Никогда не скажу — не посмею

«Сегодня прекрасный день, не так ли? Как думаешь, он достоин того, чтобы провести его в ближайшем парке, на скамье возле большого, ветвистого дерева с двумя кронами? Это было бы просто чудесно. И если всё-таки решишься, не забудь заглянуть в небольшой тайник под выпирающем корнем дерева. Там для тебя есть новое послание». Это было первое полученное Имоджен письмо, что лежало именно в её почтовом ящике, а не по обычаю на её же рабочем столе в клинике. Перешёптываться начали почти что все, вплоть до знакомой ей уборщицы, которая с загадочным и странновато усмехающимся лицом порой совсем не во время, а точнее не в своё время заходила в кабинет Имоджен с намерением обновить её почти что всегда опустошённую мусорку, стоявшую под столом. И как только Имоджен входила в холл, где её встречала Айрис, как обычно в приподнятом настроении, но с ехидной полуулыбкой на губах и лисьим взглядом, женщина понимала — сегодня её тоже ждёт преднамеренный подарок «инициала», который она обнаружит у себя на столе, как только войдёт в кабинет. Каждый раз он подкидывал ей что-то новое, все больше и больше удивляя, и Имоджен с трепетом принимала все его подарки, ожидая нового письма, потому что только оно хранило больше всего информации о её тайном поклоннике. Хотя тот явно досконально выбирал то, что говорить можно, а о чем Имоджен знать не стоит — в этом женщина была полностью уверена. Она думала, будто он просто боится из-за рода своей деятельности: быть может, «инициал» — это серийный убийца, находящийся в розыске, или наемный киллер, вот только с намерением её убить или завоевать сердце? Хотя, возможно, он просто спец агент, чья работа базировалась на тайном наблюдение за кем-то или вовсе за Имоджен, которой было бы смешно в таком случае, ведь скрывать ей было, кроме своего нижнего белья, буквально нечего. И только Лорен предполагала, что тот физически изувечен или просто уродлив в следствие чего и боится показать себя спустя продолжительное время, за которое Имоджен стала более нервной, чем была прежде. Не было смысла скрывать: она тоже думала о таком исходе событий и даже спрашивала себя, сможет ли встречаться с мужчиной, что прикован к инвалидному креслу? Но ответ, каким бы он не оказался, не заставил себя долго ждать. Честно говоря, он не был постыдным для самой Имоджен, которая абсолютно точно поняла для себя, что только из-за жалости её трудно будет удержать возле себя, а кем бы ни был её избранник — инвалидом или же просто вовсе не завидным красавцем, не имело значения для Имоджен, если бы она любила его. Вот только почему-то «инициал» все равно представлялся ей каким-то идеалом, словно сам Джеймс Бонд попутно с командованием военно-морского флота писал ей эти письма. Пускай это и звучало довольно глупо, но как раз подходило для того, чтобы рассмеяться и принять тот факт, что у него все равно в близком окружении были женщины гораздо выше её уровня, хотя Имоджен никогда не могла оценивать себя достойно. Никогда в письмах не прослеживалось ни слова о том, как выглядит тайный писатель, поэтому женщине оставалось полагаться лишь на своё воображение и всплывающие образы, фантазии, которые днём за днём укреплялись в ее голове. Сама мысль о том, что аноним — её тайный поклонник, как его называли все знакомые Имоджен, просто претила самой женщине. Почему-то она предполагала, что все это закончится так же скоро, как внезапно началось; почему-то ей больше верилось, что это шутка нежели чьё-то серьёзное желание добиться её таким самобытным способом. Она даже думала о том, что, быть может, это один из приколов её идиотов-коллег, которые в тайне, за ее спиной, решили поглумиться над терапевтом. Однако Имоджен сама не сильно верила в подобную догадку, потому что считала, что не была похожа на того человека, над которым можно посмеяться — вряд ли это кому-то было интересно, особенно если учесть то, что на работе она вела себя сдержанно и профессионально, слишком серьезно, чтобы кого-то ненароком спровоцировать. Правда, возможно, для кого-то посмотреть на реакцию такого, как она, человека, было достаточно интригующе. Тем более, будучи довольно догадливой, Имоджен считала, что правда сразу открылась бы ей, если «инициал» был бы кем-то из её окружения. Но даже несмотря на свою уверенность в преждевременном разоблачение, Имоджен все равно недели две анализировала каждого, с кем из своих коллег-мужчин хотя бы раз сталкивалась в клинике. Иной раз проходя венерологическое отделение, женщина размышляла о том, мог ли Том — рослый, темноволосый мужчина — быть ее таинственным поклонником. Он, в своё свободное время, достав чёрную гелевую ручку и сиреневый лист бумаги, который, скорее всего, лежал бы у него в ящике в столе, начал писать такие невероятные вещи, своими словами заставляя Имоджен чувствовать себя странно и как-то по-другому, особенно и желанно, неповторимо. Она думала нет, ведь Том был слишком неразговорчивым, но не потому что в его характере присутствовали такие черты как застенчивость, скромность и малообщительность, просто тот был всегда в самом себе, будто не вместе с командой, а поодаль от неё. Порой слишком занятой и зацикленный больше на своем деле, чем на коллегах, на которых от почти никогда и не смотрел. Казалось, тот, кто здесь работал, быть может, даже дольше него, мог ему просто не вспомниться и показаться новичком, у которого при надобности Том всегда снова спросит имя, хотя для всех у него и так была одна единственная кличка — «дружище», которая решала все его проблемы с запоминанием имён. Он не мог быть «инициалом» ещё и потому, что его взгляд, при столкновении с Имоджен, был слишком безучастным и мгновенным, не задерживающимся и попросту непричастным. Определенно точно он не мог быть тем, кто ей нужен. Пожимая руку Оливеру, старшему медбрату, женщина говорила себе: «у него слишком грубые руки для того, кто пишет картины», и хотя это утверждение было бредом, Имоджен неукоснительно придерживалась его. Почему-то ей казалось, что у того, кто пишет картины пальцы должны быть чуть тоньше и изящней, а руки Оливера ей казались, хоть и привлекательными, но довольно нелепыми и чрезмерно безвольными. «Его говор слишком прост и поверхностен, а качества, что были свойственны самовлюбленному альфонсу маловероятно принадлежат тому, кто пишет с таким преклонением», — думала она, после обмена нескольким фразами с заместителем главного гастроэнтеролога, когда тот вёл себя порой словно напыщенный петух, вызывая ту же тошноту, что и его врачебное оборудование. «Он, скорее, сделал бы выбор в пользу откровенности, чем стал писать письма», — кинула Имоджен взгляд в сторону Лукаса, который каждый раз удивлял её своим энтузиазмом, сочившимся даже спустя двенадцати часовой смены. Он всегда виделся ей на каком-то душевном подъёме, готовым на все, что только подвернётся под руку. Лукас был слишком открытым и не стал бы даже задумываться о том, чтобы вести с кем-то игру, вряд ли: он, вероятно, сказал бы всё напрямую. Они все не подходили под её собственное представление, каким должен быть её тайный аноним, а ведь Имоджен не могла сказать, что знала его, лишь по тем сведениям, что он давал ей в распоряжение. Женщина могла строить какие-то свои собственные предположения, но какова была вероятность того, что она права? И почему только Имоджен решила, будто тот, кто ей нужен находится в стенах клиники, что этот кто-то из её коллег? Хотя, быть может, потому что тогда это было бы куда легче, чем косо смотреть на каждого прохожего, подозревая неповинного человека в сокрытии — что женщина как раз и делала. Она чувствовала себя порой слишком нервозной и помешанной, одержимой со своей настойчивой мыслью о том, что тот находится всегда близи неё, словно призрак преследует, но не даёт в полной мере увидеть себя.

***

Имоджен стояла на лестничной площадке, пропитанной неприятным, но стойким запахом эдаких залежей, когда, казалось, от этого смрада было не то, чтобы трудно избавиться — его просто невозможно было вывести. Тот уже, вероятно, впитался в потрескавшиеся стены и кое-где побитый кафельный пол, в эту полу горящую и вместе с тем редко мигающую лампу, уже всю пыльную от незаинтересованности и бесхалатности людей по отношению к чему-то, что не так сильно трогает их, но может в любой момент сделать их жизни чуть комфортней. Но даже свет от этой едва работающей лампы, в силу своего желания поскорее узнать, что в письме, она не решилась променять на нормальный дневной, который, без всяких затруднений, сполна дал бы возможность изучить адресованное ей текстовое послание. И этот тяжелый запах стал для неё вдруг чем-то незаметным и полностью отсутствующим, и как будто бы вовсе заменился на аромат свежих апельсинов из той самой корзины с зелёным бантом, которую принеся домой две недели назад, Имоджен поставила на свой стеклянный стол. Тогда, стоя возле окна с чашкой ромашкового чая, примкнув к стене, она задумчиво наблюдала за ароматным напоминанием о скорейшем начале зимней поры. Сегодня был день проведения очередной конференции, но даже несмотря на то, что Имоджен не была ни её организатором, ни ведущим на ней, она все равно должна была присутствовать на порой столь отягощающем и скучном мероприятии в виде заинтересованного слушателя. Но в тоже же время, безумно тяжело было игнорировать это призывное чувство, зовущее Имоджен всё бросить и прислушаться к своему отчаянному порыву желания последовать словам письма. Марк бы точно этого не одобрил, более того, он и слушать бы не стал, так как и так был зол за то, что в тот раз, оставив лишь одно сообщение, Имоджен вместе с Ноланом исчезли, на самом деле, отправившись на выставку под предлогом разумного распределения его учебного времени и нужного получения необходимых для него знаний. Безусловно, Имоджен оставила вместо себя достойное в ее отсутсвие замещение, договорившись со старшим терапевтом одной местной клиники, но для её упрямого и своенравного начальника ничего не имело значения, узнай он о том, что она так просто, как ему казалось, пропустит свою смену. Да, женщина сама понимала: она уже второй раз пренебрегает своими обязанностями в пользу призывам «инициала», который все чаще заставлял ее выбиваться из своего поставленного графика при этом вынуждая Имоджен ощущать себя тревожно, но вместе с этим - как никогда спокойно. Она не понимала, как эти два чувства в ней могли найти возможность обоюдного согласия на спокойное, совместное существование. Однако тревогу она чувствовала только тогда, когда не думала о своих обязанностях, а Имоджен была слишком привыкшей к ним, чтобы перестать замечать их вовсе, поэтому, увы, беспокойство и внутреннюю озабоченность она ощущала куда чаще, чем сладкое умиротворение. И все же сейчас, стоя уже на пороге своей квартиры с погнутым по центру письмом в руках, Имоджен поглядывала на свой сотовый, думая и задаваясь вопросом: а что если она позвонит и откажется от сегодняшнего рабочего дня в пользу той скамьи и большого, ветвистого дерева, о котором гласили слова «инициала»? А о спрятанном послание в тайнике под корнем дерева она вообще думать не смела, тот и так безнадежно взывал её к себе. Как же она могла пренебречь им или частью своей работы? Единственное, что знала Имоджен — это то, что всю последующую конференцию она не сможет думать ни о чем другом, кроме неизвестного послания, лежащего и ждущего ее где-то в корнях дерева, при этом ее нога вряд ли вспомнит про покой и перестанет по велению нервов женщины беспорядочно трястись. Наверное, в надежде на то, что в скором времени все закончится и она сможет стремительно отправиться к тому месту, о котором значилось в письме. Имоджен набрала знакомый номер немного подрагивающими пальцами, после чего послышались характерные гудки — такие животрепещущие и наливающие волнением всё нутро женщины. Странно, но Имоджен никогда не прикладывала телефон к уху раньше того времени, пока на том конце не слышался чей-нибудь голос. — Привет, Лорен, — она слегка прикрыла рукой динамик, чтобы ее было отчётливей слышно, — ты же сегодня виделась с Марком? Тебе не показался он каким-то недовольным...или, может быть, раздражённым? — ответ «не больше, чем обычно» слегка развеселил женщину, хотя и определенно не сделал её положение значительно выигрышней. Как только Имоджен сбросила Лорен, после обсуждения всей сути существующей проблемы, женщина выбрала тот номер, которым, наверное, пользовалась реже всего и, если бы была возможность, она бы кинула его в чёрный список. — Здравствуй Марк. Я не могу сегодня поехать на конференцию, — она молчала, стоя в напряжении и с закрытыми глазами, не долго прежде, чем ответить снова: — Нет. Да, Марк, я понимаю, что я тогда не вышла на смену, но ты не можешь причитать мне тот случай ещё несколько лет. Каждый месяц там говорят одно и то же, тем более, я уже знаю, кто сможет пойти вместо меня, мне кажется, для него это будет полезным опытом, — женщина приложила руку ко лбу, когда подумала, будто сейчас вскипит как электрический чайник, — Нет. Что ему там делать? Пусть просто послушает оратора, он же только учится, ему не нужно будет там никого оперировать. Ладно. Я поняла. До встречи, — Имоджен сбросила звонок и приложила руки к задним карманам своих джинс, тяжко выдыхая.

***

«Я знаю, что ты бываешь часто занята. Поэтому и хочу дать тебе почувствовать себя свободной от твоих бесконечных и не заканчивающихся списков дел, которые отвлекают тебя от созерцания той прекрасной жизни, что окружает тебя каждый день. Имоджен сидела на той самой скамье, вдыхая утреннюю прохладу свежего воздуха, ещё не пропитавшегося всякой пылью и прочей душностью, которая определенно чувствовалась бы ей в большом зале наполненном врачами разных специальностей. Недалеко виднелось небольшое озеро, несколько заброшенное и даже забытое, но все ещё такое очаровывающе красивое для того, чтобы им любоваться со стороны. В его побережных уголках местами уже успела вырасти дикая трава и довольно внушительные камыши, что покачивались от каждого слабого дуновения ветра. Они и не думали останавливаться, продолжая лишь с каждой минутой незримо завладевать все большими участками озера. В этом парке было мало людей, но не потому что это место было всеми забыто: просто сейчас было утро понедельника и редко кому действительно удавалось выбраться из своей повседневной суеты в место, наполненное отсутствием полной озабоченности и всяких прочих тягот. Только, их остатки люди всё равно тяжким бременем хранили в своих головах, приносили их даже в это умиротворённое место, когда, казалось, что нужно было оставить всё за пределами этой обители великой безмятежности. И Имоджен точно также редко удавалось так просто сидеть, практически ни о чём не думая, лишь размышляя о чём-то простом, что не нагружало её мозг. Это было такой редкостью в её жизни. Посмотри вперёд. Ты видишь это? Ты видишь это самое поблескивающее озеро, в котором плавают прекрасные и такие грациозные лебеди, каждый раз так смешно перебирая своими лапками под мутной водой? А ведь они скоро улетят, подчинившись смене сезона и почувствовав нужду в том, чтобы ощутить не покидающее их тепло солнечных лучей. Также скоро замёрзнет и это озеро, гладь которого все ещё так завораживающе переливается, играя с сильно ослабшим сиянием солнца Только лишь частое щебетание птиц слышалось неподалёку. Кто-то из них только и делал, что прыгал с ветки на ветку, задевая и так едва державшуюся листву, и шурша кроной ветвей. Эти звуки природы было слушать куда приятней, чем громкий голос ведущего конференции и редкое перешептывание его слушателей, в числе которых, к счастью для Имоджен, не было ее имени. Она никогда не была против таких дней, но раньше они казались ей полностью бессмысленными. А ведь и в правду: в чём был толк просто так сидеть и наблюдать за всем, существующим вокруг помимо неё? В чём был смысл, вот так просто терять целый день и просиживать его на какой-то скамье, мечтая о чём-то, что, возможно, никогда не сбудется и размышлять о том, что точно будет завтра? А этот огромный дуб, что стоит справа от тебя был когда-то красивым символом лета., — именно под ним Имоджен нашла записку, — Он казался ещё больше, когда был заполнен цветущей зелёной листвой, ставшей сейчас, увы, почти полностью желтой и потерявшей всякую силу для того, чтобы держаться дальше и не падать. Имоджен стало интересно, как часто «инициал» сам приходит в это место, и приходит ли вообще? О чём думает и что шепчет ветру, уносящемуся его слова? Есть ли у нее, у Имоджен, шанс когда-нибудь встретиться с ним, а если и есть, то когда именно? Настанет ли тот день, когда таинственный писатель писем, наконец, снимет свой капюшон, скрывающего его личность, и покажется ей на глаза, потому что похоже у Имоджен нет никаких шансов узнать самой, кто является именно тем, кто ей нужен. Сидел ли он на этом месте, где на деревянных дощечках этой старой, однако всё равно такой же удобной скамьи, уже достаточно сильно потрескалась краска? О чём мечтал или, быть может, от чего бы пожелал навеки избавиться? Надеюсь, ты надела свой самый тёплый шарф, потому что погода хоть и прекрасная, однако она не забывает напоминать нам о том, что совсем скоро начнутся холода. Не знаю, как ты, но есть даже что-то особенное в том, чтобы ощутить всю эту безмятежную осеннюю прохладу. Наверное, потому что после неё можно зайти в одно тёплое кафе в ближайшем доме за углом и согреть себя большой чашкой какао с большим количеством зефира? Звон дверных колокольчиков известил все кафе о том, что у них новый посетитель, желающий согреться возле горячих батарей и выпить чашечку горячего напитка с ароматной и свежей выпечкой. Здесь было всего пару человек, не считая небогатого количеством персонала, однако даже они сполна смогли подарить этому заведению душевное тепло и доброжелательность, теперь так отчётливо витающих здесь. А какао здесь было действительно вкусным, оно напоминало Имоджен о ее детстве, ведь женщина не помнила, когда в последний раз пробовала его на вкус. Стоило признать здесь, или в нынешнее время, его начали готовить действительно куда вкуснее, чем, женщина помнила, оно было раньше. Но ведь...порой что-то нам может казаться таким идеальным, пока мы не встречаем что-либо получше. Здесь, в кафе, по видимому, интерьер был единственной вещью, что давалось владельцам нелегко: немного обшарпанные оранжевые диваны, расставленные так часто, как будто бы в этом кафе было просто не продохнуть от количество гостей, висящие над белыми столами лампы, казалось, больше годящиеся для освещения операционной палаты и кафельный пол, плиты которого напоминали шахматное поле. Всё по отдельности неплохое, но вместе такое не сочетающееся. Да, всё же есть что-то особенное в том, чтобы из тепла наблюдать за тем, как на улице прохладный ветер сдувает последние пожелтевшие листья с деревьев, ты так не считаешь? Как тебе это какао? Не слишком сладкое для тебя? Мне кажется, в этом заведении готовят самое вкусное какао в мире. Надеюсь, когда-нибудь ты разрешишь мне приготовить его тебе утром в постель. Имоджен закрыла глаза, откинувшись на спинку ярко-оранжевого дивана, она глубоко втянула носом воздух, подумав, что лишается чувств. Это было первое письмо, где прозвучало такое откровенное и смелое желание анонима, и Имоджен не знала, как должна была отреагировать на него. Как человек, не знающий ее, может писать такие вещи? Никогда в жизни ей не приносили завтраки в постель и вместе с этим женщина не видела ничего особенного в том, чтобы ждать этого от кого-либо, она и не ждала и, честно сказать, даже не хотела, но сейчас Имоджен не знала, что и ответить, словно была на распутье. Это был один из тех моментов, когда ей хотелось ответить, но она не могла, просто потому что не знала куда. Имоджен чувствовала себя почти впервые так — когда она не могла контролировать ситуацию, и как раз таки эта невозможность делала ее чуть ли не беспомощной, хотя, наверное, так оно и было.

***

— Чувствуешь это? — если честно, Имоджен чувствовала только то, какая сильная отдача от пневматического пистолета приходилась ей в руку. И если она из-за надетых защитных наушников не могла полностью и адекватно расслышать и оценить то, каким был звук от каждого выстрела, зато Имоджен могла отлично представить себе его силу. Ей казалось, что при каждом выстреле даже бетонный пол безнадежно дребезжал, — то чувство облегчения, когда ты попадаешь в голову? — для лучшей слышимости прокричала Эйприл, держащая руки с пистолетом выставленными вперёд. Имоджен слегка нахмурилась, но все же улыбнулась, игнорируя тот факт, что подобное заявление было слегка безумным, по крайней мере, звучало оно так, как будто было сказано безумцем. И сама она, если быть честной, попадала только в грудную клетку куклы и то, если ее соколиный глаз позволял ей хорошо прицелиться. — Боже, Эйприл, ты же работаешь психологом. Только не говори мне, что ты представляешь кого-то из своих клиентов? — Пока нет, но вместо того, чтобы мучаться из-за чужих проблем я лучше изувечу тренировочный манекен. Ты не представляешь, как тяжело пропускать чужие проблемы через себя, — она вдруг опустила огнестрельное оружие, посмотрев на застывшую Имоджен, и улыбнулась — так просто и понимающе, — хотя какого черта я говорю это детскому терапевту, — естественно та понимала её, и неужели Эйприл хотя бы на секунду могла в этом усомниться. Женщина сделала два, как ей представилось, решающих и тяжелых для неё выстрела в голову кукле, а затем с шумным выдохом опёрлась об оружейную стойку для прицела. Её голова опустилась, сдаваясь какой-то невидимой тяжести, которая словно камень давила ей на спину. — Сегодня у меня был очень тяжелый день, Имоджен, — да, безусловно, редко, когда она могла назвать свой день действительно легким, но сегодня он отличался своей громоздкостью от всех остальных. Прежде эта сложность заключалась лишь в том, что бывало Эйприл встречалась с очень замкнутыми людьми, к которым приходилось долго и кропотливо находить подход, а бывало, что приходящие люди и вовсе не желали помогать ни себе, ни уж тем более Эйприл. А что она могла сделать, когда клиент отказывался понимать, что ему нужна помощь, отказывался принимать тот факт, что у него, как и у всех, есть свои тараканы в голове, от которых можно избавиться — было бы желание? Они думают, будто войдя к ней в кабинет, Эйприл сама сможет, как сканер, определить их проблему и дать нужное решение, но так не бывало. Она — это не способ решения всех проблем, Эйприл могла лишь помочь кому-то в его желании избавиться от них и никак иначе. Всё-таки даже тяжесть запроса или сложность личности клиента не могла сравниться с той проблемой, когда сам пациент отказывается идти на контакт и не совсем понимает, что таким образом рубит себе все пути к нахождению решения. — Сегодня я разговаривала почти четыре часа с подростком, который решил будто его жизнь ему больше не нужна, понимаешь? Она посмотрела на Имоджен, внимательно слушающую её и, было видно, как угодно старающуюся войти в её положение, возможно, как-то понять, чтобы в будущем найти слова для поддержки. Эйприл усмехнулась, потому что ей было странно, что даже ей, психологу, порой нужна была помощь. — Что с ним произошло? — Это уже не важно. Важно лишь то, что я не смогла оказать ему нужную поддержку. Имоджен, я разговаривала с ним больше трёх часов и всё бестолку, я ничем ему не помогла! — она взялась двумя руками за голову, — да кто я вообще после этого? Как мне теперь жить с этим? — Но ведь ты и так помогла ему, чем могла. — Видимо, недостаточно. — Эйприл. Не вини себя за то, что тебе не по силам было исполнить. Ты же тоже человек, как бы ты не хотела, ты не можешь помочь всем. Если так случилось, что он совершил самоубийство, значит он все равно сделал бы это. Значит, всё уже было предрешено, и только время его бы уже точно не спасло. Человек не идёт просто так на самоубийство, Эйприл, к нему можно готовиться годами, накапливать всё в себе и не твоя вина в том, что всё накопившееся решило выплеснуться именно сегодня. Эйприл не верила в предрешенность, так же как и не верила в то, что судьбу нельзя было изменить и, честно говоря, Имоджен тоже отклонялась от этой теории, гласящей о том, что для всех уготовано своё собственное предназначение. Просто ей хотелось, чтобы Эйприл как можно меньше думала о том, чего уже нельзя было исправить. Она положила руку на плечо женщины, стараясь её утешить. Эйприл отстранилась первая. И хотя ей было все ещё тяжело, она не хотела давать чувству омраченности даже шанса на возможность полностью завладеть ею. — Ладно. Давай поговорим о тебе, — женщина сняла наушники, что прежде висели на её шее и прошла до бутылки воды, чтобы унять свой жар и сбить сильное биение сердца из-за переизбытка эмоций. В конце концов, она не знала, что говорить о случившемся будет так тяжело, хотя и просто так думать об этом было практически невыносимо и ничуть не легче, — как прошла конференция? Имоджен пожала плечами, освобождая себе место на маленьком диване для отдыха и в целом для прочих вещей, мешающихся во время тренировки. — Меня не было на ней. — Нет? — подняла на неё Эйприл удивленный взгляд голубых глаз, а Имоджен и не знала, что должна была ответить блондинке. Хотелось ли ей говорить, что причина её отсутствия была в том, что она последовала словам «инициала» и почти целый день отсидела в парке, а затем в стареньком заведение с чашкой какао? Но при этом она не могла не признать, этот день был одним из самых особенных в ее жизни. — Всё из-за нового письма, — та лишь усмехнулась. — О, ясное дело. И что на этот раз? — Ничего такого, — Эйприл, подняв одну бровь, вопросительно посмотрела на неё, было видно, что Имоджен и не ожидала от женщины больше вопросов, — в самом деле! — Она слегка смутилась. — Просто... я начинаю выбиваться из графика, а все потому, что иду на поводу у анонима. Точнее... просто не могу пренебречь тем, что он пишет. — Что ты чувствуешь к нему? — серьёзно спросила та. Эйприл присела возле Имоджен и так же уставилась вперёд. — Я не знаю. Как я могу что-то утверждать, основываясь лишь на письмах? Это все так сложно. Знаешь... да, я узнала многое о нём за эти прошедшие полтора месяца, — она грустно улыбнулась, — кроме того, что он любит апельсины и ассоциирует их с осенью, как ни странно, ему по душе уединённость и отвлечённость от общей суеты. Он внимательный и заботливый и, мне кажется, пытается видеть в этом мире только все самое лучшее. Порой у меня сдаётся такое ощущение, будто я знаю его больше чем кого-либо, но это не так, — Имоджен усмехнулась, наверное, даже в чём-то поражаясь своей глупости, — ведь я даже не знаю его имени. Эйприл взглянула на женщину слегка озадаченным и вместе с тем сожалеющим взглядом. — Что будешь делать? Имоджен посмотрела неё — вдруг так решительно и настроено на что-то, во что сама же не до конца верила. — Думаю, я просто перестану читать письма. В этом нет смысла, они...лишь заставляют меня делать вещи, меняющие мои планы, а я не уверена, что хочу этого. Я устала от всех этих вопросов. Безусловно, так будет проще.