Никогда не скажу — не посмею

Под непрошеный плач неба женщина бежала по опустевшей и серой набережной, которая навевала на неё необычную атмосферу, побуждающую Имоджен думать о том, каким грустным и одновременно красивым мог бы быть мир без людей. С одной стороны, никогда не существовало бы жестокого насилия, измен и предательств; озёра всегда оставались бы чистыми, подвластными одной только природе, а свежие запахи — без сомнения оставались бы пропитанными уверенностью в следующем дне. С другой — в мире по сей день существовало столько невиданных красот, возведённых руками человека и до сих пор живущих только благодаря им. Человек был и есть величайшим божеством, по крайней мере, он таковым считался, но он же и остаётся губителем всего хорошего и плохого на этой бренной Земле. Имоджен не считала себя ни губителем, ни восхваляла себя до статуса создателя, она, можно было сказать, порой попросту чувствовала себя наблюдателем за всем, что происходило вокруг, словно за тем, что от неё не зависело. Ей почему-то так странно легко было осознавать, что не будь её, ничего бы практически не изменилось. Странно и, вроде бы, должно было быть горько, но Имоджен от этого только и чувствовала себя свободнее, ведь она не была окружена лишними обязательствами, к которым была попросту не готова. Наверное, если бы она имела привычку плакать, сегодняшняя погода была бы лучшим способом скрыть слёзы. Однако Имоджен даже не помнила, когда в последний раз давала слезам свободу. Должно быть, это было ещё тогда, когда она после статуса студента обрела звание врача первой квалификации и только начинала свою работу в стенах клиники, в которой работает и по сей день. Тогда она поняла, что за спиной больше не будет её преподавателей, которые смогут поддержать и, может, если не помочь, то хотя бы предать уверенности. Она осталась одна в окружении опытных врачей, которые, несмотря на её неопытность, относились к ней как к равной и не терпели ошибок. Может, с какой-то стороны это было жестоко, но Имоджен быстро осознала, что подобное отношение было полезно именно для неё, ведь теперь она была полностью самостоятельна и не зависела ни от начальника-мерзавца, ни от кого-либо ещё. И она была рада, что не давала лишнего повода Болдуину упрекать её, хотя тот всё равно находил причины, пусть даже самые глупые. Он сам это прекрасно понимал, однако продолжал искать эти причины, не делая их действительно значимыми. Чрезмерное хлюпанье кроссовок заставило Имоджен потерять связь с предыдущими мыслями и заострить своё внимание на той луже, в которую она наступила по своей же невнимательности. Ветер был холодным и порой даже не позволял женщине вздохнуть нужное количество кислорода, поскольку переменно бил в самое лицо. Имоджен подумала, что будет чудом, если она проснётся завтра без соплей и головной боли, с нежеланием жить и существовать как-либо дальше. Но даже мысль о возможной болезни не останавливала её от того, чтобы пробежать намеченные несколько километров и поставить галочку в своём излюбленном графике. Зато как приятно будет, вернувшись домой, принять горячий душ, а после надеть тёплые шерстяные носки и самый толстый свитер в комбинации с домашними штанами, которые у неё только были. Наверное, именно ради таких ощущений она бы просто так вышла на мороз в одной только футболке. Через громкую музыку, исходящую из её наушников, Имоджен смогла каким-то образом различить лай собаки, однако она не заостряла на постороннем голосе внимания до тех пор, пока на горизонте не показался возбужденный черно белый бордер-колли с высунутым на бок языком и мокрой от проливного дождя шерстью, которая сейчас так сильно прилипла к его телу. Женщина словно заведомо почувствовала запах мокрой собаки и внутренне скривилась. Сдаваясь какому-то внутреннему инстинкту, Имоджен, впервые почувствовавшая как у неё горит тело и легкие, сбавила темп, поскольку не хотела быть жертвой в случае, если пёс окажется агрессивным. Хотя едва ли она могла предположить подобное, потому как тот скорее был игрив и задорен, чем взбешён чем-то с её стороны. Наверно, пса привлекло то, что она бежала и он решил, будто, убегая, Имоджен таким образом всего лишь игралась с ним. Никогда у женщины не было психологических травм связанных с собаками, даже несмотря на то, что в детстве её один раз изрядно цепанул дедушкин пёс, из-за которого у Имоджен остался круглый, почти незаметный, шрамик под подбородком. Странно, но после той истории, хотя женщина и стала относиться настороженно к животным, что было как раз правильным решением с её стороны, она по-прежнему любила их и порой даже испытывала явное умиление по отношению к ним. Но конкретно сейчас ей не хотелось проверять пса на склонность к возможной враждебности, поэтому Имоджен практически перешла на шаг, наблюдая за стоящей и смотрящей прямо на неё колли. Вдруг собака резко сорвалась и заставила женщину на один краткий миг почувствовать скованность во всем теле и даже ожидание напасти, пока не пробежала мимо, побудив в конец остановившую Имоджен обернуться и снять наушники, которые не давали ей услышать пронзительный свист за спиной. Имоджен, чуть щурясь, смогла разглядеть позади себя шедшую женщину в серых спортивных брюках и чёрном укорочённом свитере с воротником, которая, по всему видимому, являлась хозяйкой напугавшей Имоджен собаки. Рыжеволосая наблюдала за развернувшейся перед ней картиной: пёс, со всех ног гнавший в сторону своей хозяйки, возбужденно обежал её, а затем послушно встал возле ног женщины, которая погладила своего компаньона по мокрой шерсти, а после устремила свой взгляд на почему-то застывшую в одной позе Имоджен, испытываемую лёгкое удивление и озадаченность, когда блондинка приветливо помахала ей рукой и направилась в её сторону. — Неожиданная встреча, — улыбнулась женщина, как только смогла подойти настолько, что её слова были уже различимы для Имоджен, — извините, если Шаман напугал Вас. Будьте уверены, он безобиднее божьей коровки, — та лишь продолжала безмолвно разглядывать женщину, находя её какой-то подозрительно знакомой для себя, однако так как подобное чувство посещало Имоджен отнюдь не редко, она решила не заострять на нём своего внимания. — Вы знали, что эти насекомые могут выпускать гемолимфу — ядовитое вещество, которое оставляет на коже ожоги? — вполне серьезно произнесла она, с едва различимыми икринками смеха в глазах, тогда как её губы были сложены в безнадёжную полосу, не давая даже шанса на появление и тени улыбки. Своим ответом она очевидно смутила блондинку, которая неловко поджала губы и вздохнула, но всё же улыбнулась. — Что ж. Вы испортили мне всё представление об этих хрупких существах. — Простите. Даже не было в мыслях. Имоджен обратила внимание на то, как влажные светлые локоны, выбившиеся из собранных в пучок волос незнакомки, прилипали к светлой, словно мраморной коже, в то время как её собственная, должно быть, была цветом схожей с окрасом помидора, ведь её лицо пылало, а легкие всё ещё никак не могли справиться с уже мало ощутимой отдышкой. И ей всё больше становилось неловко от того, что блондинка как будто бы сканировала её, не отпускала ни на секунду лицо Имоджен из виду, вероятно, забавляясь от такого потрепанного вида женщины. Хоть и всё небо до сих пор было в слезах, дождь, тем не менее, заметно сбавил свои обороты и стал больше похожим на обычную морось, чем на полноценный ливень. И всё же было немного странновато то, что они стояли сейчас под абсолютно открытым небом сдаваясь предпочтению стихии и полностью позволяя себе намокнуть. — Мне интересно, что сподвигнуло Вас выйти в такую погоду? На небе ни одного просвета, ветер дует сильными порывами, а Вы бегаете здесь, да ещё и в такое раннее время? Честно сказать, Имоджен практически всегда старалась обходить стороной вопросы незнакомцев, какими бы они не были. И сейчас делала тоже самое, даже несмотря на то, что вопрос, заданный блондинкой, был чисто из любопытства и он, скорее всего, не был причиной желания той как-то разузнать о её жизни. Хотя, наверное, будь это так, было бы по меньшей мере странно. Но блондинка выглядела абсолютно как тот человек, который просто решил завести непритязательный диалог, как если бы тот был между двумя покупателями в супермаркете на кассе или при выборе товара. — Могу спросить Вас о том же. Я на пробежке уже почти час, а Вы являетесь первым человеком, которого я встретила в парке. Та лишь на миг бросила взгляд на своего пса, который всё это время не мог устоять на месте и часто крутился возле ног хозяйки, словно думая о том, позволено ли ему было отойти от неё? Однако он не решался этого сделать, и поэтому не мог совладать со своими собственными желаниями, не мог убежать вопреки наказу, должно быть, самого доверяемого для него существа на этой Земле. В руках блондинки был скручен в рулетку толстый, длинный поводок, который, скорее, в какой-то степени служил для женщины антистрессом, потому как та постоянно болтала его концом из стороны в сторону. — Шаману нет дела до погоды: он может заставить меня выйти даже в грозу и метель, поскольку уже привык к такому режиму. Честно говоря, я не слишком рада вставать в такое ранее время, но Шаман — другое дело, он для меня как будильник, который в любом случае не проигнорируешь, поскольку его даже не выключить, — она усмехнулась, словно в некоторой степени сожалея об этом, — но знаете, он именно тот, кто заставляет меня не лениться по утрам. — Интересное имя. Шаман. Назвали просто так или была причина? Обе женщины не заметили, как медленной походкой направились по правому крылу набережной, что вела в самый центр парка, откуда до выхода была прямая дорога. Они размеренно и вдумчиво шли по асфальтной дороге, по левую сторону от которой находился лесопарк, а по правую — песок, омываемый водами холодного залива. Такого одинокого и грозного в это время. — Он всегда чувствует, когда мне плохо и каждый раз не отходит от меня, пока не убедится, что я в порядке. Он чувствует то, что творится у меня в душе и, находясь рядом, каким-то образом делает легче. Не знаю, порой мне кажется, что он тот, кто связывает высшие силы с нашим миром, поскольку я не могу больше дать определения тому, почему Шаман может ощущать человеческие чувства даже, если тот не подаёт и малейшего виду. Я не знаю причины тому, почему животные могут порой предсказывать, — она вдруг замолчала и усмехнулась так, словно подумала, что говорит полную чушь, и Имоджен в тот момент понимала её. Конечно, блондинка совсем не знала её и с чего бы она могла быть уверенной, что она вот так просто не назовёт её сумасшедшей, считающую собакой неким порталом, связывающих мир духов и тот, что был более приземлённым. Но Имоджен не стала бы этого делать, не потому что верила и думала абсолютно также — поскольку в действительности считала, что животные просто опираются на своё внутреннее чутьё и инстинкты, на какую-то свою собственную интуицию — а потому что понимала, что каждый имел право на собственное виденье чего-либо в жизни. Ведь для какого-то даже та самая картина «Сатурн, пожирающий своего сына» может казаться ужасающей, а для кого-то справедливым решением Кроноса по отношению ко всем своим рождённым детям, ведь тот просто не хотел быть когда-то свергнут ими. — Не важно, во что верите Вы или я, или тот мужчина, только что проехавший на велосипеде. Это всё не важно, если вера во что-то помогает нам окрепнуть морально или физически. Что нам ещё остаётся, кроме как верить в то, что мы не способны как-либо доказать или опровергнуть? Почему нет, если нам от этого будет только проще жить? Жизнь и без того тяжела, а вера и надежда порой становятся единственной отрадой. Незнакомка как-то странно посмотрела неё, как будто бы с легкой ноткой благодарности в глазах, и просто промолчала. Ей нравилась эта черта рациональности в голосе рыжеволосой, которая показалась ей в какой-то степени безнадёжной реалисткой, в то время как сама она была порой склонна к мечтаниям. Только сейчас она заметила, что дождь прекратился полностью, однако он не обещал, что в скором времени не вернётся, потому как, если посмотреть на небо, можно было заметить, как всё светлое пространство заполонили темные, непроглядные тучи. — Простите, — блондинка улыбнулась, мимолетно глянув в сторону Имоджен, — я до сих пор не знаю Вашего имени. — Имоджен. — Эйприл, — слегка кивнула она, взаимно представившись, после чего устремила свой задумчивый взгляд вперёд.

***

Имоджен знала, что бывали люди, топящие свое горе и одиночество в алкоголе и не понимающие, что вместо того, чтобы пережить неудачу, так называемую "чёрную полосу", они лишь растягивали её колкость и болезненный эффект, который готов был захлестнуть страдающего с головой как только та будет трезвой. Она также знала, что бывали те, кто попросту погружался в себя, забывая про своих близких и про весь мир напрочь, поскольку с одной стороны, испытываемая боль заставляла их быть более равнодушными к проблемам других и подавляла отголоски иных чувств, с другой — эта боль приносила им некое странное удовольствие и повод пожалеть себя, почувствовать жертвой и нуждающимся в чужом внимании и заботе. Да, Имоджен подозревала, что были и те, кто затмевал своё уныние посредством сострадания и сочувствия других людей, упивались их беспокойством по отношению к себе, и можно было лишь спрашивать себя: а правда им было плохо или же такие люди желали лишь явный излишек внимания? Имоджен не чувствовала ни горечи, ни потребности в чьём-либо внимании, ни уж точно в пьянящем алкоголе, и никакое ощущение одиночества не тяготило её будней, кроме одной только утери, словно она упустила действительно что-то ценное в своей жизни и по чему она уже так безмерно тоскует. Женщина находила свою отраду в природе и нахождении себя возле людей, которые точно не отступятся от неё, никогда не осудят, хотя, возможно, это было только её убеждением. Она была уверена, что они никогда не предадут, однако быть в этом полностью уверенным порой может быть слишком опасно — чревато болезненными последствиями и депрессией, последующим недоверием по отношению к людям в целом. Поскольку, если предал тот, кто рядом, что стоит это сделать тому, кто рядом только физически или на словах, но морально лишь подпитывается твоей надёгой по отношению к нему? Правильно, абсолютно ничего. Возможно, некоторые люди и не ведают, что предают, потому как для них не имели никакого значения отношения с определенным человеком, который один только и испытывал тягость измены во всех её смыслах. Целую неделю Имоджен провела в отдалении от своих знакомых и друзей, от города, но в близи своих родных, которых видела не чаще, чем, наверное, своих арендодателей, наведывавшихся к ней всего раз в полгода, если не меньше. Хотя иногда они даже звонили ей на работу с намерением узнать, всё ли у неё в порядке, тогда как истинная причина их звонков была желанием узнать, не померла ли она, ведь кому-то же надо заботиться о их студии. Имоджен, вся вспотевшая, тяжело дыша, уселась на резиновое покрытие, покрывающее малую часть всей территории: лишь той, на которой находилось старое баскетбольное кольцо, чья сетка уже порядком оборвалась. Её сердце стучало так быстро, что казалось, будто она пробежала несколько километров не останавливаясь или её сердце готово было пробить рёбра из-за слишком сильной паники, страха. Она редко играла с отцом в баскетбол, практически никогда теперь, хотя в детстве, можно было сказать, только им и жила, ведь Седрик очень часто проводил свои выходные с дочерью на этой домашней игровой площадке на территории крохотного пригородного домика, местами уже требующего ремонта. Тот всегда хотел иметь сына, чтобы научить его бросать в кольцо мяч. Имоджен знала это. А Седрик этого никогда и не скрывал от своей дочери, поскольку был довольно честным человеком и слишком откровенным. Женщина не обижалась и не злилась на него, ведь от одной только мечты тот не любил её меньше и никогда не жалел, что на свет появилась она, а не какой-нибудь Томми. Единственное, чему Имоджен была безмерно благодарна, это тому, что её отец не заставлял её носить мужские вещи и стричься под мальчика, не учил писать стоя и не ругал за то, что она считала сверх неприличием разбросанные грязные носки по всему дому или рыгание за столом при всех. Никогда Седрик не заставлял делать свою дочь что-то против её же воли, и, если тот мечтал о том, чтобы научить своего ребёнка играть в баскетбол, Имоджен, в благодарность ему, могла научиться попадать в кольцо, если это сделает её отца ещё счастливей. — Ну же, чего ты уселась, мы же только начали? Мужчина с заметной проседью в нескольких местах, похоже, не знал усталости. В его глазах, помутневших и окружённых морщинами, читался явный азарт и желание продолжить начатую игру дальше. Длинная, не совсем ухоженная, борода уже порядком скрывала слегка заметные черты второго, чуть отвисшего, подбородка. Казалось, мужчина давно уже забыл о том, как выглядит бритва и словно вообще не покупал новой, после поломки старой. Поняв, что слишком сильно нуждается в отпуске и каком-то отвлечении от недавней, раздавливающей новости, Имоджен выпросила его у Балдуина, который не смел ей отказать. Когда другие брали отпуски, она не спускала со своих плеч приевшийся медицинский халат и все прочие праздники проводила исключительно на работе. Теперь же женщина имела абсолютное право взять полноценный отпуск с дополнительными выходными днями и со спокойствием на душе отметить Рождество. Впервые не на работе, а дома, с отцом, или же хотя бы в своей собственной компании. Имоджен пока не определилась, чего ей хотелось больше всего. — Мы играем уже целый час, ты не на секунду не остановился передохнуть! Пожалей хотя бы меня, — взмолилась женщина, упрямо отказываясь вставать прямо сейчас и продолжать игру. Ей нужно было передохнуть хотя бы минут пять перед следующим заходом, иначе, Имоджен могла поклясться, она выплюнет свои легкие. Тот, лишь дразнясь, громко рассмеялся, насмехаясь над дочерью, смотрящую на него исподлобья и кажущуюся такой недовольной, хмурой сейчас. — Так кто из нас больший старик, Имоджен? — он, открыв рот и светя своим золотым зубом, рядом с которым была дырка, вновь заразительно рассмеялся, так хрипло и по старчески. Седрик, решив взбодрить дочь, кинул мяч чуть выше её головы прямо в железный столб, который держал баскетбольное кольцо. Тот затрясся, тогда как женщина слегка уклонилась от испуга, но всё равно не встала, а продолжила упрямо стоять на своей позиции. — Ну давай же, а, дохлик? Кто ты, медик или тюфяк? Представь, что старику плохо и единственное, что его спасёт — это всего двадцать минут игры, — он прыгал из стороны в сторону, перебрасывая мяч из одной руки в другую и быстро тараторил, пытаясь разозлить своими словами Имоджен и тем самым поднять её с места, однако та находила его выражения только забавляющими и крайне смехотворными. Она не смогла сдержать улыбки, но поднялась, поскольку вдруг посчитала их время, которое они проводили вдвоём, полностью бесценным и не хотела отказывать старику, когда знала, что их встреча всё равно продлится недолго. Джилл, её так называемая мачеха, вышла спустя сорок минут с кладью полной бутылок холодной воды. Она поставила эту самую кладь на расстеленный лежак и вынула оттуда две бутылки предназначавшиеся Имоджен и Седрику. Имоджен могла сказать с уверенностью, что Джилл была почти полной противоположностью её отцу и, если честно, её порой удивлял их союз или некий тандем, крепости которому можно было бы только позавидовать. Её мачеха была человеком сдержанным, компетентным во всех областях и очень воспитанной женщиной, которая к тому же была неимоверно элегантна и выглядела так благородно, что порой Имоджен никак не могла сопоставить ту с своим отцом. Ведь тот был совсем неуклюж, являлся полным неряхой и в какой-то степени даже несколько причудливым. Наверное, именно поэтому её родители развелись, они были слишком разными. Но то же самое она прекрасно видела между Джилл и своим отцом — они были абсолютно не схожими, даже можно было сказать, находились в разных категориях, как если бы Джилл была незнающей забот дочерью знатного дворянина, а отец Имоджен — обычным крестьянином, проживающим свою жизнь так, чтобы всегда был кров и хотя бы одна черствая корка хлеба на столе у семьи. Однако быть может, Джилл с Седриком связала чрезмерная заботливость и чистый и безмерно позитивный взгляд на всё, что окружало их, будь то даже что-то поистине плохое. Они умели находить положительные моменты даже в чём-то, что можно было назвать полной неудачей. — Спасибо, — улыбнулась Имоджен женщине, искренне поблагодарив её за такую нужную для неё сейчас воду и в то же время за заботливость по отношению к ней, ведь та была совсем не обязана. Это была не та история с Золушкой и её коварной мачехой, совсем нет, Джилл искренне уважала Имоджен и даже любила её, поражалась её самообладанием и рациональным взглядом на всё, говорила ей о том, как рада, что Имоджен не против неё. Но как женщина могла быть против, когда она видела как счастлив её отец? Имоджен вошла в дом, наступив на старую и скрипучую половицу. Это было то место, где она прожила первую часть своего детства, но раньше оно казалось ей намного просторнее и новее. Быть может, тогда она была просто ещё слишком маленькой, а дом со временем, без подобающего ремонта, совсем поизносился и остался на гране негодности. Седрик никогда не мог хвастаться тем, что обладал несметным богатством, скорее, только тем, что его навыки экономить позволяли ему откладывать часть небольшого дохода на то, что может понадобится в крайних случаях. Он работал автомобильным механиком и, неверное, только и жил благодаря тому, что местные жильцы, по всему видимому, не умели обращаться со своими транспортными средствами. Бывало такое, что даже мимо проезжавшие люди останавливались с намерением подправить что-то в своём автомобиле, и, как ни странно, именно они никогда не проявляли скупости, поскольку не хотели, чтобы во время их поездки на дальнее расстояние в их транспорте что-то безнадежно заглохло. Женщина уселась на старый, потрёпанный диван, который мог бы в ответ поднять целый ворох пыли, но тот только и сделал, что жалобно скрипнул. Джилл относилась ответственно к тому, что имела, и поэтому старалась сохранить всё в целости и сохранности как можно дольше. Здесь всегда было чисто и уютно с того самого момента, когда её отец познакомился с Джилл. А Имоджен знала своего папу — он бы погряз в грязи без женской руки, ему всегда был нужен кто-то подле. — Где папа? — поинтересовалась Имоджен, как только Джилл зашла в небольшую гостиную. — Пошёл принять душ. Брови женщины мигом вспорхнули вверх. — Неужели? Впервые слышу о том, чтобы папа принимал душ сразу после тренировки, а не после нескольких часов отдыха, — она окинула взглядом ухоженную женщину, которая была одета хотя и не броско, но с очевидным вкусом. Она была и в правду красивой женщиной. Имоджен встала, после чего прошла ближе к столу и прислонилась поясницей к столешнице прямо напротив женщины. — Джилл… почему мой отец? — она и сама не ожидала от себя подобного вопроса, который волновал её очень долго даже сейчас Имоджен впервые решилась задать его, хотя тот определенно не был корректным и вежливым, — ты… я уверена, могла бы добиться большего, так неужели… — она глупо усмехнулась, — этот неряшливый дедушка смог завоевать твоё сердце? Вы так не похожи. Извини, что говорю это, но я представляю тебя в большом особняке с мужем олигархом, которого бы ты встречала в дорогих изысканных платьях, а не здесь, — Имоджен огляделась: всё везде было таким старым и уже давно отжившим своё. А потом женщина натолкнулась на слегка удивлённый взгляд серых глаз Джилл и вдруг поняла, что не должна была вообще спрашивать всего этого, то, что было грубо и вовсе ни к чему, — ох, прости, я не должна была. — Нет, я отвечу, — в глазах Джилл не было и толики упрёка или осуждения, та смотрела на неё со всей добротой, подобающей матери. Женщина прислонилась к столешнице позади себя, — когда человек твой, ты уже не замечаешь его недостатков. Они есть, безусловно, есть у всех, но когда действительно любишь, эти недостатки перестают быть таковыми, а становятся ещё большей причиной любить человека, которому они принадлежат, превращаются ни во что иное, как в ещё одни достоинства, — она тихо рассмеялась. — Я люблю Седрика за забавную неуклюжесть и такую неряшливость, что порой хочется запихать все его грязные носки в отдельный ящик и пусть использует их по второму разу, потому что порой это бывает просто невыносимо. Есть вещи, которые мы просто не можем изменить в человеке, и что нам остаётся, как просто не полюбить их? И, возможно, перестать упрекать. Имоджен усмехнулась. Мысль с носками была не очень удачной. — Но ведь это лишь привычка. Папа мог просто постараться отучиться от неё ради тебя. — Да, ты права. Но от неряшливости так просто не отделаешься. Пусть он будет убирать за собой носки, но взамен начнёт оставлять полупустые тарелки по всему дому. Рыжеволосая опустила голову. Ей вдруг стало так стыдно и горько, так тошно от самой себя. — Совсем недавно я буквально открыто презирала человека, который в любом случае не смог бы себя изменить. Понимаешь? Я… мне симпатизирует этот человек и я хотела бы продолжить с ним общение, хотя и плюнула в его чувства, потому что считала их неправильными, — она едва слышимо выругалась, — черт, я чувствую себя такой тварью. С того последнего момента, когда она видела Эйприл, прошло всего полторы недели. Ей не хватало их общения и женщина часто ловила себя на мысли о голубоглазой блондинке. Она по несколько раз на дню тщательно анализировала свои слова и каждый раз вновь не верила, что они были именно её плодом, сказанные именно ею в адрес человека, который совсем не заслужил к себе подобного отношения. Совершенно точно не Эйприл. Имоджен дала блондинке клеймо эгоистки, однако это она была ею. Женщина понимала, она обязана была извиниться. Седрик вошёл в кухню, продолжая потирать когда-то темные волосы сухим полотенцем. От него веяло душистым мылом и чистотой, апельсиновым запахом порошка, что исходил от выстиранной одежды. Имоджен вдруг так резко наполнилась любовью и ощущением теплоты. Она обняла отца и быстро поцеловала того в колючую щеку. — Ты приятно пахнешь, — улыбнулась она, примкнув к широкой груди старика. — А тебе бы тоже стоило принять душ, — ответил Седрик, и Имоджен не удержалась от смеха.

***

Имоджен сидела в просторном, ярко освещённом зале на кожаном диване вблизи большого кулера с водой и нервно ожидала, когда молчаливая ассистентка назовёт её имя и позволит пройти в кабинет. Она сидела так, на пределе нервного срыва, с усиленно бьющимся сердцем, уже около часа, а каждые десять минут проходили непозволительно тяжко и неимоверно долго. Имоджен даже несколько раз срывалась со своего положения, собираясь уйти, но вновь возвращалась на прежнее место, под недоумевающим и сомнительным взглядом ассистентки, которая усиленно делала вид, будто не замечала её, хотя и поглядывала подозрительно несколько раз в сторону Имоджен, считая ту слегка ненормальной. Как только произнесли долгожданное имя, сердце Имоджен дрогнуло ещё раз, а после размеренно забилось, словно всё то, чего она ожидала так долго осталось позади. С затаившимся дыханием женщина опустила ручку и толкнула дверь от себя. Она попала в светлый кабинет и первое, что открылось её взору — это женщина, стоящая к ней спиной и смотрящая куда-то в сторону улицы через небольшое окно, из которого шёл тёплый, утренний свет, делающий её волосы ещё ярче и прозрачнее. Имоджен не могла не признать как безукоризненно на женщине сидела строгая одежда. Чёрная юбка, края которой едва ли доходили до колен, полностью обхватывали её женственные и округлые бёдра, а чуть свободная блузка цвета хаки указывала на всю хрупкость её плеч и тонкого стана. Имоджен застряла в дверях, не смея, да и не имея смелости, подойти ближе. Она услышала как дверь предательски закрылась, а после поняла, что её закрыла её же собственная рука. Так страшно было начинать что-то говорить. Имоджен просто за раз забыла все слова, существующие в мире. Эйприл обернулась и тогда женщина испытала самое неприятное чувство, заставившее её ощутить невозможный и тяжелый осадок, опустившийся на душу. Голубые глаза были подобны льду и не излучали никакого света по отношению к Имоджен, они стали равнодушными к ней и полностью отсутствующими, рабочими, как будто Эйприл смотрела на одного из своих обычных клиентов. Форбс совсем не хотела этого. Блондинка со сложенными на груди руками прошла к своему кожаному привычному креслу, на котором она обычно сидела и выслушивала своих клиентов, а после жестом указала Имоджен на длинный диван, исполненный в точно таком же стиле. Та воспользовалась предложением и, пройдя вглубь уютного кабинета, осторожно присела на край диванчика, словно боясь кого-то испугать. — Слушаю вас, мисс Форбс, — она закинула одну ногу на другую, садясь удобнее и подготавливая блокнот, в который готовилась записывать все малейшее улавливаемое ею. Имоджен видела как выжидательно и несколько вопросительно на неё смотрела женщина, и буквально не могла подобрать нужные слова. Ей было так больно и неприятно в тот момент, когда голубые глаза, пристально смотрящие на неё, не были наполнены гневом или обидой, болью или скрытой злобой: они были обычными, словно Эйприл смотрела на человека, который никогда ничего не значил для неё и которого она, вероятно, даже не знала или видела впервые. Имоджен скучала по нежности в её глазах и искреннему желанию выслушать, по явной оживлённости и готовности помочь, уберечь от всего плохого. — Эйприл, прекрати. Не говори так, будто мы чужие друг другу люди, — сожалеющий голос едва ощутимо дрогнул. Блондинка, не выдав никаких эмоций, лишь смиренно опустила голову, возможно, с четким намерением скрыть истинные чувства. Когда-то сама Имоджен сказала о том, что не хочет больше знать её. — Хорошо. Я слушаю тебя, Имоджен. Вероятно, ты что-то хочешь мне сказать, иначе я не вижу смысла в твоём появление здесь, поскольку, если бы тебе и впрямь нужен был психолог, ты бы навряд ли пришла ко мне. — Ты права, — грустно улыбнулась женщина, но та, что сидела напротив, неё только ещё сильней ожесточилась. Эйприл встала, начав вдруг расхаживать по кабинету из одной точки в другую, лишь изредка останавливаясь и позволяя себе взглянуть на женщину. — А не кажется ли тебе, что ты уже всё высказала мне тогда? — голос обрёл оглушающий скрежет металла и его же ранящую остроту, больно задевшую Имоджен. — Нет, не всё. Но сколько бы я не извинялась за свои грубые слова, я не заберу их обратно, поскольку они о том, что я и вправду думаю. — Так твой визит здесь ради того, чтобы извиниться или просто ещё раз напомнить мне о том, что я тебе противна? Имоджен протестующе покачала головой. Она не могла поверить, что когда-то говорила женщине такое. Для неё сейчас это казалось таким жестоким. — Это не так. Ты не противна мне. Просто, Эйприл… ты должна понять, как неожиданно для меня было узнать, что всё это время им была ты. Та вдруг устремлёно посмотрела на неё. — Это что, правда так ужасно для тебя? Это то, что заставило тебя высказаться мне тогда в такой грубой форме? — Извини, я не должна была… Эйприл перебила её: — Но ты сказала и, видимо, ты и в правду так считаешь. Наверное, всё-таки хорошо, что ты тогда не смолчала, ведь горькая правда действительно лучше сладкой лжи. Хотя, я знаю, ты бы не солгала, однако… веришь, порой есть другие способы отказать… Имоджен резко хлопнула рукой по дивану, чуть наклонившись в сторону блондинки, отвернувшейся от неё. — Замолчи. Ты же даже не хочешь выслушать меня! Зачем ты всё усложняешь? Да, я против нас, но ты всё ещё интересна мне как человек. Я пришла узнать, есть ли у нас шанс возобновить наше общение так, будто ничего и не было? Эйприл только усмехнулась. Всё это было так смешно, однако с другой стороны — смеяться вовсе не хотелось, хотелось сказать «да» и забыть этот неприятный отрывок, который она прокручивала у себя в голове раз за разом, словно добровольно хотела доставить себе боль. — Прекрати, делать из всего это драму, Имоджен. Ты знаешь, что ничего и так не было, тогда к чему говоришь мне всё это? И… ты вправе на меня сердиться, потому что, похоже, я на самом деле не ведала, что творю и писала тебе только из-за интереса к тому, что последует за всем этим. Да, я знаю, это звучит глупо, но это так. Я правда была заинтересована в тебе, как в партнере, пока ты не узнала, что это я, а теперь мне действительно нет никакого резона пытаться зайти чуть дальше наших дружеских отношений, зная, что ты категорически против. Честно сказать, слова Эйприл в какой-то момент оскорбили женщину, когда та услышала, что всё это было ради интереса. Стало быть, она была права изначально, когда сказала, что всё это была игра? — Ты мне продолжаешь нравится, но я вполне могу мыслить рационально и принять наши отношения дружескими. Вопрос только в том, сможешь ли ты всё забыть и принять меня такой, какая я есть? Потому что пойти против себя я не сумею, — и Эйприл даже не будет пытаться. Ни к чему хорошему это определенно не приведёт. Старание построить из себя человека, которым ты не являешься может в конце концов просто сломать тебя. Как ни странно, но за такое короткое время Эйприл стала Имоджен по истине дорога. И ей не хотелось терять человека только из-за своих глупых принципов, которые и нельзя было назвать таковыми: скорее, лишь настойчивыми и гнусными убеждениями. Её семья не была консервативна, да и её окружение не славилось этим. Как бы это противоречиво и эгоистично не звучало, но Имоджен не была против того, чтобы Эйприл встречалась с женщинами, она была категорически против таких отношений конкретно для себя — от одной только мысли об этом она чувствовала себя неправильно, что-то неприятное образовывалось в желудке. — Смогу, обещаю. Только если ты обещаешь мне, что вновь станешь прежней Эйприл, которую я знаю. Женщина понимала, что просить о таком было по меньшей мере неправильно и глупо, по большей же — просто лицемерно и эгоцентрично, но желание вернуть всё назад, как было прежде, просто пересилило здравый смысл. Она мечтала о том, чтобы они так же, как и всегда, ездили вместе на ланч, чтобы Эйприл забирала её, говорила с ней; показывала то, как наслаждается теми или иными вещами, особенность которых Имоджен сама не всегда замечала, но она не хотела и не просила большего. И как так получилось, что она не связала самое простое и не догадалась, что человек за письмом был точно таким же мечтателем, какой была Эйприл? Теперь вдруг всё казалось ей таким очевидным. Как же слепа она была. — Я всегда ею была и останусь. Но теперь ты знаешь меня куда больше и проблема лишь в том, как ты будешь отныне воспринимать меня: как прежде или совсем по-иному? — Ответ на этот вопрос я не смогу дать тебе сейчас, — потому что просто не знала. Имоджен понимала, что нужно было время. С одной стороны, она хотела, чтобы всё было как прежде, но с другой — понимала, что такого уже никогда не будет. Сможет ли она впредь смотреть на Эйприл и не думать о том, что та видела её больше, чем подругой, и, вероятно, хотела большего, чем было позволено друзьям? Имоджен не могла ответить на этот вопрос даже себе самой, но единственное, что она знала — это то, что она постарается сделать всё, чтобы больше не вспоминать пройденный этап. Женщина скромно улыбнулась, но она лишь заставила себя это сделать, и получила в ответ такую же натянутую и вынужденную улыбку, которую Эйприл даже не постаралась сделать более искренней. — Так… я пожалуй пойду, — Эйприл согласно кивнула, продолжая следить за движениями женщины. Форбс, очевидно, чувствовала себя неловко, словно находилась в огромном зале под светом софитов и во внимании многочисленных глаз, следящих за ней в то время, когда у неё была фобия сцен. Когда только Имоджен дотронулась до ручки, голос позади неё остановил женщину, и она застыла, продолжая сжимать в своей ладони холодный металл. — Скоро Рождество. Мы с Мелиссой празднуем только вдвоём, но если ты вдруг хочешь… ты можешь прийти и… разумеется, я не стала бы ставить тебя в неловкое положение, поэтому Тэд тоже приглашён, — Имоджен посмотрела на неё впервые и испытала непонятное облегчение, которое, возможно, было причиной тому, что голос и взгляд Эйприл стали заметно мягче. — Мы придём, — кивнула она, не до конца понимая, о чём они говорят. — Хорошо, — поджала губы Эйприл. — Хорошо, — облегчённо, но едва заметно выдохнула Имоджен, смотря в голубые глаза, после чего покинула кабинет человека, который перевернул её расписанный по минутам мир.