Никогда не скажу — не посмею

— Я должна была додуматься раньше, что это было плохой идеей, — Имоджен в который раз беспомощно сидела на снегу, не в силах даже подняться из-за того, что ее ноги стали длиннее в несколько раз. Тем временем Мелисса, чуть ли не сгибаясь пополам, не могла остановиться и перестать смеяться, просто потому, что вид рассерженной и озадаченной своей безвыходностью женщины просто сводил на нет все их ранние недомолвки, недовольства по отношению друг к другу. И кто бы знал, что, пока Эйприл и Тэд будут свободно скатываться с крутого склона, во второй раз Мелисса будет учить Имоджен этому невероятно сложному искусству, уже порядком сидящему у женщины в самом горле. Трудно и почти невозможно обучить того, кто всячески сопротивляется учению. А Имоджен, по всему видимому, даже не собиралась попытаться скрыть своё раздражение и желание послать всё к чёрту, вернуться в особняк, в полную тишину и гармонию, которые сейчас были ей чужды. Она пробовала и скатывалась, падала и терпела, пока постоянное поражение не заставило её думать о невозможности испытать удачу и почувствовать сладковатый вкус победы на языке, после долгих и истязающих проигрышей. Она не проезжала и километра, поскольку каждый раз заваливалась на бок и, резко, а также, что вероятно, неправильно тормозя, падала из-за страха. Этот страх вызывал слишком быстрое увеличение скорости и мысль о невозможности контроля над развернувшейся ситуацией. И ещё она не знала, почему Мелисса тратила на неё своё время, когда рациональным решением было просто бросить её здесь и наслаждаться крутым, снежным склоном. Скоростью, которая с каждой секундой увеличивается при спуске, даёт тебе ощущение свободы и, как птицу полёт, напрочь захватает. Девушка посмотрела на серое и сгущающееся небо. — Идём, нам надо возвращаться, — улыбнулась она. — Черт! — Имоджен внезапно вскрикнула, напугав мигом посерьёзневшую Мелиссу и себя, когда почувствовала резкую боль в ноге при уверенной попытке встать. Женщина вновь вернулась в прежнее положение с искаженным от боли лицом и плотно сжатыми зубами, давая внешнее представление тому, что происходило у неё внутри. Она отстегнула застежку на одной из лыж и вынула ногу, начиная аккуратно рассматривать её, словно чего-то боясь. — Кажется, я вывихнула её, — вздохнула Имоджен, отмечая про себя, что это была не та ситуация, в которую она хотела бы попасть сейчас, и тем более не с тем человеком. Которого, вероятно, ей придётся просить о помощи, ведь сама она вряд ли сможет, не то что подняться и доковылять до базы, но ещё и найти эту самую базу, а она едва могла воспроизвести по памяти дорогу до подъёмника. — Кажется? — Мелисса озадачено уставилась на неё, обдумывая ситуацию и подыскивая лучшие пути решения. Очевидно, мелкий испуг и растерянность так и читались в её глазах, вызванные тем, что девушка редко когда прежде оставалась в подобной, серьёзной ситуации одна. Женщину она не могла брать в расчёт потому, как та сейчас максимум, что могла делать — это продолжать сверлить её взглядом, одновременно смотря не только с полным недовольством и раздражённостью, но и с безмолвной просьбой о помощи. Мелисса почему-то была уверена — Имоджен никогда не попросит о ней напрямую. — Я врач, а не ходячий рентген. Пока я могу только предположить. — Что насчёт ощущений? — словно расценив вопрос девушки как насмешку, Имоджен вскинула одну бровь, — ну, там… ты вообще не можешь на неё опираться или всё-таки сможешь и потерпеть? Знаешь, когда я потянула ногу, я не чувствовала её ещё несколько часов из-за шокового состояния. — О да. У меня сейчас шоковое состояние, несомненно. Я вот только хочу кое-что уяснить: ты правда стараешься поддержать стереотипы о ассистентах? Мелисса устало закатила глаза. Она не привыкла, чтобы к ней относились с такой презрительностью из-за того, что почти всегда вызывала симпатию, благодаря умению находить общий язык. Видимо, с Имоджен она должна была общаться посредством хамства и оскорблений. Это было не то, что она часто практиковала, но сейчас, честно говоря, она делала это с особым рвением и удовольствием. — Я сочувствую тем детям, которых ты лечишь. Пусть они уходят со здоровыми органами, но я сомневаюсь, что не без подломленной психики. Признаться честно, их двоих порой даже забавляло препирательство в сторону друг друга. Мелисса довольно хмыкнула, почувствовав превосходство и ценность своего подкола. — Это такой некий маркетинговый ход, ты просто не понимаешь. После моего приема они нуждается в психологе. Думаю, ты понимаешь, о ком я. Если девушка и удивилась, то она, определённо, умело скрыла это, ведь ни одна мышца на её лице так и не дрогнула. Невероятное самообладание. — Так, у вас с Эйприл договорённость? Интересно. — А ты что думала? Это называется взаимовыгодное сотрудничество. Они пару секунд невозмутимо и бесстрастно молчали, а затем каждая глухо и почти про себя рассмеялась, осознав всё прежде сказанное, всю серьёзность, с которой параллельно шёл их диалог. На минуту воцарились мир и покой, казалось, даже прежнее напряжение между ними уняло свой пыл и стало менее ощутимым. Удивительно, как быстро обычная шутка может расположить двух людей друг к другу. Обе только-только начали замечать, как быстро сереет небо, как лёгкие редкие снежинки начинают быть тем, что мешается и ложится тяжёлым грузом на ресницы, волосы, на мокрые лыжные шапки, одежду. Они уже не парили, бездумно и медленно спускались вниз с неба, они целенаправленно атаковали землю с намерением главенствовать, стереть все следы прошлого и не пообещать даже самую малую надежду на будущее. Они шли не так долго. Кажется. Ни Имоджен, ни Мелисса уже не были в этом уверены. Счёт времени затерялся где-то в глуби ослепляющих и высоких сугробов, которые только замедляли и так достаточно тяжёлый путь двух неподдающихся отчаянию девушек. Из-за вывихнутой ноги Имоджен не могла самостоятельно передвигаться, уж точно не в подобной обстановке и среде, где тяжело было идти даже Мелиссе. Которая, каким-то образом, сумела прикрепить к себе вторую пару лыж и палок с помощью верёвки, и те где-то позади волочились, следуя за девушкой. Разумеется, ни погода, ни состояние, однако не способствовали легкому передвижению и нахождению пути назад. Снегопад только усиливался и становился подобным метели. И сколько сил нужно было приложить, чтобы стараться держать глаза открытыми, пытаться высмотреть то, что уже тщетно было спрятано и непроглядно. Обе руки Мелиссы были заняты, и поэтому девушка даже не могла сделать из ладони некий козырёк, чтобы помочь себе видеть. Возможно, чуть больше, чем козырёк, поскольку сейчас она могла смотреть лишь себе под ноги. Свистящий ветер заглушал любые их попытки подать голос. Чтобы быть услышанным, приходилось кричать. — Ты уверена, что нам туда? Мы идём уже около получаса, а до подъемной станции идти всего пять минут, — эти вопросы только ещё больше раздражали, давали основу для рождения тревоги и паники. Как было сказано уже прежде, счёт времени безнадёжно утратился, и Имоджен не могла до конца знать, шли они десять минут или уже долгие полчаса. Медленное тяжелое передвижение в корне меняло их представление о времени. Оставляемые лыжами и ногами глубокие следы сразу полностью заметались, не оставалось никакой подсказки на их прежнее существование здесь. Мелисса сказала нескольким минутами ранее, что смогла разглядеть что-то наподобие подъемного крана, однако Имоджен, внутренне сомневаясь в правдивости увиденного, лишь промолчала, одновременно надеясь, что все её сомнения окажутся ложью. Она и сама хотела верить, что это Что-то среди метели окажется их спасением, а не очередной верхушкой ели, которых разглядеть было почти невозможно. Обе сильно замёрзли, им казалось, что это всё — лишь мираж, и, на самом деле, ничего страшного не происходит, что это всего лишь страшный сон. А рассвет, хоть и оставит часть его неприятных последствий, остальное невозвратно сотрёт. Однако отчётливые переживание, вкупе с оледенением всех конечностей, говорили об обратном. Это была явь и ей нельзя было противиться, нужно было думать, а не надеятся на глупое сновидение. Усталость, ощущение мнимой и кажущейся безысходности, холод, уныние кусали их за пятки словно голодные собаки, преследовали на всем пути, были быстрее, уже ощутимо нагоняли двух потерявшихся жертв метели и настигнувшей снежной бури. Та одолела местность с такой неожиданностью и скоростью, что времени на рассуждения и попытки обдумывания ситуации не оставалось. Имоджен чувствовала себя героем фильма и, несмотря на то, что это был не он, наделялась на счастливый конец. Считала, что ничего страшного с ней — и даже с Мелиссой — не могло случиться, хотя и была безнадежной реалисткой. Она расслабленно, но скупо улыбнулась, когда разглядела очертание прочной конструкции, но тут же опустошенно поникла, когда осознала, что та не работала. Подъёмник не издавал ни привычного скрежета, ничего, что говорило бы о том, что о них не забыли и подавали надежду на прибытие. Рука Мелиссы уже давно напоминала о себе тупой болью и сильной усталостью. Она одной рукой придерживала Имоджен за талию, чтобы та могла идти, а другой держала собственные лыжи с палками, ещё одни были крепко привязаны к её талии и волочились где-то позади. Наверное, лучшим решением было бы просто оставить их здесь, что девушка и сделала, после того как остановилась, пытаясь воспротивиться холоду и ветру, и здраво решить, что делать дальше. В её голове происходило то же самое, что и снаружи. — Мы так и будем стоять? — крепко держась за девушку, спросила Имоджен, выглядящая так, как будто она смогла абстрагироваться от страха и незнания дальнейшего, хотя это было не так. Она считала себя самостоятельной, но в такой ситуации она была рада, что оказалась не одна, что принимать какое-либо решение ей придётся тоже не в одиночку. Стоять и ничего не делать было глупо, и Мелисса знала это наровне с тем, как и не знала то, что стоит предпринять дальше. — А что ты предлагаешь делать? — Надо найти елку, — девушка посмотрела на неё так, как будто бы та предложила ей пойти срубить подходящее дерево, чтобы поставить его у себя дома, — или ты собираешься стоять так, среди метели, и ждать неизвестно чего? — Как будто укрывшись за елью мы избавим себя от всего этого. — Нет, но мы хотя бы частично укроемся от снега и ветра. Это было, наверное, лучшим решением на данный момент и девушки не думали воспротивиться ему. Найдя ближнюю и, на вид, высокую и пышную ель, листва которой смогла бы укрыть их от бушующей стихии природы, Мелисса дала женщине присесть на холодный снег, пока сама принялась откапывать лыжнёй глубокую ямку. По её мнению, в ней они могли бы чуть согреться и спрятаться, пока буря частично не стихнет, после чего, возможно, подъёмник заработает и они смогут вернуться на базу, которая находилась на высокой горе и до которой идти сейчас было бы... по меньшей мере опрометчиво и слишком рискованно, учитывая ногу Имоджен и то, что обе не могли разобрать дороги. Сейчас женщина как никогда чувствовала себя беспомощно и уязвимо, а от этого ещё более паршиво, чем было изначально. Она прикрыла глаза и прислонилась затылком и спиной к кроне дерева. Казалось, так было намного теплее и уютнее, но её ноги и руки, несмотря на достаточно тёплую одежду, околели так, что то, что она не чувствовала холод, можно было уже воспринять как тревожный фактор. Имоджен знала, что с ней будет, если они не смогут вовремя вернуться на базу: сначала наступит первая стадия гипертонии, самая лёгкая и только начальная, кожа будет постепенно синеть и частично покалывать, затем гипотермия будет увеличиваться в двойной прогрессии, кожа в поражённых участках покроется волдырями, а затем, через какое-то время, окончательно омертвеет. Эти мысли пугали Имоджен и она даже жалела о том, что знает всё это. Наверное, хуже смерти от холода была смерь от удушливой жары, ожогов. Кое-как ей удалось вытащить руки из рукавов своей тёплой куртки и спрятать их кисти себе под подмышки, где было намного теплее. Какое было блаженство ощущать тепло. Тем временем Мелисса откопала приличную яму. Физическая работа помогла ей немного отогреться. Соприкосновения горячего дыхания и холодного воздуха рождали небольшие, едва заметные клубы пара. Запыхавшись, девушка разместилась прямо в этой яме и пригласила женщину к себе. Она считала, они вместе смогут согреться куда быстрее, чем если будут сидеть порознь друг от друга. Сидя вплотную, они старалась согреться чужим тёплом, забыв о прежней неприязни и позволив их инстинктам навострить уши. — Что-то не так? — после долгого и затяжного молчания, Мелисса внезапно подала голос. Имоджен горько усмехнулась. Они сейчас сидят под высокой елью, стараются согреться и укрыться от бушующей метели. Потерянные, заблудившиеся. Конечно, всё было абсолютно так. — Что может быть не так? — ответила она глухо, но та услышала её, кончено, не без проявления усердия. — Не знаю. Просто хотела убедиться. Мне кажется, ты настроена как-то недоброжелательно по отношению ко мне, я не понимаю почему, что не так. Имоджен и сама не знала, что не так. Это не то, что женщина ожидала услышать, и не то, о чем ей сейчас хотелось бы вести диалог. Ей было интересно, Мелиссу прорвало на откровения только потому, что они оказались в критической ситуации? Или просто нашла некий способ отвлечения от внешне происходящего? — Тебе просто кажется. Не бери в голову и лучше займи её чем-то другим, я уверена у тебя найдётся чем. — Прости? — девушка нахмурилась, несколько смогла это сделать. Холод отнял у неё возможность полностью руководить своей мимикой. — Ну… тебе же нужно чем-то, кроме секса, развлекать Эйприл, правда ведь? Не знаю, как считаешь именно ты, но я думаю, что ей просто не о чем с тобой говорить. Не знаю, чем конкретно ты привлекаешь её, ведь мне ты кажешься полной пустышкой, скорее, ей просто скучно, а ты — некий способ для развлечения. Честно говоря, девушка не ожидала услышать ничего подобного. Ей было знакомо не понаслышке то чувство, когда неизвестно от чего появляется чувство неприязни по отношению к другому человеку, однако услышанные слова и рядом не стояли с тем, что она представляла у себя в голове. Девушка тут же вскипела, несмотря на немилосердный мороз. — Ты совсем не знаешь меня, так какое ты имеешь право строить такие громкие выводы по отношению ко мне? Да, мне не так много лет, но, тем не менее, все эти года я не просто так существовала и, поверь, я не большая пустышка, чем ты Имоджен. Или ты считаешь, будто все секретарши поголовно тупы и необразованны? Я хотя бы не поддаюсь глупым стереотипам и не возвышаю себя до места на пьедестале, что, собственно, ты и делаешь, поскольку думаешь, что если ты отучилась несколько лет в престижном университете, а затем стала выдающимся детским врачом, то можешь смело смотреть свысока на всех тех, кто, по-твоему, слишком мало развит или слаб, чтобы пройти такой же тяжелый путь, как ты? Не думаю, что стоит считать себя особенной из-за пройденой сложной дороги. Ты молчалива и, чаще всего, не показываешь свои истинные чувства, что делает тебя тёмной лошадкой в глазах остальных. Твоя миловидная внешность и… род твоей деятельности, в совокупности с этими качествами, дают людям ложное представление о тебе, но при этом, очевидно, своей стервозности ты не скрываешь, — девушка сощурилась, продолжая пристально всматриваться в профиль, казалось, бесстрастно взирающей вперёд женщины, — так какая ты? Может, наполовину гнилая, как яблоко? С одной стороны сладкое и красивое, а с другой — червивое и горькое? Хотя, знаешь, это всё же лучше, чем его восковое подобие, которое годится только для привлекательного декорирования. Ты считаешь, будто загадочна для людей и этим наслаждаешься. Но это не так, ты самая простая головоломка, на подобии детского лабиринта с металлическим шариком. Женщина покорно опустила голову, словно все эти слова легли неподъёмным грузом на её плечи. — К чему ты мне это всё сейчас говоришь? Ты не сканер, чтобы прочесть меня всю, от и до, знаешь ли. — Тогда и ты не смей беспричинно вешать на меня ярлыки. Ты не особенная, таких как ты полно, считающих, будто у них одних было сложное прошлое, думающих, что всем интересен их якобы опытный и мудрый взгляд на мир, их мысли, когда сами на чужое мнение только и делали, что плевать хотели. Конечно, то, что я сейчас сказала, может быть абсолютной неправдой, но это то, что я вижу. И если я не права, — на что я надеюсь больше всего, — то это ещё раз доказывает то, что меньше чем за одни сутки нельзя дать клеймо чужому человеку. Имоджен впервые осознала, с какой силой слова чужого человека могут ранить. Где-то подсознательно она понимала и знала, что большая половина из того, что ей только что просто выплюнула Мелисса, было абсолютной неправдой. Однако почему-то женщина всё равно (частично) поверила в её слова, потому поникла. Потому её голос огрубел и обрёл отрешённость, как и взгляд, вмиг наполнившийся горькой печалью. Безусловно, девушка была права, и Имоджен нетрудно было с этим согласиться. Скорее, она просто разочаровалась в самой себе и в своих глупых мыслях. Признаться честно, она не ожидала от себя такого, но извиняться не собиралась, поскольку гордыню и упрямство для неё было тяжелее пересилить, чем сейчас постараться в одиночку вернуться на базу. — Как думаешь, почему люди, в большинстве своём, видят в первую очередь только плохое в себе? — спросила она после долгих размышлений. И только тогда, когда Имоджен подумала было, что девушка с ней не разговаривает или просто не услышала; когда женщина потеряла всякую надежду на ответ, Мелисса тихо и так... словно никакого разговора межу ними прежде не было, заговорила: — Быть может, потому, что все мы стремимся быть идеальными, и существуют некие качества, которые мешают нам стать таковыми? А, возможно, и потому, что другого ничего не осталось. *** — Два человека бродят неизвестно где, в такой ураган, а вы говорите, что ничего не можете с этим поделать? Дайте напомнить, это Ваша вина. Вы не соизволили предупредить нас о приближении метели, тогда как в этом и состоит Ваша работа, — Эйприл практически нависла над столом главного бригадира разыскной и спасательной команды, которая, по её мнению, делала слишком мало и недостаточно. Этот внушительный и массивный мужчина ни капли не останавливал разъяренную, обеспокоенную женщину, которая, — стоило заменить, по своей инициативе, — чуть ли не пополнила поисковой отряд, но была безнадежно удержана в стенах крепкого домика, где находился штаб управляющего всего курортного городка. — Поймите, моя работа так же состоит и в том, чтобы выбрать путь наименьшего сопротивления. Я не могу подвергать риску своих людей, хотя они делают всё, чтобы найти ваших, — он говорил с поражающим спокойствием, хотя по его вздутой венке на лбу и шее, по покрасневшей коже было очевидно, что он всего-навсего сдерживался, но не без приложенных определенных усилий. Оно было понятно, ведь Эйприл не давала мужчине и шанса как-то вразумить её, все его слова казались ей вздором, попыткой как-то отвадить её от своих настойчивых мыслей и убеждений, от бесчисленных обвинений с её стороны. — Так какого чёрта они до сих пор не здесь?! — Вы видели, что происходит снаружи, — он резко указал рукой в сторону окна, но Эйприл не последовала за ней взглядом. Вместо этого, она продолжила сверлить им мужчину, начинающего ответно раздражаться на все её нападки. — Невозможно разглядеть даже собственные ноги. Как только буря стихнет, и если мы до того момента не найдём их, мы подключим вертолеты, — тяжело выдохнув, он вновь уселся в своё кресло, под непонимающий взгляд Эйприл, для которой в представлении командир должен был вести отряд, а не отсиживать свой зад в тепле и уюте, делая вид озадаченного, опечаленного потерей человека. Конечно, может быть, всё ею видимое было лишь преувеличением и влиянием её же внутренних, но, тем не менее, очевидных, страхов и переживаний за жизнь двоих дорогих ей людей. Сейчас разумность и рациональность были её главными недругами, но она, что удивительно, и не желала с ними сотрудничать. Женщина вышла на улицу, громко хлопнув дверью, надела лыжную шапку и стала впопыхах поправлять всё надетое на ней обмундирование, не забыв при этом забрать сноуборд, который поставила при входе, у самой двери штаба. Может быть, позже женщина сможет сказать, что сейчас она поступает опрометчиво и по воле своих чувств и эмоций, но это всё будет потом, а сейчас, движимая диким желанием и страхом, она найдёт, сделает то, что не может сделать целая поисковая бригада. — Эй, куда ты? — Я не могу сидеть просто так, а ты? — она вызывающе посмотрела на недоумевающего мужчину, словно давая ему выбор, который, на самом деле, и не был таковым, поскольку для женщины правильный ответ был лишь один. — Да, но ты не думаешь, что лучше они будут искать двоих, чем нас четверых вместе взятых? Они на снегоходах, с собаками, а у нас… есть только твой сноуборд и мои лыжи, — слишком много слов, все они были не к чему сейчас, когда всё, что нужно было делать — это действовать. — Не думаю. Если они не могут найти , тогда я найду, — она отвернулась от него и надела лыжные очки, чтобы дать себе возможность видеть. Сейчас холод для неё был не самой главной помехой, а теперь и большие хлопья снега не залепляли глаза. — К чёрту эту поисковую группу. — Постой… Почувствовав злость, она внезапно и резко развернулась, плотно сжимая челюсть и почти скрепя зубами: — Да что с тобой? Очнись, — её брови в отчаянии сдвинулись, а голос стал почти не слышен на фоне заглушающего любые звуки ветра. — Это же Имоджен, — для неё была невыносима мысль, что женщина могла пострадать.