободе в своей жизни? Конечно, ее мама была тем, кто изначально и, возможно, даже вовремя привил Имоджен привычку следовать своим планам, строить их, не уклоняюсь от своих настоящих желаний, но как просто было все это бросить, когда родительской заботы в нужный и переломный момент просто не стало? Теперь редко чувствуя потребность в заботе, Имоджен так же редко чувствовала необходимость дарить ее кому-то, точно так же в большинстве своём она не могла порой понять чувства других в тех или иных проблемах, Имоджен не знала почему, но она почти никогда не могла испытывать сострадания по отношению к тем людям, кто переживал тяжелое время, кто испытывал боль утраты. Она боялась, будто не умела сочувствовать, но это было не так, потому что Имоджен умела, но для неё это чувство словно было чем-то сложным и не для всех. Женщина думала, что быть может у неё психологическое расстройство, но в таком случае она бы не стала признавать, переживать из-за того, что не испытывает определенных эмоций. В случае тяжелых патологических расстройств люди не чувствуют своего отличия. Разглядев только одну стену с возможными на ней картинами, Имоджен плавно развернулась на своих каблуках в сторону противоположной стены, встречаясь с другими, не менее красивыми и цепляющими портретами. Они с Ноланом были здесь совсем недолго, не более получаса, однако это самое время Имоджен могла разделить на те минуты, когда она с благоговением разглядывала полотна на стенах, и на те, когда она наблюдала за посторонними людьми, медленно блуждая глазами по каждому человеку здесь, внимательно следила и пыталась предположить, кто мог оказаться «инициалом», кто мог оказаться зачинщиком этой выставки, но присутствовал в зале как обычное, интересующееся лицо. А присутствовал ли он здесь? Или наблюдал за всем этим через посредника, следил издалека, где его не увидит никто. Один раз, столкнувшись долгим взглядом с одним мужчиной, Имоджен почувствовала как кровь в ее жилах безнадежно застывает, но он был не тем, кто ей нужен, это женщина поняла, когда тот взял под руку другую даму в стильном платье. Порой Имоджен чувствовала, что сейчас обезумеет, потому что все кто находился в зале казались ей слишком подозрительными, в плоть до того, что даже чье-то непринужденное поднятие руки обращало на себя ее внимание. Имоджен нехотя перевела взгляд на картины и увидела то, чего не было прежде, чего она не видела изучая портреты до этого времени. «Я бы хотел сказать своей дочери о том, как люблю ее, но она мне не поверит», «я мечтаю наконец-то бросить ту работу, что удерживает меня уже несколько лет на одном месте», «я хочу покорить Эверест, но мне не хватает смелости», «я мечтаю сказать маме, что она не виновата, но уже поздно», — все эти надписи были заключены в мелкие кавычки и прикреплены к портретам тех людей, которые, очевидно, были авторами всех этих фраз, эдаких потайных желаний, которые художник пытался выразить в их чертах и взгляде. Имоджен подумала, мечтала ли она о чём-либо таком, чтобы иметь смысл увидеть своё желание под ее же портретом? И были ли эти портреты предназначены авторам этих слов? Имоджен хмурилась будучи сильно сосредоточенной. Этот автор не только писал портреты, он изображал чужие желания и потайные мечты. — Мисс Форбс? — Имоджен обернулась на женский голос, исходящий откуда-то со стороны. Эту девушку она видела и ранее, вероятней, та была ассистенткой или просто тем человеком, кто следил за представленным мероприятием, но ведь строгий костюм не мог быть показателем этого? Об этом просто шептало какое-то потайное предчувствие женщины, — можно вас? Не понимая, что от неё хотят, но почему-то подозревавшая приложенную к этой ситуации руку инициала, Имоджен чуть повернула свой корпус по направлению к шатенке, предоставляя той право говорить дальше, — меня просили передать вам кое-что, — буквально за секунду в ее руке появился сиреневый конверт, который заставил Имоджен покрыться мурашками и завибрировать от предвкушения и желания скорей вскрыть и прочесть записку, точно и без каких-либо сомнений предназначавшуюся ей. Однако, несмотря на то, что расширенные глаза были полны желания и нетерпеливости, рука лишь медленно и вежливо, учтиво потянулись за сиреневой бумагой, которая хранила слова, такие вдруг неожиданно ставшие значимыми для Имоджен. Коснувшись подушечками пальцев знакомой, чуть шершавой глади, женщина чуть ощупала листок, после чего раскрыла его, погружаясь в идеально разборчивый текст.

Не описать словами то, какие чувства меня переполняют от осознание того, что ты всё-таки пришла на мою выставку. Не думай, что от меня смогло утаиться то, как по особенному прекрасно ты выглядишь сегодня. А ведь для меня стало открытием то, что звезды способны спускаться на землю. Боюсь, будь я сейчас в зале, ты бы сразу узнала, кто есть я, ведь оторвать взгляд от тебя кажется просто невозможностью. Надеюсь, тебе нравится то, где ты находишься сейчас, то, что ты видишь, потому что для меня это действительно безумно важно, однако я даже не знаю почему. Очень давно один мужчина попросил меня написать для него картину с изображением его шестилетней дочери. И в процессе всей работы, он поведал мне о том, что в тот день увидится с ней впервые после продолжительных нескольких месяцев расставания, а все потому что его работа заключалась в перевозке груза на судне и он проводил большую часть своей жизни в море, далеко от земли. И чуть ли не с дрожью в голосе он говорил мне о том, как он был счастлив, когда почти каждый вечер его дочь звонила ему, всякий раз желая одного и того же: чтобы ее папа никогда больше не покидал их. Он дал мне ее фотографию, но едва ли она понадобилась мне. Рассказ этого мужчины помог мне куда больше, помог мне передать через глаза девочки всю грусть и надежду на то, что хотя бы в ее следующий день рождения ее папа окажется дома, а не вдали от него, как было всегда во все ее дни рождения. С того момента я изображаю самые глубокие мечты людей, их потайные желания, ведь именно они являются одним из способов узнать человека, увидеть его истинные чувства. Эти картины — это портреты тех людей, что добровольно согласились дать мне написать их, при этом поведав о своих мечтах, бывало, что совсем утопиях. И я даю им шанс увидеть себя со стороны, возможно, дабы кому-то дать толчок все изменить. Желаю тебе хорошего дня, Имоджен. Надеюсь, этот день оставит в твоей памяти светлый оттенок.

Чувствуя слабое покалывание в пальцах, Имоджен прикрыла глаза, стараясь скрыть свою улыбку, которая так легко касалась ее приоткрытых губ. Только сейчас женщина начала слышать посторонние голоса в зале, словно до этого ее ничего не трогало и тишина толстым куполом накрыла ее сознание. Взглядом Имоджен нашла девушку, что передала ей это письмо и целенаправленно пошла к ней, забыв про Нолана и вообще существование кого-либо. — У меня есть кое-что для того, кто написал эти картины, — выпалила она, вмиг обращая все, прежде отвлечённое внимание девушки на себя и замечая то, как брови той слегка приподнимаются, — мечта, я хочу, чтобы он написал мою мечту, — вполне серьезно говорила Имоджен, решившая покончить со всем этим, однако та лишь снисходительно улыбнулась, скрестив свои пальцы внизу живота, тем самым будто бы ставя границу между ними. — Не думаю, что это можно сделать, мисс. Имоджен была готова начать злиться, но пока что ее одолевало только слабое раздражение, ведь она не видела никаких проблем в том, чтобы та просто передала ее слова «инициалу». — Почему нет? Я что, прошу невыполнимую просьбу? Было видно, что девушка тушевалась и не знала, что ей отвечать на подобную некую нападку, которая так дерзко прозвучала со стороны закипающей женщины. Для Имоджен вдруг стало слишком очевидно то, что та и не ожидала с ее стороны подобных действий. Под слегка испуганный и непонимающий взгляд девушки она наспех достала из сумочки ручку и небольшой блокнот и, оторвав один лист, что-то написала на нем, после чего передала девушке, полагаясь на ее отзывчивость и гуманность. — Вот, передайте хотя бы это, прошу вас, — Имоджен держала записку, но та лишь недоверчиво поглядывала в сторону ее руки, пальцев между которых так слабо был зажат неприметный сложенный листок. Чуть осмелев из-за усталости от всей этой абсурдности ситуации, женщина произнесла: — Иначе можете передать тому, кто вас послал, что я никогда в жизни больше не прочту его писем. По вашей же вине, — так уверенно обманывала саму же себя, надеясь лишь на чудо, ведь она не могла точно знать, могли ли ее угрозы действительно подействовать. Имоджен внутренне заметила, что сомневалась в том, что сможет так легко проигнорировать письма. После ее слов девушка будто бы незамедлительно перехватила записку и с некоторым осадком на лице, но так ловко спрятала, завернула ее за манжет своего рукава. — Куда ты пропала? — Нолан был слегка обескуражен пропажей Имоджен, которая вдруг просто исчезла. Женщина кинула взгляд на то место, где прежде они стояли с девушкой, но той уже не было видно, словно она провалилась сквозь пол. — Встретила свою пациентку, — как ни в чем не бывало искренне улыбнулась Имоджен, посмотрев в глаза парню. *** Три стука словно застыли в воздухе, после того как оглушили царившую в кабинете полную тишину. — Можно? — темноволосая голова ассистентки едва показалась из-за двери. Она всегда вела себя так, будто ее начальству было не далеко до деспота и тирана, однако это было совсем не так, просто Самин всегда больше боялась того, у кого авторитет был выше ее собственного. — Что такое, Самин? — Мисс Форбс кое-что передала тебе, — голубые глаза, задумчиво смотрящие до этого в частично заштопанное окно, молниеносно и заинтересованно устремились в сторону девушки, после чего небольшой, сложенный клочок бумаги так осторожно и совсем неслышно коснулся дубовой поверхности стола. И как только дверь плотно закрылась, в кабинете послышался медленный шелест тонкой бумаги в сопровождении нервного биения пульса. «Моя мечта наконец увидеть того незнакомца, что шлёт мне анонимные письма уже почти вторую неделю», — едва ли разборчивым почерком было написано внутри записки.