Никогда не скажу — не посмею

Она и не думала, что будет так непросто. Но это «непросто» не было похоже на то, когда, например, трудно забраться в гору, потому что не хватает сил или же сложно из-за непривычки к характерным физическим действиям. Это «непросто» — не сравнимо с работой, сил на которую уже не оставалось и не было желания выполнять дальше, поэтому та наседала лишь тяжким грузом на спину. Оно не было физическим. Если бы Имоджен знала, что ей будет так тяжело морально. Тяжело сказать себе «нет» и заставить себя не только не проверять каждое утро почтовый ящик на наличие новых писем в нём, но, кроме того, ещё и сказать «нет» своим ожиданиям чего-то, в чём она не была уверенна; отказать тому, что так настойчиво звало и твердило ей, что нужно развернуться и достать письмо; наплевав на все принципы, заново окунуться в неизвестность, которая, как бы ей не хотелось это исправить, итак окружала её, не обещая покинуть вовсе. Имоджен думала: будто, если лишит себя возможности знать, о чём думает аноним, что пишет ей, то новые вопросы не настигнут её вновь. Вот только всё вышло наоборот и, как ей теперь казалось, только хуже. Каждый день был для неё некой борьбой с самой собой, и по сей день Имоджен усиленно вела её. С одной стороны, вроде бы, каждый день побеждая, но с другой — лишь проигрывая себе, ведь она понимала, что таким образом ей не далеко до полного сумасшествия. И победить себя, не сломив, казалось ей уже невозможным. Ей не нравилось чувство того, когда что-то так легко и очевидно обращало её внимание на себя, вытесняя прочие мысли, которые, может, и были определенно важнее, полезней и нужней, но они словно всё время лишь где-то витали на фоне настойчивых взываний и мольб. Правда, даже понимание этого и рядом не стояло с её внутренними, подсознательными желаниями. Неважно когда, то было: утром, днём или вечером, в прежде блаженный выходной день или же, наоборот, в неустанный рабочий. Имоджен чувствовала себя не собой, чего дотоле никогда не было. Вроде бы, она вернулась в свою прежнюю жизнь и всё должно снова следовать тому, что, по её мнению, было важно. Имоджен думала, что теперь она вновь свободна, а догадки перестанут посещать её голову, но всё оказалось лишь утопией — не прошло и пары дней, как её начало рвать неприятное чувство, словно существовала какая-то значительная проблема, тогда как на самом деле всё было в порядке, а эта, как Имоджен её назвала, проблема давала плоды лишь в её голове. Да, несравненно, на своей работе она нашла временный отдых, так как привычка направлять свой мозг на профессиональный лад всё ещё осталась, однако оставаться со своими мыслями для неё стало слишком тяжким бременем. А дома находиться было и вовсе невыносимо: она только и думала, как спуститься вниз и забрать письма. Наверное, заночевала бы на лестничной площадке, даже не удосужившись подняться в квартиру. Она спрашивала себя уже много раз: почему бы ей просто не взять и не прочесть письма? Но тогда, она понимала, начнётся всё заново и, кто знает, быть может, она привяжется к тому образу, что уже плотно засел в её голове, ещё крепче. Имоджен устала. Устала от той неизвестности, которая преследовала её каждый день, но при этом — сейчас ей было не легче, потому что хотя бы, получая письма, она ощущала, будто что-то новое ворвалось в её жизнь, а потом она сама же и лишила себя этого чувства. Словно ребёнок, которому начали давать соль, а потом отняли, сделав его жизнь снова безвкусной. Имоджен была как тот ребёнок, чья жизнь, до появления в ней соли, была приемлемой и даже наполненной вкусами... сейчас же она казалась пресной и какой-то не такой.

***

Имоджен уверенно вошла в хорошо освещенную палату, держа в руках амбулаторную карту пациента. Девочка и, по видимому, её мама слегка встрепенулись из-за слишком резко открытой двери. Женщина поставила для себя стул специально напротив ребёнка, чтобы будто бы лучше видеть и слышать его. Но, может, и для того, чтобы направить всё своё внимание на проблему и показать людям свою заинтересованность в ней. На самом деле так и было — войдя в кабинет, Имоджен оставила все свои личные проблемы за дверью. Она наклонилась ближе к ребёнку, сев на стул наоборот, так, что её предплечья полностью опёрлись о его спинку. — Ну привет, Лесли, дорогая, как твоё самочувствие? — она ещё раз украдкой кинула взгляд на карту с историей пациента дабы убедить себя в том, что там, кроме личных данных девочки, нет ничего интересного. Та лишь пожала плечами, продолжая, чуть исподлобья, смотреть на терапевта. Тогда женщина поняла, что для начала обращаться стоило к её матери. — Она потеряла сознание прямо на выступлении. Это было всего один раз, и всё же... — обеспокоенно объяснила женщина, и Имоджен отметила для себя, что если мать и переживала, то едва ли об этом могли сказать какие-либо внешние признаки: только изредка бегающие глаза и слегка натянутый голос. Имоджен обратила внимание на одежду девочки ещё, когда зашла. Без всяких сомнений, та была гимнасткой. Об этом просто кричало её чёрное боди на широких бретельках, с розовыми вставками по бокам. Имоджен внимательно пригляделась к девочке. Порой не нужно было углубляться в подробности, чтобы увидеть и так очевидное, а здесь, женщина поняла, всё лежит на поверхности. Она пробежалась взглядом по измученному лицу девочки, под глазами которой были темные, сильно заметные круги. — Лесли, скажи мне, ты часто отдыхаешь? — заботливо поинтересовалась Имоджен и направила всё своё внимание на ответ ребёнка, после того как сделала пару пометок на рабочем листе. Естественно, та промолчала, но не потому что боялась или что-то вроде того, а потому что, вероятно, и сама не знала, ведь порой Имоджен так же не могла ответить на вопрос, который задала сейчас шестилетнему ребёнку. — Хорошо, давай так: как часто ты занимаешься? Я знаю, гимнастки тратят очень много сил и много тренируются. Скажи, ты уже выступала где-нибудь? — Это так. Моя мама отвозит меня почти каждый день на тренировку после школы, а иногда, как сейчас, я занимаюсь со своим тренером, вместо уроков, потому что моё первое выступление пройдёт совсем скоро. Имоджен не хотела смотреть прямо на мать Лесли, поэтому взглянула в сторону её ног, чтобы хоть как-то уловить реакцию женщины на слова её дочери и, совершенно случайно, наткнувшись на похожий сиреневый цвет, в который были окрашены её туфли, невольно дала чувствам вновь овладеть своими мыслями. Имоджен, как ей показалось, слишком долго задержала глаза на чужой обуви и едва ли заставила себя снова поднять глаза на ребёнка, и улыбнуться ему, пускай даже как-то скомкано, нервно. — Я думаю, ничего страшного. Лесли, у тебя простое переутомление. Постарайся сегодня пораньше лечь спать и не перегружать себя, — она дотронулась до бледной руки девочки, чтобы как-то успокоить её, хотя она особо и не волновалась. Однако Имоджен предполагала, что Лесли, должно быть, было хоть и не слишком, но всё же ещё слегка страшно из-за потери сознания. — Пойми, победа зависит не только от того времени, которое ты отдаёшь тренировке, но и от отдыха, потому что только дав его в нужном количестве организму ты сможешь выступить в лучшем своём проявлении. — Хорошо. Спасибо, мисс Форбс, — Имоджен встала, пожелав Лесли удачи на соревнованиях, и, слегка сжав её ладонь, поспешила удалиться из кабинета. Дойдя до стойки регистратуры, Имоджен положила на неё амбулаторную карту, тяжело выдохнув, чем и привлекла копошащуюся в документах женщину. До того как Айрис посмотрела на неё, терапевт начала, хмурясь, оглядываться, словно только сейчас заметила, как в их холле было относительно темно, ведь те несколько ламп на потолках горели словно на половину своей силы. Обернувшись, она смогла разглядеть целую очередь из нескольких сидящих на скамьях и каталках, и просто стоящих где-то в сторонке людей, которые ждали своего часа на осмотр. Все они ожидали помощи, которую женщина могла бы им дать. Она не могла больше отвлекаться ни на что — ей нужно было помочь этим людям. — Что-нибудь серьёзное? — спросила Айрис, подметив, слегка озабоченный и вместе с тем задумчивый взгляд терапевта, которая сейчас, по началу, даже не обратила на неё внимание, а затем как не бывало улыбнулась. — Нет. На самом деле, даже наоборот: я могла бы взять что-нибудь посерьёзней. — Снова кто-то жалуется о том, что у него боли и просит обезболивающее? Имоджен вынужденно посмотрела на дежурную. Три месяца назад к ним поступил шестнадцатилетний подросток с плечом, пробитым пулей. Конечно, она спросила причину ранения и, если честно, саму Имоджен она интересовала куда больше, чем её внутреннего специалиста, который должен занести причину в специальный бланк. А всё потому, что парень выглядел так, будто жил в криминальном мире, хотя и был в целом безобидным, даже милым, и было несколько удивительно, что он пришёл именно в клинику, а не перебинтовал плечо где-нибудь на заброшенной стройке, не подумав даже о том, чтобы вытащить пулю из раны. Видимо, он всё-таки заботится о своём здоровье. Парень сказал ей, что они с отцом были на охоте, но она не знала, на сколько процентов можно было утверждать, что это правда. Имоджен выписала для него таблетки — обезболивающие — на основе опиоида, и это была её ошибка. С недавнего времени она определенно осознавала это. — Да, я должна была с самого начала прописать ему обычные витамины, выдав их за обезбол. — Думаешь, это бы сработало? Всё-таки действие этих двух препаратов в корне различаются. — Ты не представляешь как порой наш мозг умело может играть с нами, но и в то же время безоговорочно влиять. Ему нужно было увидеть лишь этикету, а всё остальное сделает за него его же убеждённость в том, что эти маленькие, жёлтые таблетки ему помогут, — Имоджен уже собиралась, уходить, но почему-то остановилась в последний момент. — Чтобы ты знала, недавно он возвращался за дополнительной третьей порцией и... — она улыбнулась, раскинув руки в стороны, — ...что сделаешь, когда к тебе добровольно приходят за получением витаминок. Это эффект плацебо, Айрис, — пятясь назад, женщина указательным пальцем постучала по своему виску и улыбнулась дежурной, усмехнувшейся и слегка помотавшей головой. Она наблюдала за тем, как терапевт, забрав с собой нового пациента, быстро затерялась в этом не заканчивающимся лабиринте фавна, состоящем из множества длинных, неровных коридоров и стеклянных дверей с раздвижными шторками изнутри.

***

Имоджен выходила из кабинета, сосредоточенно говоря с Лорен, ясно и должным образом объясняя той принцип её работы. — Положи его в стационарку, у него есть признаки пневмонии. Это надо проверить, — она остановилась, повернувшись к девушке, — возьми у Робинсона анализ крови и запиши его на рентгенограмму грудной клетки, а я пока отнесу образец мокроты в лабораторию, — вздохнула терапевт, — надеюсь, именно он определит возбудителя инфекции. Идя по коридору и попутно записывая все внешние признаки пневмонии в бланк, Имоджен случайно столкнулась с кем-то и выронила пробирку с анализом, которая, к её несчастью, покатилась прямо к ногам второго участника столкновения. — Ох, прошу прощения, — женщина увидела обаятельную улыбку напротив себя и ясные глаза, которые, похоже, и не собирались источать злость по отношению к ней за то, что главным виновником столкновения была именно она. — Это, кажется, Ваше, — мужчина, примерно тридцати лет, протянул ей пробирку, продолжая смотреть на Имоджен, которая, даже не улыбаясь, но все же и не сердясь, неловко приняла её. — Вообще-то, это скорее пациента, чем моё, но спасибо, — она стояла, словно всё ещё ожидая чего-то, что, как ей казалось, должно было точно произойти. Стоило признать, никогда раньше она не видела этого мужчину в их клинике и ей было, честно говоря, не очень то и интересна причина, по которой он находится здесь. Однако тот всё равно пошёл наперекор ее мыслям, протянув руку, вероятно, для того, чтобы представиться. — Тэд Уотерс. Лучше просто Тэд, — слегка подавшись в её сторону, он склонил голову набок. Имоджен слышала: собаки делают так, чтобы лучше слышать. Только женщина не совсем была уверена, что тоже самое подразумевалось в движениях этого мужчины, который был одет в их стандартную униформу, — а Вы, должно быть, мисс Форбс. Как только Имоджен хотела спросить, откуда этот незнакомец знает её имя, Тэд перебил её. И идею с бейджиком, висящим у неё на груди, она сразу отмела: та была безнадёжно прикрыта картой пациента. — Мы виделись с Вами в прошлом году на одной из конференций, — Имоджен всячески показала, что не помнит тот момент их единственной встречи, — её вёл один хирург, — кончено, она помнила, но не этого мужчину, а хирурга, у которого брали интервью и который, по совместительству, был ведущим. Он, наверное, был единственным, кто смог на подобном мероприятии заинтересовать её своими высказываниями и действительно важными советами, которыми Имоджен пользовалась и по сей день. — Меня перевели из больницы святого Михаила. Говорят, врачи здесь совсем не справляются, пропускают смены... — о, без всяких сомнений, он намекал на недавний инцидент, из которого индюк-Болдуин сделал глобальную проблему, якобы ту, что может погубить всё человечество. — Поэтому, как видите, по долгу службы и из-за большой любви к пациентам, да и к своим коллегам в целом, я с удовольствием поработаю здесь, меня даже на коленях умолять не пришлось, — все это он говорил со слащавой улыбкой, и если до этого этот тип казался Имоджен достаточно сообразительным мужчиной, то сейчас он начал жутко бесить её. Не справляются? Что это значит? Он что, супергерой, решивший с чего бы то ни было спасти их? Пусть катится к черту этот недосупермен в медицинских штанах. — А Вы точно сюда перевелись по долгу службы или Вас насильно перевели? Из-за избыточности вашей самоуверенности, — в зелёных глазах читался вызов и желание покорить: мистер Уотерс сразу рассмотрел это. А его последующая реакция в виде искреннего и заразительного смеха, и принятие им остроты со стороны терапевта, слегка удивила, даже непонятливо сказалась на Имоджен. — Это просто шутка, — он поднял обе руки, чтобы показать, что ничего против не имеет, однако Имоджен всё ещё продолжала хмуро смотреть на мужчину. — На самом деле, я переехал в место неподалеку отсюда и, если честно, уже успел набраться слухов о Вас. И... знаете что, я так и не понял: мне стоит верить мистеру Болдуину или все же Лорен, которая знает о Вас больше, чем, мне кажется, Вы сами о себе? Имоджен закатила глаза, не скрывая того факта, что ей всё же было отчасти смешно и забавно. Её гнев немного отступил, хотя неприятный осадок всё ещё призывал женщину быть осторожнее и внимательней в своих словах, действиях. Она поспешно направилась к своему кабинету, забыв о том, что шла в лабораторию, а тот, как один из нескольких нелепых интернов, решил последовать за ней, то и дело пытаясь успеть и вникнуть во все слова женщины. — Так вот почему у Вас сложилось такое превратное мнение. Не удивительно, если вы говорили с нашим главврачом. Конечно, это не моё дело, но я призываю Вас верить не всем словам нашего дорого уважаемого мистера Болдуина, потому как, видимо, этот человек слишком злопамятен и горд. — А Вы не боитесь, что я могу передать ему это? — она остановилась, снова поворачиваясь всем корпусом в сторону новоиспеченного коллеги, который вынуждал её дышать чаще, вдыхая, казалось бы, чуть прохладный, если не комнатный воздух, и выдыхать его полностью раскалённые потоки. Её щеки безнадёжно зарделись, как впрочем и всегда, когда Имоджен злилась, возбуждалась, пьянела или просто глубоко смущалась, что было редкостью. Она и сама порой не понимала, насколько была открытой книгой для остальных. — Снова шутка, мистер Уотерс? — Имоджен сделала ощутимый акцент на формальности, от которой мужчина ранее, очевидно, отказался, — или Вы решили наложить на наши, пока приемлемые, отношения большой и жирный крест? Можете рассказать, но поверьте, он и так знает всё, о чём я Вам только что сказала и о том, о чём я молчу. Пока молчу. Тот лишь прикрыл глаза, понимая с каким огнём связался и уже жалея о том, что начал знакомство именно с намерением показать своё остроумие. Теперь, похоже, он только и делал, что раздражал терапевта, а этого в его планах категорически не было. — У меня нет никакого превратного мнения о Вас, правда. Я не тот человек, который будет основываться на чужих словах или мыслях, я не поверю пока сам не увижу. — Как же Вам тяжело, должно быть, — усмехнулась Имоджен, — не поверите, пока не убедитесь сами? Неужели?... Вы знаете, — начала женщина, игриво сверкая глазами, — половина нашей жизни строится на слепых фактах. — Лишь поэтому моим родителям пришлось делать ДНК-тест, чтобы я поверил им, что они и в правду мои. Имоджен улыбнулась — искренне, весело, не понимая, почему именно. А ведь это было такой глупостью, которая, скорее всего, не вызвала бы ранее у неё даже усмешки. Но именно эта глупость смогла разрядить ощутимо накалившуюся обстановку между ними. — Кстати... говоря о «поверить». Я посмотрел на амбулаторную карту одной пациентки, Лесли Ньюмон, и решил самостоятельно снова опросить её. Не сочтите это за наглость, я доверяю Вам, ничего личного: врачи тоже могут порой ошибаться. Вы отметили причину потери сознания как переутомление, но всё не так просто, как казалось. У девочки была бессонница, Вы не спрашивали? — Это и было причиной? — нахмурилась Имоджен, продолжая внимательно слушать. — Её мать кормила дочь стероидами для того, чтобы та набрала нужную силу и вес, потому как изначально Лесли, по словам ее матери, была слишком худа и слаба для того, чтобы её приняли в набор. Да, безусловно, отчасти её сознание пострадало из-за переутомления, но бессонница, спровоцированная отрицательной реакцией ее организма на препараты, была главной причиной. Имоджен не знала, что ответить, потому просто открыла рот, словно рыба, не произнося и слова. Конечно, она была виновата: в её обязанностях было спросить пациентку о том, как она спит, что ест, чем дышит и с кем живет... А эти сиреневые туфли матери Лесли напрочь сбили всё обладание Имоджен, и даже не их она должна была обвинять сейчас, а саму себя, за то, что подвергла опасности жизнь маленькой девочки. Женщина прикрыла глаза, чувствуя как сожаление, вместе с виной, одним потоком накрывают её, как волна. Она могла поклясться, что даже слышала свой внутренний голос, который настойчиво обвинял её, заставляя Имоджен теряться и ощущать стыд, нежелание браться за что-либо вновь из-за боязни снова сделать что-то не так. А ведь это был ещё не самый страшный случай. Могла ли она быть уверенной, что в следующий раз не назначит пациенту антибиотики, на которые у того аллергия? Конечно, могла, иначе она не была бы сейчас врачом, но перенести всё это казалось невозможно. И даже её страховка, в которую она вложила огромные деньги, не давала ей какого-то успокоения, моральной защиты. Потому что от собственного обвинения никак нельзя было сбежать или уклониться. Имоджен не была слишком мягким человеком, потому что тогда для неё дорога в сферу медицины была бы закрыта. Она обязана была понимать и одновременно принимать тот факт, что может случиться что-то непоправимое и непреднамеренное, и идти дальше. Но при этом Имоджен должна была преждевременно сделать всё, чтобы это непоправимое не случилось. Когда-то, ещё будучи студенткой, она могла принимать всё близко к сердцу, но теперь это должно было быть одним лишь табу. И, как и полагалось, Имоджен научилась строить железную защиту: крепость, которая не даст ей сломаться из-за одной любой неудачи. Однако даже сейчас она всё ещё могла винить себя за самую мельчайшую ошибку, которая могла породить куда большую и уже неисправимую. Женщина редко ошибалась на работе, и сейчас очевидный промах слегка подбил её доверие к себе. Её ни капли не трогал и не расстраивал тот факт, что Тэд поправил её, скорее Имоджен разочаровала сама же себя, ведь этот недосмотр мог стоить жизни, пусть даже незнакомого для неё человека, но ценного для того, кто близок и любит его. Ни сказав больше и слова, женщина развернулась, зашагала прочь, даже не стараясь выглядеть гордо, но при этом не теряла своей прежней уверенности.

***

За весь рабочий день, который Имоджен провела практически бок о бок с Тэдом, женщина поняла: её первоначальное мнение о нём было больше, чем ошибочным. Ей казалось, будто она встретила гордого, высокомерного подлеца, который был бы не прочь примерить на себя роль подстилки, готовой блаженно удовлетворять прихоти своего начальника, чтобы в итоге выстроить себе очень даже неплохую дорогу в хорошее будущее. От такого Имоджен, безусловно, тошнило, если бы она пользовалась именно таким путём, обещавшим вознести её чуть ли не до правой руки главврача. Хотя, как ни странно, она и была ею, однако сам начальник вынуждал её верить в обратное. Тэд оказался совсем не тем, кем Имоджен представила его изначально. Эта самовлюблённость и, казалось бы, величавая самонадеянность были лишь очевидной уверенностью в себе, своих действиях. Он не был подлым, так же как и не был полным глупцом, безответственно относящимся к своей должной работе. Его сообразительность, умение быстро анализировать всплывающие проблемы и находить правильные решения заставляли Имоджен порой улыбаться, хотя и украдкой. Она поняла очень скоро: Тэд был превосходным врачом, и о том, что он добился своего положения каким-либо, по её мнению, унизительным способом, теперь не могло быть и речи. Имоджен словно почувствовала, что место специализированного врача Тэду досталось не просто так, и только за это она уже безмерно его уважала. Она не сказала бы, что они были похожи. Как люди — они были совершенно разные. Однако схожи они были как те, кто с изрядной ответственностью относился к своей работе. Их различие было только в том, что Тэд всегда выглядел тем, с кем можно было перекинуться шутками, при этом обсуждая план работы на целый день вперёд. Имоджен же, наоборот, может, и оценила бы попытку непринужденного общения с ней, но скорее, не придала бы этому особого значения, потому как женщина была слишком избирательна в отношении людей и редко кому удавалось действительно вовлечь её во что-то более, чем неформальный диалог. Она точно не знала и не могла быть до конца уверенной в том, какие черты характера или, быть может, какое поведение располагало её к кому-либо, вот только даже будучи незнакомой с человеком, Имоджен могла уже загодя к нему проникнуться. Тогда, стало быть, дело было в том, что именно ощущало её подсознание, и, как виделось, своему внутреннему чутью Имоджен доверяла значительно больше, так как едва ли в её жизни люди с дурными намерениями имели хоть какие-либо полномочия. И Тэд был одним из тех людей, кто без особых трудностей вызвал у Имоджен доверие к себе, но он даже и не знал, что это было одним из самых тяжёлых вещей. Почему-то именно в нём Имоджен почувствовала что-то схожее с ней. Быть может, это было тем, что им обоим дорога в медицину не была подсвечена факелами, не была заранее уготованной. Учеба никогда не давалась Имоджен легко. Некоторым достаточно было всего пару часов, чтобы уяснить какое-либо правило, запомнить его, а в последующем и удачно применить на практике. Ей же для этого нужно было дополнительное время: если не день, то даже пара. В её студенческое время, когда все покидали аудиторию, Имоджен оставалась дописывать свою работу, страдая и ругая себя за то, что так долго думает и рассуждает, отвлекается, как ей казалось, на всякие пустяки, и уделяет мало времени действительно важным моментам. Но отчасти именно из-за этого в итоге все её работы назывались успешным примером для остальных. Правда, даже тогда они не были самыми лучшими. Имоджен понимала: чтобы быть врачом ей нужно ещё долго совершенствовать себя и набираться опыта, нужной скорости, лишь бы потом не оплошать. Чтобы вникнуть во что-то, понять какую-либо неизвестную до этого ей сферу, Имоджен нужно было долго учиться, а это устраивало не всех, потому, как правило, некоторые ожидали при виде молодого, нового лица, что он быстро втянется в работу, сделав их собственную намного проще. И были лишь единицы тех, кто понимал, что Имоджен не тот человек, который быстро учится, а что той нужно было время для адаптации и заучивания всего основного. Сама она понимала это и каждый раз произносила про себя: «Хотите качественную работу? Тогда вам стоит набраться терпения». И Имоджен действительно делала свою работу качественной, почти что лучшей, чем была у кого-либо, в тайне вызывая у работодателей благодарность и облегчённые вздохи, вызванные тем, что они сделали правильный выбор и, если даже и усомнились в её способностях, то всего лишь раз. Но это всё в прошлом. Теперь же, проработав терапевтом уже около шести лет, она прочно стояла на своём месте и явно не собиралась его покидать.

***

Поднявшись на лифте на средний этаж, Имоджен вышла, позволив медсестре с каталкой и капельницей, в плотно сжатых руках, спокойно продолжить свой путь. Сегодняшний день был почти окончен, как и её смена. Ох, как счастливо Имоджен осознавала то, что в чьё-то ночное дежурство она будет спать, если, конечно, будет: в последнее время бессонница, кажется, была её искусной и самой главной любовницей. С полным воодушевления лицом, женщина открыла дверь своего кабинета, которая уже была привычно открыта, а не заперта на ключ, как это было прежде. Полуулыбка, до этого играющая на губах Имоджен, безнадёжно спала, сменившись шокированной гримасой и всем неверием во взгляде, сопутствуемым едва слышным полувздохом, когда женщина увидела удивленно застывшего Тэда. Он склонился над её столом, и только кончиками своих пальцев слабо прикасался к такому знакомому, трогающему её сердце, сиреневому листу, лежащему на столе.