Никогда не скажу — не посмею

Имоджен не знала, как так вышло, да и особо не помнила: словно всё было затемнено вуалью забвения. Знала и понимала только то, что проснувшись в чужой спальне, ощущала себя странно и так, как не ощущала себя никогда, когда ранее просыпалась с незнакомцем. Она так же не понимала, было ли это нормально, потому что женщина впервые осталась ночевать в чужой квартире, а не в своей собственной. Или же, наоборот, ненормально, поскольку подобное чувство не трогало её никогда до этого, но, быть может, сейчас всё и должно было быть несколько по другому? Потому как с ней был Тэд — тот, кто в некоторой степени, был ей знаком через письма. Но почему-то что-то ей настойчиво твердило о том, что всё должно было быть не так и её чувства, от которых она не могла сейчас отвязаться, так же обязаны были быть совсем иными. Сейчас Имоджен лежала на кровати, полностью отвернувшись от мужчины, и, честно говоря, совсем не желала поворачиваться к тому. Возможно, потому, что боялась встретиться с ним взглядами? Однако, она помнила, как кто-то ей сказал, что ощущение неудобства бывает правильным, в частности тогда, когда грядут, или уже существуют, большие перемены в жизни. И сейчас, возможно, Имоджен настигли эти самые перемены, поэтому она и испытывает всю эту отягощающую странность в себе и во всём том, что её окружает. Она не планировала, чтобы всё так быстро начиналось, но всё равно, как и всегда, вновь поддалась своим принципам. Хотя то, что она была на свидании с Тэдом вчера второй раз, было для неё чем-то новым и непривычным. Да, наверное, странно было сознавать то, что за свои двадцать девять лет она была на свиданиях не больше одного раза, да и те не заканчивались удачно: когда её интерес в собеседнике полностью пропадал, она просто молчала, смотря куда-то в сторону, но не на того, с кем пришла. Она не знала в чём была причина, но перед её глазами всегда почему-то всплывало всё то, сколько дел она могла бы сделать вместо того, чтобы сидеть тут и скучать. Те два вечера, проведённые с Тэдом, были чем-то, что было ново для неё и неожиданно. Впервые она на свидании смотрела на него, а не в графин с водой, поставленный официантом, казалось бы, только для того, чтобы она имела возможность следить за водой, постепенно убывающей и интересующей её куда больше, чем собеседник. Женщина думала, что найдя того, кто всё это время отправлял ей письма — всё изменится в её жизни. Но всё оказалось совсем не так. Или так, но Имоджен просто ещё не знает об этом, и всё ещё только начинается.. но — почему-то — женщине слабо верилось в это. Что-то ей подсказывало, что всё происходит как всегда, вот только чувства её были несколько иными, тревожащими её душу и сердце, заставляющими постоянно ощущать невидимое, и сильно ощутимое давление. А ведь она теперь не могла просто так сказать Тэду, что не может быть с ним больше, потому что так привыкла и по другому не может; не может сказать, что это была ошибка и бросить всё, ведь она всё ещё испытывала чувства к анониму, а значит и к нему тоже должна была чувствовать что-то. Не пожалеет ли она, если всё-таки скажет нет? Ведь отказаться всегда можно, а вернуть всё назад без последствий — не получится. Как-только Имоджен почувствовала движение позади себя, то непредумышленно напряглась, словно не хотела, чтобы тот просыпался, и вообще была не готова к этому. Но вот чужие руки обвивают её плечи, чуть сжимая, и женщина словно перестаёт дышать. Потому что боится, будто тот поймёт, что она не спит, и решит обсудить всё произошедшее между ними и в целом то, что было вчера, позавчера. Имоджен надеялась, что хотя бы не их совместное будущее, потому что тогда она точно сбежит. Её глаза раскрыты и она, сжав в ладони пододеяльник, лежит практически застывши, как человеческая статуя, не решаясь даже шелохнуться и подать виду, что хотя бы жива. Легкий поцелуй в щеку заставляет женщину вздрогнуть и тотчас покрыться мурашками. Ей казалось, будто она только сейчас так отчётливо ощущала раздражение от чужой щетины на своей коже. Вот только никогда её подобное не волновало. — Хэй? Я знаю, что ты не спишь, — Имоджен закрыла глаза, осознавая то, что была разоблачена, и, наконец, глубоко вздохнула, давая своим лёгким наполниться кислородом после длительного перерыва. Женщина вдруг подумала, что специально нагоняет на себя страх и внушает себе, будто всё ужасно. И поэтому чувство того, словно она сейчас взорвется, одолевало её, хотя всё было не так уж и плохо, если задуматься. По крайней мере, не так как она себе представляла. Заставив себя забыть обо всём на свете и начать наслаждаться только этим утром, Имоджен улыбнулась, потягиваясь словно кошка, переворачиваясь на другой бок так, будто очень долго ждала пробуждения мужчины и была просто счастлива. Имоджен не знала, хорошо ли было то, что сегодня их выходной, или рабочий день помог бы им побыстрей расстаться? Так, чтобы без надобности разговаривать о чём-то какое-то время, из-за боязни опоздать. — И давно ли? — Вообще-то, уже как полтора часа. Имоджен не хотелось врать, в этом она просто не видела смысла. Она поздно засыпала и всегда рано вставала: казалось, для неё около пяти часов сна было уже нормой и въевшейся привычкой, которая на самом деле, была некой привилегией. Ведь так она могла экономить уйму времени, не переживая за свои физиологические потребности. Женщина вдруг подумала о том, какая невероятная была бы жизнь, если бы люди не имели биологических потребностей: тогда бы, наверное, было ненамного, но всё же проще, и было бы время для чего-то действительно полезного, более важного. — Ух ты, мы легли поздно, — он ненадолго призадумался, улыбнувшись, — точнее рано. Но... ты ещё можешь поспать, пока я приготовлю завтрак или сбегаю в магазин за продуктами, потому что, если честно, я не ожидал, что у меня будут гости, — Имоджен представила как даёт себе пощечину за то, что Тэд даже не собирался с ней спать, а она вела себя как одержимая. А ведь это она поцеловала его первая, хотя тот, наверное, сделал это не раз в своих мыслях. Это Имоджен поняла по тому, как Тэд смотрел на неё весь прошлый вечер. — Я не хочу спать, — она чуть привстала, всё ещё зажимая руками одеяло, чтобы то прикрывало её наготу, — хочу посмотреть на то место, где ты работаешь. Что это, мастерская? Она прямо в доме или ты рисуешь где-то в другом месте? — Имоджен вдруг почувствовала огромное желание исследовать квартиру Тэда, залезть во все комнаты, обследовать их вдоль и поперёк. Ей почему-то казалось, что квартира творческого человека должна была быть очень интересной и полной новых впечатлений. Но тот, к её удивлению, лишь свободно рассмеялся, продолжая лежать и следить за любыми вспыхивающими эмоциями женщины. — Имоджен, я рисовал... — он задумался, чуть сдвинув брови к переносице, — ...наверное, ещё в старших классах. Даже не помню, когда это было. Женщина замерла, смотря на него и пытаясь понять, правду ли он говорит, что скрывает и о чем нагло лжёт, но тот, лишь недоумевающе отреагировал на странный взгляд Имоджен, который стал таким резко недоверчивым, а после таким осознанным и разочарованным, даже опечаленным. — Ты был у меня в кабинете с письмом... с сиреневым письмом, оно было... — ей казалось, будто если она скажет слово, то оно будет похоже больше на неразборчивый писк, но Имоджен, что странно, говорила как обычно. Вот только ей казалось, что её сердце тревожно вибрирует, а вместе с ним и вся она. — Я оставлял у тебя папку и сказал, чтобы ты посмотрела. Письмо было не моё, но да, я его прочёл, извини, если влез во что-то личное, — надо же, а он действительно не понимал, что происходило в жизни Имоджен и почему она сейчас так непонятно вела себя. Она, кажется, только сейчас начала понимать, почему чувствовала себя неправильно всё это время, женщина как будто бы была не на своём месте. Тэд был не тем, кто ей нужен. Но тогда кто? Имоджен была так раздавлена и унижена, она впервые почувствовала себя осквернённой и никчёмной для того, чтобы стараться продолжать что-то дальше, сейчас ей хотелось просто пропасть или очутиться в другом месте. — Ничего, всё хорошо, — конечно, в этот раз она определённо солгала. Имоджен не злилась на Тэда, поскольку тот не был виноват в том, что её мнение оказалось ошибочным. И в то же время она начала ненавидеть мужчину за то, что он был не тем, кого она хотела видеть. Она повыше натянула одеяло, почувствовав стыд за себя, чего почти никогда не было прежде. — Так... тогда ты можешь ещё поспать, пока я сбегаю за продуктами, — он собирался вскочить с кровати, но Имоджен вовремя остановила его. — Вообще-то, ничего не надо, я лучше пойду. Прости, если... Он просто уставился на неё, не понимая в чём дело. Если честно, он впервые слышал о том, что именно девушка сбегала утром, а не парень. — Послушай, если что-то не так, ты скажи мне. Если это всё для тебя в новинку, я пойму, только ты не переживай, я не хочу, чтобы кому-то из нас было неудобно. Пойми, я не требую ничего от тебя и если что-то идёт не так и тебе неловко или некомфортно, только скажи мне. Ты мне правда нравишься. Я бы не хотел ограничивать наши отношения парой свиданий и одной ночью, правда. Тэд был таким искренним и трогательным, что Имоджен просто не могла отказать ему или сказать что-то, что поставило бы точку в их отношениях, начало которым она добровольно и самостоятельно дала. Имоджен постаралась выдавить из себя такую улыбку, на которую только была способна, но та вышла тоскливой и совсем безрадостной, словно женщина раскаивалась о чем-то или сожалела. — Нет, всё в порядке. Просто у меня были кое-кие дела сегодня, и я должна приступить к ним уже очень скоро, — Тэд понимающе улыбнулся и, соглашаясь с ней, только кивнул, надеясь, что Имоджен не сбежит, ведь почему-то именно этого он сейчас боялся больше всего.

***

*** Имоджен сидела на той самой скамье, ощущая себя потерянной в этом мире. Вроде бы, всё было как прежде: она всё ещё была терапевтом; она всё ещё была свободной и жила в небольшой студии; её дела, записанные в жёлтый блокнот, всё ещё настойчиво взывали к ней. Но женщина не могла думать ни о чем другом, кроме как о ком-то, кто находился сейчас, возможно, где-то неподалёку от неё и, так же возможно, думал о ней. Она готова была кричать от горящего в ней желания найти анонима, мысли о котором Имоджен больше не могла выносить. Ей казалось, что она свихнётся, если получит ещё одно письмо. Этот человек, за письмами, в одно мгновение словно перекосил всю её жизнь. Хотя с другой стороны, он в тоже время вроде бы ничего и не изменил, кроме Имоджен, которая, казалось, была уже на грани нервного срыва. Сейчас эта пасмурная, осенняя погода с лихвой передавала её внутреннее настроение. Она очнулась только тогда, когда напротив неё показалась пара ног, закрывающая собой весь обзор на холодное озеро и опавшие листья, плавающие поверх водной глади. Имоджен подняла голову и встретилась с озабоченным лицом, принадлежащему Эйприл, которая так мягко улыбалась ей сейчас. Казалось, только она в данный момент могла её как-то утешить. — И долго ты здесь сидишь? — Имоджен позвонила ей буквально сразу после того как покинула квартиру Тэда. И как жаль, что та была занята, не смогла в тот же миг забрать женщину, поэтому Имоджен пришлось искать себе место для ожидания. И почему-то в голову ей не пришло никакое другое, кроме этого парка. И хотя сегодня впервые было по-настоящему холодно, женщина, что странно, вообще не ощущала зябкость, хотя её руки, нос и щеки, она уверена, были сильно покрасневшими, так как слегка покалывали и немели. — Я не знаю, — она могла просидеть здесь и двадцать минут, и тридцать, и целый час, а может и все два. Имоджен не была уверена, поскольку вообще не следила за временем и даже отчасти забыла про него. Эйприл потянула её за руку, побуждая встать и удивлённо ахнула, когда ощутила то, насколько сильно околели пальцы рыжеволосой. Она сняла кожаные перчатки со своих рук и надела их на холодные руки Имоджен. А та всяко отмахивалась и говорила, что всё в порядке, что она не чувствует холода; однако ощутив тёплый мех, женщина блаженно прикрыла глаза, словно её конечности, до этого полностью замершие, запихнули в горячую батарею. — Поехали, — Эйприл взяла её под руку и повела в сторону выхода, решив взять всю инициативу в свои руки, а Имоджен просто следовала за женщиной, словно была легко управляемым подобием марионетки. Они ехали совсем недолго, всего десять минут, а может, и того меньше. Имоджен помнила то, как, после тёплого салона джипа, её снова окутал холод, а после — вновь тепло чьей-то квартиры, которую она видела впервые, вероятно, принадлежавшую Эйприл и, если честно, такую подходящую своей хозяйке. Имоджен не особо разбиралась в интерьерных стилях, но стиль этой квартиры был максимально приближен к тому, о котором она хоть немного знала. Контемпорари — вот что она могла сказать, когда увидела всю гармоничность между мебелью и стенами, прочей атрибутикой, словно всё было создано друг для друга. Всё было в таких светлых тонах, придающих легкость и воздушность, что Форбс почувствовала себя легче, словно ей дали глотнуть свежего воздуха, после того как она побывала в месте скопления пыли. Её небольшая студия стократ отличалась от этой двухэтажной квартиры. В её собственной обители не было такой, казалось бы, только привезённой, ещё неиспользованной мебели, таких мягких ковров, светлых стен и больших окон, открывающих прекрасный вид на небольшой сад сделанный для того, чтобы прохожим было, где отдыхать. У неё не было белых плит под ногами, которые бы грели ступни в холодные зимние ночи. Пока Эйприл заваривала чай на кухне, совмещённой с гостиной, Имоджен медленно расхаживала по квартире, не заходя в закрытые комнаты, потому что не позволяла себе этого, хотя ей было интересно, что хранилось и, возможно, таилось за закрытыми дверями. Должно быть, целые стеллажи книг по психологии? А возможно действительно что-то ужасающее. Имоджен с интересом подошла к не работающему электрическому камину, на котором стояла фотография Эйприл и, вероятно, её брата. Женщина слабо коснулась кремовой деревянной рамы, чтобы получше рассмотреть людей на фото, и нахмурилась, потому как лицо брата Эйприл показалось ей смутно знакомым, словно она видела его уже не впервые и видела не на фотографии, а где-то в жизни. Ему на вид было лет шестнадцать, если не меньше, и тот, казалось, не выглядел каким-то больным, хотя Эйприл говорила, что Николас не самый здоровый человек. Но почему вдруг она решила, что это та болезнь, которую можно было увидеть с первого взгляда? Имоджен обратила внимание и на ёлку, что стояла в углу комнаты и ей стало интересно, была ли та с прошлого года или же Эйприл только недавно поставила её, решив уже сейчас начать готовиться в долгожданному Рождеству. Везде стояли свечи и, наверное, это именно от них исходил такой невероятный ванильный, сладковатый запах, щекочущий ноздри и призывающий стараться вдохнуть его в большом количестве, если не задохнуться в этом аромате вовсе. Вскоре характерный шум на кухне прекратился и из арки, соединяющей кухню и гостиную, показалась Эйприл с одной чашкой ароматного чая, которую она тут же передала женщине. Имоджен впервые видела такой голубой оттенок у чая и, честно сказать, его аромат просто кричал о невероятной пряности всего напитка. Она, наверное, слишком долго смотрела в кружку, поскольку блондинка даже решилась объяснить той, что было его содержимым. — Это голубая масала. Мед, молоко и индийские травы — больше ничего, — она следила за реакцией Имоджен, когда та сделала небольшой глоток, потому как чай, возможно, был для любителя специфичного. И была рада, когда женщина, чуть улыбнувшись, благодарно кивнула ей, — я пока переоденусь, если ты не против, а потом присоединюсь к тебе, — после этих слов Эйприл скрылась где-то на втором этаже. Имоджен, что странно, даже не почувствовала вину за то, что оторвала ту от собственной работы. Ей нужна была компания, а больше людей, кто мог ей дать её, женщина не знала. Кончено, она бы поняла, если бы Эйприл сказала, что занята, но та не сказала, поэтому и обвинять Имоджен в чём-то не было никакого резона. Разумеется, Лорен тоже была в счёт, но женщина ей не звонила и даже не думала об этом, потому как у той сегодня была смена, а у врачей, можно было сказать, клиенты были ежедневно и их нельзя было отменить, как например, могла бы сделать это блондинка. — Так что случилось такого, что ты ранним днём звонишь мне и говоришь, что хочешь встретиться? Не очень-то похоже на тебя, — похоже, Эйприл так интересовал этот вопрос, что она постаралась его озвучить где-то из глубины своей комнаты, которая при этом находилась на втором этаже и создавала между женщинами некую трудность в виде слышимости. Имоджен поднялась наверх, по лестнице, думая, что так они будут друг друга лучше слышать, хотя, если честно, она не знала, что отвечать, и едва ли подбирала слова. — Я... вчера виделась с Тэдом, — она прошла чуть дальше, начиная осматривать длинный коридор и стены в нём, что были увешаны различными пейзажами самых красивых и тщательно подобранных мест, — это было наше второе свидание и мы... так получилось, что мы переспали... — она толкнула дверь одной из комнат, что привлекала её больше всего и забыла то, о чём хотела рассказать Эйприл дальше. Она наткнулась на большой деревянный мольберт, заляпанный толстым слоем уже давно засохшей краски. Имоджен сделала два медленных и неуверенных шага внутрь, в то время как её глаза осматривали эту крохотную комнатку, заполненную крупными рулонами бумаги, свертками использованных пергаментов на металлическом стеллаже. Взгляд зелёных глаз боязливо пал на коробку с тюбиками красок. Она заметно ощутила, как её сердце начало биться что есть мочи, а ослабленные ноги подрагивать, словно грозились не выдержать и уронить Имоджен. Впрочем, она и так готова была потерять сознание от всех тех чувств, что огромной волной нахлынули на неё сейчас. Она оставила чашку чая на деревянном комоде, на котором лежали карандаши, клячка и прочая атрибутика, предназначавшаяся для рисования, и подошла к мольберту, на котором крепилась незаконченная картина. Имоджен с такой силой закусила внутреннюю сторону губы, что ей показалось, будто она почувствовала вкус железа на своём языке. Она и не заметила с какой силой дрожали её руки, когда постаралась прикоснуться пальцами к шероховатой поверхности листа, такой знакомой на ощупь и волнующей её сердце. Неожиданно, она поспешно направилась к длинным свёрткам листов и, торопясь, достала от туда тот, что первым попался к ней в руки. Имоджен раскрыла его и, стиснув зубы до боли, сглотнула, когда увидела подпись «Nico» в нижнем правом углу. Она не была готова верить в то, что стало вдруг таким очевидным и не опровергаемым. Её сердце неприятно сжалось в груди, а после с такой силой забилось, что Имоджен показалось, ей понадобится скорая помощь, иначе она просто умрёт здесь на месте. Ей казалось, будто она начинает задыхаться. И только скрипящий звук позади неё заставил женщину медленно обернуться и взглянуть в голубые глаза виновника того, что она испытывала все эти месяцы и конкретно сейчас. И, конечно, не ожидавшая того, что её раскроют, Эйприл, замерев, стояла со взглядом, полного испуга, и напрочь затаившимся дыханием. Она видела как от ненависти потемнели зелёные глаза и не могла вымолвить и слова, только смотрела, словно ожидала, что будет дальше и какими будут слова. Каким будет дальнейший ответ. — Так это ты? Ты присылала мне все эти письма? Все эти подарки и портреты? — в её голосе чувствовалась сталь, которая могла порезать кого угодно. Имоджен так хотелось услышать, что всё это не правда и что она просто ошиблась, но куда там? — Что будет, если я скажу да? — Эйприл уже не зачем было лгать, она была разоблачена и говорить, что Имоджен всё не так поняла — было просто нелепостью и полнейшим абсурдом. — Что будет? Что будет, Эйприл? Может, лучше ты объяснишь мне, для чего всё это делала? Это какая-то твоя шутка? Прикол? — Имоджен с ненавистью и всевозможным разочарованием смотрела в умоляющие, одновременно такие стойкие и готовые защищаться глаза, но она была непреклонна. Всё это время Эйприл просто обводила её вокруг пальца, насмехалась, играла с ней в непонятную игру без её согласия. — А ты разве не понимаешь? — огорчённо произнесла блондинка, нахмурившись и говоря так тихо, будто её мог ещё кто-то услышать. — Я не... я думала, мы подруги. — Прости, но я не хочу быть тебе просто другом, просто быть рядом, но не иметь возможности даже поцеловать тебя, — Эйприл случайно бросила взгляд на губы Имоджен, которые та захотела тут же спрятать от чужих, пытливых глаз. — Ты мне не безразлична и я чувствую к тебе больше, чем дружескую... — блондинка сделала один шаг к женщине, но та только отступила назад, стараясь держаться на расстоянии, словно Эйприл была чем-то заразна и неприятна ей. — Нет. Не говори. Пожалуйста, только замолчи. — Почему? Я тебе противна? — Да. Нет. Я не знаю, — Имоджен никак не могла определиться, — Эйприл, ну почему? Зачем ты мне говоришь всё это? — да, Имоджен хотела, чтобы та замолчала, на всю жизнь, лишила её возможности выслушивать всё это, но с другой стороны, она хотела знать всё. — Потому что я устала молчать. — Ты чертова эгоистка, Эйприл! — выкрикнула Имоджен, давясь собственными слюнями от испытываемого раздражения и отвращения. — Не называй меня так! По-твоему, я не имею права на свои чувства? — Имоджен просто хотелось смеяться, после подобных слов о чувствах, о который Эйприл так смело ей говорила. — Само собой, имеешь, но если ты знаешь, что они, возможно, заденут чьи-то чужие, то стоит молчать вовсе. Ты эгоистка, потому что даже не подумала о том, как я могу к этому отнестись, ты вот так просто взяла и выложила мне всё это, не думая даже о том, как я после этого буду себя чувствовать. Ты обременила меня никчёмными мыслями с расчетом на что? На что ты рассчитывала, о чём думала, когда писала мне? Думала, что мы сможем быть вместе? — Имоджен презрительно окинула её взглядом. — Этому не бывать, Эйприл. Мне претит даже одна мысль об этом. Я не намерена с тобой больше говорить, — она сорвалась с места и пошла к выходу с намерением покинуть это место, из-за нежелания теперь видеть этого человека. — Пожалуйста, не появляйся больше в моей жизни. Я не хочу видеть тебя, — Имоджен быстро прошла мимо Эйприл, оставляя лишь поток ветра после себя. Блондинка так и осталась стоять на прежнем месте: с закрытыми глазами, не смея шевельнуться. Она не могла передать то, как ей было больно от услышанного, словно это она была на месте манекена в клубе по стрельбе.

***

***

Этот день, наполненный последними тёплыми лучами солнца, был последним днём первого месяца осени, однако, если верить календарю Эйприл Джонсон — обновлением которого женщина так упорно пренебрегала — обязательный поход по магазинам за зимней одеждой можно было бы отложить ещё как минимум на три месяца вперёд, как впрочем и все прочие дела, ведь "холодный" сезон только наступил. Правда, дни шли быстрее, чем женщина успевала переворачивать листы календаря, и, как бы она не хотела, сегодня уже чувствовались первые отголоски наступившей осени, которая в свою очередь тоже немного запаздывала в этом году. Сегодня был её выходной, но даже в этот праздничный день женщина не смогла насладиться тёплыми объятиями своей кровати и забыть про время, распорядок дня; о планах, которыми она была обычно загружена. Однако утренний капучино ей всё же преподнёс один парень в кафе, в которое она заехала по пути, дабы взбодрить себя хоть чем-то и не дать настойчивому сну одолеть её прямо в дороге. Но даже несмотря на стакан кофе, в который блондинка попросила залить двойную порцию убийственного для неё эспрессо, не смог спасти её от той сонливости, одолевшую Эйприл во время большой пробки. Всю сегодняшнюю ночь она провела в своей мастерской, дорабатывая картину, и только понимание того, что свет, идущий из окна, намного лучше освещает её рабочее место, чем сама лампа, дал понять блондинке, что пора ложиться спать, иначе в последующий день кому-то придётся гудеть ей в ухо прямо из горна. И вот блондинка уже заезжала на территорию здания больницы, которое однако не было посещаемо Эйприл впервые, а уже стало ей привычно и знакомо. Женщина припарковалась в отведённой для платников зоне, просто потому что мест в бесплатной просто не осталось, а вставать на место для инвалидов было для неё просто аморальностью. Эйприл бесило то, что даже зная, где находится её брат, девушке приходилось отстаивать большую очередь в окно регистрации, чтобы отметиться. У неё создавалось такое впечатление, будто именно в её выходной день все решили выползти из своих домов, чтобы просто так ощутить чувство занятости и вечной нехватки времени. А ведь в любой другой день, она была уверена, не было бы таких пробок и очередей, словно количество людей на земле увеличилось вдвое. Хотя, быть может, дело было в том, что её выходной был именно в понедельник, как раз когда двери больницы были открыты для посетителей? Однако Джонсон всё равно считала всё это несправедливостью по отношению к ней. Она перенесла свой единственный выходной на будний день, чтобы наслаждаться тишиной города, но сделать это ей снова не удалось. Блондинка накинула белоснежный халат для посетителей и вошла в палату, в дверь которой предварительно постучала несколько раз, но даже не дождалась слов разрешения войти. Едва слышимое соприкосновение кедов с наверняка прохладным кафельным полом оглушил абсолютную тишину больничной палаты, в которой, казалось, не было никого живого. Однако парень, что лежал на койке с закрытыми глазами и умиротворенно дышал говорил совсем об обратном. Эйприл подозрительно улыбнулась, когда заметила, как едва ли уголки губ её брата стараются не дрогнуть и не растянуться в улыбке. Палата была темной из-за плотно задернутых жалюзей, не дающих свету поступать внутрь комнаты. Однако Эйприл быстро решила эту проблему, резко потянув за верёвку и пропуская солнечные лучи, которые сразу же попали парню на глаза, побуждая веки того неконтролируемо затрепетать. Женщина ещё несколько секунд, скрестив руки на груди, наблюдала за своим братом, пока тот, заядлый шутник, продолжал делать вид, будто лежит без сознания. Кажется, в прошлый раз они уже проходили подобное, но тогда Ник старался даже не дышать, и Эйприл смотрела на парня до тех пор, пока тот не покраснел, после чего не выдержал и резко вдохнул воздух, напрочь выдавая себя. Однако сейчас женщина хотела заставить его выдать себя более изощрённым способом: она просто облизнула свой большой палец и засунула его Нику в ухо. И, конечно, как Эйприл и ожидала, тот сразу же раскрыл глаза, начиная морщить лицо и выказывать всю омерзительность только что произошедшего. Блондинка только рассмеялась, после чего положила свою сумку на кожаное кресло, а после подошла к окну, чтобы понаблюдать из него за движением людей на улице. — Никогда так больше не делай! — предупредил её Николас и нажал на специальный пульт, который приподнял его верхнюю часть кровати для большего удобства. — Знаешь... твои старые приколы уже сошли на нет. Придумай что-нибудь новое, — пожаловалась женщина, говоря то ли серьёзно, то ли просто ради того, чтобы показать всю скучность последних шуток Ника, которыми тот периодически разыгрывал сестру. О, он разыгрывал её с устрашающей регулярностью, и даже порой не понимая, что его действия заходят за грань адекватного поведения. — Например? — он шутливо подняла брови, — хочу тебе напомнить, я даже с кровати встать не могу, мне бы лишний раз до пульта от телевизора дотянуться. Я уже не говорю о том, кто мне помогает ходить в туалет. По-моему мне уже не переиграть эту шутку жизни надо мной. — Тогда не унижайся ещё больше, братец, — Эйприл отвернулась от окна и подошла к небольшому комоду, в котором хранилась временная одежда Ника. Сегодня его должны были выписать из больницы, точнее уже выписали, а Эйприл оставалось лишь забрать Ника домой, вот только подумать об этом было куда легче, чем сделать. И именно сейчас блондинка понимала, что дома не приготовила абсолютно ничего ко дню выписки своего брата. А ведь в её голове действительно скрежетала мысль о том, чтобы устроить ему сюрприз или хотя бы приготовить праздничный стол к его приезду. Однако сейчас Эйприл понимала, что лучше она закажет доставку на дом, ведь это будет вкусно, к тому же довольно снизит шанс на мучительное отравление, да и добавит бал к общей безопасности. И несмотря на то, что женщина всё-таки немного утрировала, она считала, что курьер будет лучшей идеей в их ситуации, ведь он обеспечит их едой, не заставив даже слоняться около часа по супермаркету в поисках того, что понравится и Эйприл, и её любимому, дражайшему брату — а ведь их вкусы действительно различались очень сильно. Также она была уверена, что Николас сейчас сможет съесть даже ненавистный ему сельдерей только из-за того, что всю неделю питался постным рисом и овощами на пару, которые даже на вкус различить было сложно: они были абсолютно пресными. И Эйприл знала это не только потому, что Ник буквально каждый день звонил ей с намерением попросить тайно привести чего-то вкусного — или же хотя бы на крайняк более съестного — чем то, что подавали здесь. Она знала это и потому, что сама некогда пролежала несколько недель в клинике, когда лечила язву в желудке, полученную вследствие усердной учёбы, из-за которой Эйприл абсолютно забывала про еду и заполняла желудок лишь соком мятной, её излюбленной и в нынешнее время, жвачкой. Однако сейчас женщина усердно избегала последнюю, вспоминая те ужасные моменты и боли, которые она пережила. — У тебя же есть чемодан здесь, так ведь? И если есть, то, надеюсь, что он вместит все эти вещи. — Эйприл, здесь нет бутика, где бы я мог закупиться новыми шмотками, а эти вещи ты сама привезла мне. — И что, я смогла всё это запихнуть в тот клатч? Невероятно... — возможно, Эйприл собрала все эти вещи в порыве какого-то аффекта, потому что боялась, что у её брата чего-то будет не хватать. Только сейчас женщина точно понимала, что практически из всего этого ему вряд ли что-то действительно понадобилось, если только по собственной прихоти (а тот не был особо прихотлив). На самом деле, Эйприл в последнее время сильно не хватало брата, и хоть тот частенько раздражал её и бесил, особенно в её рабочее время, когда женщине нужна была полная концентрация и покой, и когда парень заходил к ней без разрешения в мастерскую — «просто, понаблюдать». Сегодняшний день, даже свой выходной, она могла и готова была предоставить полностью ему, хотя это чувство так же было ненадолго, потому как, Эйприл была уверена: она через некоторое время пожалеет, что забрала брата из клиники и даже, возможно, будет думать о том, как его туда вернуть. Чувствуя потребность в том, чтобы взглянуть на себя в зеркало и поправить волосы, убедится, что все в порядке, Эйприл вошла в уборную комнату, даже не удосужившись закрыть за собой дверь. — Ну что, ты готов к домашней работе, после больничного отдыха? Моя собственная работа не позволяла мне держать дом в такой идеальной чистоте, в которой я хотела бы его видеть... — когда Эйприл собиралась выходить, а заодно и договорить фразу для того, чтобы позаниматься своим любимым делом и в очередной раз поиздеваться над братом, и лишний раз поострить, она немного оторопевши застыла, не совсем принимая тот факт, что кроме них в палате так незаметно оказалась сотрудница клиники, которая очевидна слышала всё то, что Эйприл парой секунд ранее говорила. — Не то, чтобы я заставляла его в таком состоянии мыть полы... — постаралась оправдаться она, смотря на весело, однако все ещё довольно сдержанно улыбающуюся женщину. Эйприл не хотелось бы, чтобы кто-то подумал, будто она насильно заставляет инвалида убираться в её доме. Она не хотела никаких проблем, которых в целом и не было. — Ничего, — рассмеялась та, — я могу отличить юмор от серьезных намерений, — блондинка расслабленно выдохнула, хотя на самом деле она не особо и переживала, потому как не сложно было скинуть всё на некоторое недоразумение, к тому же её брат не выглядел так, будто был загнан в рабство. — Хорошо, а то я бы не хотела оправдываться перед социальной службой, — отшутилась она и, мимолетно усмехнувшись, поняла, что имеет желание представиться этой миловидной женщине, — мисс Джонсон, — протянула Эйприл руку, звякнув браслетом на руке, который оказался немного больше того размера, который она ожидала получить, когда заказывала аксессуар с доставкой. Женщина быстро перебросила свою папку и какой-то неизвестный лист в другую руку, чтобы затем пожать тонкую и изящную руку Джонсон. Она торопливо заправила непослушные рыжие локоны за ухо вместе с несколькими прядками своей, удлинённой по бокам, слегка непослушной чёлки, не замечая на себе взгляда голубых глаз, которые не то пристально разглядывали, не то просто, по привычке, следили за каждым движением стоящей напротив женщины, руководствуясь лишь свойственной Эйприл любознательностью. Она гадала, сколько ей было лет: та выглядела просто замечательно и на ней, казалось, не было ни толики маскирующей косметики. Можно было подумать, что их разделяло всего несколько лет, и только эти года не давали им права называться ровесницами. — Мисс Форбс. Приятно познакомиться с вами, — она засомневалась, — Вы... — Сестра Николаса, — быстро закончила за неё Эйприл, замечая то, как взгляд сотрудницы быстро скользнул в свою папку, заставляя веки чуть полузакрыться, а ресницы на них — слабо затрепетать. — Хорошо-о. Значит сегодня Вас выписывают, счастливчик? — улыбнулась ему девушка, после чего вновь посмотрела на лист, дабы убедиться в том, что, по последним взятым результатам, его действительно можно было отправлять домой и нет больше никакого смысла держать того в клинике. — А можно мне остаться ещё на несколько недель? — и мисс Форбс, и Эйприл непонимающе и вопросительно посмотрели на него, будто парень сказал нечто удивляющее, хотя так впрочем и было. Обычно, на своей практике, женщина получала только радостные возгласы или просто видела расслабление и тихое упоение в глазах пациентов, поэтому здесь немного удивилась и даже слегка напряглась, не зная, что ответить, когда Николас попросил дополнительные пару недель. Однако сотрудница быстро расслабилась и снисходительно улыбнулась, когда тот произнёс следующую фразу: — В противном случае я не выдержу, если останусь с ней наедине на долгое время, — Эйприл осуждающе посмотрела на брата. — К сожалению... — задумчивое выражение создало мимолетную тень на лице женщины, — хотя скорее к счастью, это не весомая причина, по которой можно оставить Вас здесь ещё хоть на день, — Эйприл с мисс Форбс мимолетно переглянулись. Блондинка по большей части из-за того, что почувствовала себя глупо, а женщина просто потому что ей было смешно. И та лукавость во взгляде, в её полуулыбке — невероятно очевидна. В какой-то момент сотрудница глубоко вздохнула и всполошилась, переводя взгляд с родственников на наручные часы. — Ну что ж... я думаю, Вас можно выписывать, если Вы себя хорошо чувствуете. Можете собирать вещи, а я побежала продолжать делать обход. Женщина уже уходила, когда Николас закрыл свой рот от сестры, будто бы это сделало его слова неслышными для неё. Он шёпотом, но так, чтобы до мисс Форбс дошёл смысл его слов, произнёс: «помогите», чем вызвал сдержанную улыбку женщины, в глазах которой поселились весёлые огоньки. По правде говоря, сегодня это была первая пара, которая смогла её развеселить и поднять настроение. Эйприл только и могла, что просто закатить глаза, после чего укоризненно метнуть взгляд в сторону брата. Женщина попрощалась, пожелав всего доброго, и быстро удалилась из палаты, оставляя за собой лишь нежный цитрусовый аромат. — Ну что, мы одни, теперь я смогу сделать из тебя инвалида другой сферы, — Ник насмешливо и вопросительно посмотрел на сестру, — оторву тебе язык, чтобы ты больше не болтал, — к сожалению Эйприл, едва ли отрезанный язык мог остановить Ника, а ведь тот, она была уверена, нашёл бы любой другой способ достать сестру и заставить её чувствовать себя неловко перед чужими людьми. — Правда? Повесишь его в рамочку и будешь любоваться? Эта непрошенная, совсем нежеланная картина, вмиг образовалась в голове Эйприл и она чуть поморщила лицо. О, порой её богатое воображение слишком сильно и откровенно проявляло себя, заставляя женщину временами стыдиться, а иногда испытывать отвращение, которое не покидало её ещё долгое время. — Твоим отвратительным языком? Ну уж нет, — не желая больше здесь оставаться, Эйприл достала чемодан для того, чтобы перевезти все вещи Ника из клиники обратно домой, — соберёшь сам или...? — она говорила вполне серьёзно, но такова была Эйприл: женщина всегда любила пошутить, и при этом ни разу её уголки губ не дрогнули бы в обещании даже тени улыбки. Только в глазах всегда пестрили насмешливые чертята. Эйприл с Ником безмолвно и продолжительное время смотрела друг на друга, а потом женщина, учтив его полувопросительный взгляд, принялась за дело. — Ладно, видимо, придётся снова мне... — тяжело выдохнула она, подумав «какая же досада». Все эти подшучивания, некие несерьёзные издёвки, были обыденностью во взаимоотношениях между Эйприл и Николасом, и при этом никогда никто не отказывал друг другу в поддержке. Всегда, когда между братом и сестрой происходил разлад, он не затягивался надолго. В какой-то степени, возможно, подсознательно, Эйприл было слишком скучно и непривычно находиться в одиночестве, без вечного болтания её брата, которым тот точно не обделял её. А Ник и не помнил, когда в последнее время на такой долгий срок отлучался от Эйприл, ведь всю его жизнь она в ней присутствовала, можно сказать, направляла его, поддерживала и помогала физически справляться с тем, с чем он не мог из-за своей врожденной особенности. Ещё до рождения все знали, что у ребёнка будут проблемы с ногами, и они были, однако никакое физическое увечье не могло даже и играть на одной ступеньке с той любовью и заботой, в которых парень жил, сколько себя помнил. И переезд Эйприл в Торонто не разделил его с сестрой, потому что они переехали вместе. А их родители не смогли сказать нет, отказать Нику ехать с сестрой, хотя огромное сомнение так заметно играло в их глазах. И всё же большое доверие к Эйприл, та видимость её высокой ответсвенности по отношению ко всему и странной успешности во всех её начинаниях, просто пересилили это колебание и нерешительность, сквозившие во всех их словах и вопросах. Безусловно, в Торонто Ник продолжил учёбу, и, как ни странно, ему не было тяжело начать здесь новую жизнь, возможно, потому, что он и не думал ни о чём таком, что омрачило бы её. Он был приятным, разговорчивым и довольно обаятельным парнем, поэтому ему не составило особого труда найти здесь новых друзей, а о прошлых он и так никогда не забывал. Они жили в Торонто совсем не много, ведь два года — это почти ничто, однако едва ли теперь Эйприл могла вспомнить о своей непримечательной жизни в Кливленде. Если честно, брось она этот город и снова переехав в новый: быть может, она не вспомнила бы про свою жизнь и в Торонто. Жизнь здесь от жизни на её родине отличалась только общим ландшафтом, по которому она, как ни странно, совсем не скучала, и местом работы, потому что здесь она нашла себя в сфере психологии. И эта работа была тем, чем Эйприл любила заниматься. Да, переезд не сильно изменил её жизнь, по крайней мере, не внутреннее мировосприятие и мироощущение, однако, если учесть то, что здесь Эйприл нашла работу, построила новую мастерскую для своего любимого дела, да и в целом сменила обстановку — а с ними и происходившие события — то всё изменилось намного больше, чем она только представляла себе.

***

Эйприл взглянула на брата, что умиротворённо дремал в своём кресле, прикрытый тёплым пледом, и улыбнулась, потому что понимала, как, наверное, хорошо после долгого нахождения в больнице вернуться домой. Комнату освещал лишь светящийся экран большого телевизора и свет от мнимого камина, который хоть и не грел, но был хорошим дополнением к общему интерьеру, создавал невероятный уют во всём доме. Весь вечер Эйприл просто не могла усидеть на месте, но сидела, потому как для Николаса было важно, чтобы она смотрела вместе с ним фильм и ела его любимую пиццу. Однако даже несмотря на то, что блондинка сидела здесь, на диване, её мысли были далеко и не зацикливались на прокручиваемом фильме. Как же хорошо было то, что Николас так им увлечён, что даже не спрашивал сестру о мелких деталях, поскольку он обычно любил так делать, словно она уже смотрела и знала, что будет в дальнейшем. Убедившись, что парень спит, Эйприл тихонько откинула покрывало со своих ног и направилась на второй этаж, в свою мастерскую, которая взывала к ней весь вечер. Она не понимала, в чём было дело и что так настойчиво бегало перед её глазами, что Эйприл решила воспроизвести этот неустойчивый образ в своей голове. По мере такого как она рисовала, перед ней открывался вид на одну незнакомку, которую она видела сегодня в клинике и которая так, очевидно, запомнилась ей, так въелась в сознание, что не могла покинуть Эйприл весь вечер. Женщина не знала, что именно привлекло её в ней: может, эти зелёные глаза, наполненные уверенностью в своих действиях и будущем; быть может, рыжие локоны, которых хотелось коснуться, ощутить мягкость и шелковистость; а, возможно, улыбка, которая словно стала неким даром для Эйприл, потому как была редка. Джонсон ничего не знала о женщине, но почему-то в миг так захотелось быть тем, кто станет значимым человеком в её жизни.