Никогда не скажу — не посмею

Эта была её ошибка почти не спать в ту ночь перед тяжёлым рабочим днём, который, увы, не принёс ничего хорошего, кроме одного рокового урока, точно запомнившегося Имоджен на всю жизнь. Это случилось и это было тем, что оборвало значительную часть её жизни, её прошлого, настоящего и, безусловно, будущего, которое она теперь не видела или видела, но без единого лучика света. Кто бы мог подумать, что её профессионализм и уверенность в своей работе обернуться страшным кошмаром и, как дикие голодные звери, набросятся на Имоджен с безумной жаждой забрать веру в себя и свои силы, решительность и в целом желание ещё хоть раз пытаться кому-то помочь из-за опасения только ещё больше навредить. Имоджен знала, что врачи порой делают ошибки и не раз, что они тоже люди и что совершенное ею зло было не умыслом, но отнюдь это ни разу не снимало с неё вину и всю ответственность. Она знала, что должна была понести наказание за свою ошибку, печально, что та была одной из самых грубых. Неужели всему виной была её безалаберность? Не судьбу же было обвинять в своём недосмотре. Женщина виделась с родителями того ребёнка лишь раз, во время суда, когда решалась её собственная судьба, после того как она не нарочно решила чужую. Возможно, это было глупостью, хотя возможно, наоборот, демонстрацией того, что она осознавала свою вину, но Имоджен просидела в зале в полном молчании, даже несмотря в глаза настойчивого в своих вопросах судье. Её голова была опущена так, словно не нужно было уже всех этих криков со стороны семьи мальчика, ненавистных взглядов и слов, в которые те вкладывали всё своё отвращение и открытую вражду к прошлому терапевту. Имоджен вела себя и выглядела так, словно в глубине неё сидели такие же демоны, проклинающие все её действия и презирающие всё её существо, всю подноготную. Никто не видел, что женщина изнутри изводила себя куда больше и сильнее, чем мог кто-либо другой. Возможно, именно поэтому над ней сжалились и дали всего лишь условный срок с пожизненным отстранением вместо нескольких лет тюремной отсидки. Конечно, было очевидно, что Имоджен в полной мере и даже больше осознала тяжесть случившегося. Винила себя куда больше, чем, наверное, должна была, хотя в таком случае: как можно было чувствовать себя по-другому? Она просто не видела больше ничего светлого в своей жизни. Жаль, что нельзя было вернуться назад и исправить то, что было сделано, быть более внимательной там, где это было как никогда нужно, уследить за тем, что было упущено. Могла ли Имоджен считать, что ей ещё повезло, что мальчик остался жив, пребывая в реанимации после неправильно поставленного ею диагноза? Двухсторонняя пневмония оказалась не тем, в чем заключалась проблема плохого самочувствия ребёнка, а прописанное лечение только усугубило и так пошатнувшееся состояние мальчика, который в ту же ночь, когда Имоджен, по неизвестной причине, нигде не могла найти себе места, начал задыхаться из-за острой сердечной недостаточности. К счастью, быстрая госпитализация и неотложная помощь медработников спасли ему жизнь. Однако это все равно не спасло саму Имоджен от той ответственности, которую она должна была беспрекословно понести. Все, что она могла сказать матери мальчика, дернувшей ее за рукав при выходе в попытке остановить, а в дальнейшем и выговориться, рассказать о том, как ненавидит, всего лишь глухое «извините». Тихое, но такое искреннее и правдивое. Она не плакала, но как будто бы каждую секунду готова была начать, хотя и казалось, что слезам неоткуда было взяться. Силы как будто кто-то отобрал и все последние дни женщина волочилась как тень: такая невзрачная и серая, не находящая себе место в этом мире, где она везде казалась себе лишней. Она забыла как есть, спать и разумно думать. Пролежавши дома взаперти почти целую неделю, Имоджен притворялась, что её нет дома даже тогда, когда ей звонила Лорен или Тэд. Не прослушивала даже голосовые сообщения, которые те оставляли ей несколько раз на дню. Чтобы выплатить родителям пострадавшего фиксированную сумму за нанесённый ущерб, Имоджен пришлось опустошить свой сберегательный счёт и сейчас женщина оставалась с теми деньгами, которых хватит лишь на пару месяцев стабильного проживания. Но, честно говоря, у Форбс не было ни сил, ни идей для того, как можно было бы исправить это. Посмотрев на свой стеллаж с множеством учебных материалов по лечебному делу, Имоджен решила, что все это теперь имеет место быть в какой-нибудь библиотеке, куда можно сдавать ненужные книги и приобретать другие с помощью выгодного обмена или же за малую цену. — Это всё равно мне больше не понадобится, — она очистила больше половины стеллажа и упаковала все, что отныне считала ненужным, в коробки, чтобы после сдать их. Кончено, при работе она редко когда даже просто листала страницы всех этих когда-то прочитанных книг, но тогда они хотя бы имели какой-то смысл в её жизни, пускай и не самый значительный. Раньше они по крайней мере имели место быть. После тщательного анализа стеллажа, Имоджен в целом присмотрелась к общей обстановке в своей студии и подумала, что ей нужно, а скорее, даже необходимо вынести всё то, что было жаль выкинуть или до чего не доходили руки. Женщина столкнулась с тем невероятным количеством вещей, которые жалко было выкинуть и которые она обещала себе использовать в будущем, но те так и продолжили дальше пылиться. В итоге, уже ко дню следующего дня, её квартира стала ещё более минималистичной, чем была до этого. Конечно, пустое пространство, которое раньше было заполненным теперь отдавалось неприятным чувством пустоты и в душе, а ведь его у Имоджен и так хватало сполна. Как-то сумев оторвать одну коробку с книгами от пола, женщина поняла, что она была слишком решительна и самоуверенна, когда надеялась унести сразу две. Вряд ли она даже с одной прошла больше нескольких метров, пришлось бы волочить ту по земле. К счастью (или к сожалению), её беспрерывное кряхтение прервал неожиданный гость, которого она никогда бы в жизни не подумала встретить у себя на пороге. Перед ней на коляске сидел молодой парень, что когда-то был её пациентом. Но это была не единственная причина внезапного озарения в её памяти. Этого молодого человека она видела ещё на фото, стоявших у Эйприл в доме. Сейчас он ярко улыбался ей и почему-то Имоджен казалось, что этой улыбки не было бы, если бы тот знал, что она натворила. За последнее время все недобрые взгляды были приняты считаться для Имоджен осведомлённостью о ее фатальной ошибке. — Привет, помнишь меня? Я Николас. Имоджен не хотелось показаться грубой, но она искренне не понимала причину, по которой он заявился к ней и, честно, его присутствие отдавалось только дикой болью. — Привет, а я Имоджен и мне, честно говоря, некогда. — Правда? Чем ты занята? — Он был так любопытен и энергичен. Возможно, ей никогда не хватало подобного, что уж было говорить про нынешнее положение. — Выкидываю ненужный мусор из своей жизни, — она вновь с усилием приподняла коробку невысоко от пола, чтобы затем переставить её за порог квартиры и, наконец, закрыть дверь. Парень всё это время лишь с интересом и насмешливой ухмылкой наблюдал за ней, периодически дергая за ручники у себя на подлокотниках, и то и дело отъезжал дальше, чтобы дать женщине место корячиться дальше. Он склонил голову, чтобы оценить ситуацию. — Да... многовато у тебя, конечно, хлама скопилось. На этот подкол она лишь искусственно и укоризненно улыбнулась, на секунду выпрямившись и передохнув. — Достаточно, чтобы рискнуть и сорвать себе спину. Николас оценил со стороны вес груза и что-то уже успел прикинуть у себя в голове. — Думаю, я мог бы тебе помочь взамен на попутную прогулку со мной. Что скажешь? Конечно, с одной стороны, тащить эту коробку в одиночку было бы интересно, с другой, заставлять инвалида везти её было бы куда интересней. На самом деле, у Имоджен не было серьёзной цели, она просто хотела избавиться от ненужного, и вклад в чье-то будущее казалось ей разумным решением нежели жгучим желанием сжечь это всё. Быть может, кто-то, кто прочитает одну из этих книг, будет ответственным и внимательным медиком, в отличие от неё самой. — Только если без лишних разговоров, — даже если Форбс не подавала виду, ей действительно было интересно узнать, почему тот здесь. Уж вряд ли за тем, чтобы помочь перетащить коробки. Спустя некоторое время Николас заговорил первым. — И что же дальше? Та непонятливо уставилась на него. — В каком плане? — Обычно когда люди отчего-то избавляются в своей жизни, то приобретают что-то новое. — Да? Ну... я не из таких людей. И здесь нет никакого подвоха. Не хочу, чтобы что-то напоминала мне про... — она отвернулась от него, продолжив смотреть прямо, — не важно. Эти вещи неприятны мне и я не вижу смысла изводить себя ими. — Но ведь потеря работы не означает потеря смысла жизни, — она не могла воспринимать его слова всерьёз, поскольку он казался ей ещё ребёнком, по-настоящему не зная, что, возможно, пришлось ему увидеть и пережить. К тому же, порой некоторые дети умней и сообразительней некоторых взрослые. — Для тех, кто только и жил работой — да. — Ты жила только работой? — Я не могу... теперь уже не могла иначе. В какой-то момент моя работа превратилась во что-то вроде рутины, несмотря на на то, что я старалась разнообразить её. Многие не понимали, как я могу столько работать, а я не понимала, как можно было ещё проводить время вне стен больницы. Я забыла как отдыхать, всегда лезла на стены в свободные дни и не хотела ничего больше. — Сильно скучаешь по ней? — Имоджен передернуло внутри, поскольку она не знала, спрашивал ли Николас её о работе или же об Эйприл. Во всяком случае, женщина решила для себя, что ответит на то, на что отвечать было куда проще. И хотя она знала ответ на второй вопрос, озвучивать его было неимоверно сложно. — Я уже не доверяю себе так же сильно как когда-то. Точнее, не доверяю вовсе. Мне было бы страшно вернуться, а врач, который боится за свои действия или не уверен по каким-то причинам — он может быть страшнее яда. — То есть, если бы тебе разрешили вернуться, ты бы согласилась? — Какой смысл гадать и думать об этом, когда всё уже решено судом? — она печально посмотрела на него, словно в ожидании ответа, которого на самом деле не ждала. — Ты слышала когда-нибудь такие слова как: «не переживай о том, что не сможешь изменить»? Да, ты потеряла то, что было большей частью твоей жизни, но тогда: какой смысл теперь скорбеть по этому? Попробуй себя в чём-нибудь другом. Конечно, он был прав, Имоджен понимала это в глубине души, но сейчас страдания стали для неё словно чем-то родным и близким. Саморазрушение стало для неё единственным увлечением. Кроме того, говорить всегда было проще, чем делать. И слова Мартина, какими они не были, не заряжали женщину на новые подвиги, на другие свершения; она и половину из них в целом не воспринимала всерьёз. — Кажется, ты обещал молчать всю дорогу. — Не обещал. Если ты помнишь, я ничего не ответил тебе, а это не значит согласиться. Но так уж и быть, я больше не буду заваливать тебя вопросами и всякими напутствиями, потому что и так вижу, что ты обязательно подумаешь о моих словах ещё раз. «Слишком самонадеянно», — подумала Имоджен, а потом поняла, что даже если и так, то от правды всё это отнюдь не так уж и далеко как казалось. — Нам сюда, — она свернула за угол с этими словами и остановилась возле лестницы, плавно ведущей наверх, прямо ко входу в библиотеку. Поставив коробку, Имоджен облегченно и глубоко вздохнула, ведь то, что она планировала было почти сделано. В её голове проскакивала мимолетная мысль довести это все на такси, но гулять пешком, зная, что посторонних дел у неё больше нет, оказалось куда приятнее. Может быть даже, вместо того, чтобы идти домой, она пройдётся ещё по нескольким улицам. Слишком долго она жила здесь и так мало знала. Да, теперь Имоджен некуда спешить, чтобы не обращать ни на что внимание. Вот только парня с собой она приглашать не собиралась и в тайне надеялась, что у того найдутся дела поважнее, чтобы следовать за ней и напрягать своим присутствием лишний раз. — Слушай... это всё, конечно, очень благородно с твоей стороны и я благодарна тебе за помощь, но объясни, почему действительно ты решил приехать ко мне и каким образом узнал мой адрес? — С радостью, мне нечего скрывать. Если честно, мне было просто интересно узнать, как ты. А адрес мне сказала твоя коллега, когда я недавно проходил терапию. — Это всё? — нет, но Николас умолчал об этом. Ему было интересно ещё раз увидеть в живую человека, портрет которого он как-то раз умудрился рассмотреть. Жаль только, что Эйприл утаивала все свои чувства от него. Имоджен понравилась ему, даже несмотря на довольно строптивый со стороны нрав. У этой женщины присутствовал характер и она определённо была не глупа. — Нужно что-то ещё? — Имоджен отрицательно покачала головой, а глаза парня внезапно загорелись словно невероятной идеей, — чуть не забыл. Кроме этого, я бы хотел пригласить тебя на небольшое соревнование по баскетболу в этот четверг. Мы играет с «ходячими». Так мы называем наших соперников из другой команды. Пригласительные не нужны, пойти может абсолютно любой, поэтому мне остается только надеяться, что я увижу тебя там. Женщина ничего не ответила, и её взгляд не был предназначен человеку, который очевидно принял приглашение. Николасу вообще показалось, что она только слушала, но не слышала, не воспринимала информацию, поскольку её мысли были словно в другой части света. И ему почему-то даже не было обидно, ведь он постоянно жил по принципу «всегда происходит так, как и должно происходить». Когда Имоджен вошла в библиотеку, место, где пахло так знакомо книгами, старым переплетом и пожелтевшими страницами, её никто не встретил. Такой запах она помнила ещё со своих учебных времён. Здесь не было идеально чисто, библиотека поддавалась какому-то творческому хаосу, от которого, казалось, невозможно было избавиться. На каждой стопке книг лежала табличка с определённым жанром, здесь не было даже разделов и нумераций стеллажей, чтобы персонал мог в них хорошо ориентироваться. С другой стороны, наверное, они и не нужны были для такой небольшой площади, запомнить здесь всё для по-настоящему разбирающегося в книгах человека было одним из наипростейших задач. Имоджен огляделась и, наконец, заметила первых живых людей. Странно, что здесь кроме неё и сотрудников никого больше не было, потому как библиотека стояла прямо на углу улицы, где поток людей снижался до минимума только по ночам. Пожелав Имоджен скрыться куда-то от непроходимой толпы, она с большей вероятностью выбрала бы именно это место, ведь невзирая на запах, здесь было свежее и становилось как-то легче дышать. Никто не замечал её, хотя Форбс была уверена, что скрип полов и собственное копошение уже давным давно сдали её. И если всё-таки так, то та женщина, лет пятидесяти, которая с предельно серьёзным лицом что-то показывала на экране молодому парню, сидящему за ноутбуком, была только по телефону такой приветливой и милой. Имоджен не решалась сказать даже «здравствуйте», чтобы на неё обратили внимание. Она продолжала осматриваться, попутно представляя, сколько рук прошла каждая из этих книг, и теперь отчасти понимая, почему здесь была одна она. Большинство из обложек были потрёпанными и грязными от не выводимых пятен, а в нынешнее время ценность книги заключалась для некоторых людей только в красивой обертке, которая будет радовать глаз, но так никогда не будет прочитана до конца. Сюда же люди заходили с твёрдым намерением приобрести интересный текст за не очень большую плату и редко когда внешний вид интересовал больше того смысла, который несли, местами смазанные пальцами, строки. — Добрый день, Вам что-то подсказать? — наконец-то на неё обратили внимание. И нет, эта женщина всё-таки была такой же доброжелательной, какой изначально показалась по телефону. Просто, возможно, редко кто действительно просил и нуждался в помощи по подбору интересующего. Опустив взгляд на коробки, та быстро догадалась, что Имоджен пришла сюда не просто так. — Ах да, это, должно быть, Вы звонили нам вчера. — Да, это я, — Имоджен протянула женщине листок, перечень всех названий книг, что были спрятаны в коробках. Библиотекарша сощурилась, словно от этого ей станет лучше видно и поправила свои очки, такие большие и круглые, со специальной цепочкой, благодаря которой те можно было спокойно повесить на шею. — Вы можете оставить их прямо здесь, думаю, мы разберёмся. Тащить их, наверное, и так было не легко. Вы на машине или сами? — О нет, мне помогли. И я всё-таки хотела бы убедиться, что принесла все, которые указала в списке. Женщина согласно кивнула, после чего выделила место для проверки и начала доставать по одной, внимательно осматривая. — Они все из одной категории? Не могу не поинтересоваться, зачем Вам нужно было столько книг по медицине, — было очевидно, что ту одолевало искреннее любопытство и ничего больше, но Имоджен всё рано было не приятно лишний раз думать на эту тему. — Собрала за долгое время благодаря учёбе и работе, а сейчас... поняла, что уж лучше их прочтёт кто-то другой, чем они будут пылиться на моей полке. К тому же, Вы знаете, как это много пыли. — Ну, Вы молодец, что во всяком случае не выкинули, а решили сдать нам. Кроме того, не могу не похвалить за такое идеальное состояние обложки и страниц. Можно подумать, что они все были скуплены только вчера. Имоджен только устало улыбнулась. Ей не хотелось пытаться доказывать, что всех их она прочла когда-то от корки до корки. Почти все. — Так, вроде бы все, — Форбс заглянула напоследок в перечень и нахмурилась. — Подождите-ка, здесь не хватает одной, — она явно была недовольна просчетом, в то время как библиотекарша продолжила мило улыбаться и уверять Имоджен, что всё в полном порядке и той не о чем беспокоиться. — Ничего страшного. Если Вас так волнует, чтобы книга попала к нам, донесёте её в следующий раз, — но Имоджен была уверена на сто процентов, что именно ту, которой не оказалось в коробке, она складывала туда. А потом она вспомнила, кто ещё помогал ей добираться до библиотеки.

***

Почему-то Имоджен думала, что трибуны будут заполнены людьми полностью, когда на самом деле, места были заняты лишь на процентов сорок, а остальные шестьдесят — оставались пустыми и нетронутыми. Почти каждый здесь сидел через место или два от незнакомого ему человека, хотя были и так называемые небольшие компании, которые оживлённо болтали, должно быть, о предстоящем соревновании или же о их родственнике или знакомом, который будет участвовать в них. По одну сторону, пока ещё пустого, поля места предназначались для соперников, вероятно, «ходящих» — как называл их Николас, по вторую — для тех, кто был ему напарником. Их было не сложно отличить от первых: они все были в инвалидных колясках, но отнюдь та не делала их вид как-то жалостнее или же их состояние не делалось от этого более безобидней. В глазах каждого была уверенность и готовность, которая поражала и заставляла соперников моментально напрячься. Имоджен не долго решалась и собиралась с духом, прежде чем присесть как полноправный приглашённый, хотя она того не чувствовала, так как Николас был для неё едва ли знакомыми человеком. С каждой минутой свободных мест становилось все меньше, в то время как две команды обговаривали что-то очень важное, поодаль друг от друга, вероятно, для того, чтобы не сдать свою стратегию. Имоджен мало чего понимала в спорте, в том числе и в игре по баскетболу, которую ей предстояло увидеть. Женщина не понимала как в неё могут играть колясочники, это казалось ей полным абсурдом. Развлекаловкой, но определенно не серьёзной игрой, а уж тем более с тем, у кого физических возможностей было куда больше. Ей не стыдно было об этом думать, поскольку это было правдой. Хотя кричать о том, что является правдой тоже стоило не всегда, потому что это могло нечаянным образом кого-то сломить. Тренер громко свистнул, побуждая всех притихнуть и говоря таким образом о начале игры. Взгляды от первого до последнего вернулись к полю и его участникам. Интересно, думал ли кто-то о том, сколько глаз сейчас следят за ними? Переживал из-за этого? Пытался утихомирить потеющие ладони и колотящееся сердце? Или наоборот, ощущал эйфорию? Может быть, не замечал вовсе всех этих людей, которые как стажеры, за хирургом, следили за каждым движением. Имоджен показалось, что она волнуется больше, чем кто бы то ни был на этом поле, несмотря на то, что её никто не видел и никто не замечал. Даже Николас не подозревал, что она пришла ровно до тех пор, пока наконец не посмотрел в сторону трибун. Его улыбка и ясные глаза без слов сказали Имоджен о том, что тот был несказанно рад её появлению. И после того как женщина испытала облегчение и даже какое-то подобие воспрятия духом, на неё тут же навалился тяжёлый поток вины и непринятие чей-то доброты по отношению к себе. Ей казалось, она больше никогда не заслуживала искренних улыбок и добрых слов, от которых, к тому же, становилось ещё совестей. Не будь этого, Имоджен думалось, что было бы в разы легче. Он был прав, когда говорил, что Имоджен ещё задумается о его словах. Только жаль, что она думала о них серьезно только самую малость, затем ей стало просто смешно и горько. Мартин говорил попробовать себя в чём-то новом. Что она ещё могла делать? Что она ещё умела в этой жизни? Может, пойти консультантом в магазин одежды или же, что было ещё смешнее, грузчиком? Ей стоило бы пойти учиться в свои года на кого-то другого, был бы в этом в таком случае какой-то смысл? Всё, что ей переглянулось из списка занятий, которые не требовали образования — это бариста. Она не знала людей, которые без образования сделали себе хорошую жизнь лично, но знала, что такие бывали и нередко. Вот только женщине казалось, что она была определённо не из их числа. После отстранения, всё, что она могла, — как ей казалось, — это продавать мороженое детям в парках развлечений. Да, наблюдать в живую за соперничеством было куда завлекательнее, чем по телевизору. И дело было не только в возможности переключения канала, а в ощутимо накалившейся атмосфере, в звуках, запахах, движениях и взглядах. Камера не всегда могла уловить то, что мог человеческий глаз. Конечно же, больше всего Имоджен наблюдала за Нико и его напарниками, ведь это было во много раз интересней. К тому же то, как они одновременно вели мяч и умудрялись передвигаться заставляла поражаться и восхищаться каждый раз. То, что было невероятно сложно, требовало скорости и много практики, выглядело так просто в исполнении тех, кто был вынужден находиться в подобном положении всю свою жизнь. В какой-то момент Имоджен, совсем не желая того, проследила за улыбающимся взглядом парня, который теперь смотрел совсем в другую часть трибун, чуть ниже и левее. Ее кровь в жилах моментально застыла, как только она наткнулась на предельно знакомый профиль, принадлежащему той, кого за последнее время она могла бы только представлять, но старательно избегала этого, потому что иначе было слишком больно. За одну секунду ход игры перестал иметь для неё самое важное значение, а вскоре и совсем стал ей безразличным. Хотя женщина и старалась оторвать взгляд от Эйприл, совсем не подозревающей, что за ней ведут слежку, тот все равно в скором времени возвращался обратно, впитывая каждый сантиметр кожи, каждое движение светлого локона или же трепещущей на ветру легкой ткани блузы. Конечно, как же Имоджен сразу не пришло в голову, что вряд ли женщина пропустит шанс присутствовать рядом с братом в такой важный для него момент. И если бы знала, то не пришла бы? Скорее нет, чем да. Потому что напросто испугалась бы того, что та и не взглянет на неё, отведёт глаза, как если бы те со всем своим возможным равнодушием натолкнулись на незнакомца в толпе других людей. С другой стороны, если бы всё, что Эйприл говорила ей, было ложью, то, встреться она с Имоджен, смогла ли женщина повториться? Имоджен удобно было наблюдать, любоваться, потому что она была уверена, что её не видят, но в какой-то момент Эйприл, будто что-то заподозрив, неуверенно посмотрела через правое плечо, после чего обе женщины затаили дыхание, потеряв все силы отвести друг от друга пристальные взгляды. Ни одна, ни вторая не верила в то, что видела. Залипнув так на минуту, хотя казалось на целую вечность, Эйприл отвернулась, переключая своё внимание на происходящее на поле, хотя Имоджен ясно видела, что её поза находилась всю последующую игру в напряжении и женщина не смогла расслабиться ни на секунду. Она вообще в дальнейшем, скорее всего, думала о чём угодно, но точно не о игре. И вот, когда закончилась первая игра и «ходячие» сделали решающий бросок мяча в корзину, тем самым уготовив себе победу, настало время для отдыха. Как и игроков, так и зрителей. Имоджен посмотрела в ту сторону, где ещё пару минут назад сидела женщина, но той как будто след простыл. Она успела исчезнуть так незаметно, что Форбс подумала, будто никого там и не было, будто все это было иллюзией, нездоровой галлюцинацией из-за частых недосыпов и недоеданий. И тем не менее, Имоджен поспешила вернуть то, за чем пришла сюда изначально. Она отыскала Николаса неподалёку от трибун, всего вспотевшего и пытавшегося отдышаться. Имоджен подождала, пока тот утолит свою жажду, опустошив бутылку воды. Конечно, она не была настолько невежлива, чтобы не похвалить игру и сказать то, что думает на самом деле, не сказать хотя бы пару утешающих слов и слов поддержки для будущей игры. — Это было красиво, Ник, правда, мне не предать словами то, как я поражена. Твои действия, скорость были нечто и то, что вы потерпели поражение первый раунд, не значит, что вы проигравшие. По крайней мере, я считаю вас только победителями. — Спасибо, — по Николасу было видно, что он был безмерно рад и благодарен её словам, и в его глазах едва ли можно было разглядеть разочарование из-за поражения. «Действительно светлый человек» — решила Имоджен. После слов женщины, парень загадочно посмотрел ей за спину, заставляя машинально обернуться. Форбс тут же стало неуютно, она почувствовала себя лишней и чуть поникла, теряясь и заметно нервничая. — Привет. Не ожидала тебя здесь увидеть, — женщина сразу же вспомнила о том, зачем она здесь и то, почему вдруг стала немного зла на Николаса. Хотя он не обязан был предупреждать её о том, кто здесь будет, ведь это было и так предельно очевидно. Эйприл не говорила это как-либо по злому или с вызовом, её губы были поджаты, а руки спрятаны в задние карманы джинс, говоря о той же самой неловкости и неожиданности, которую испытывала Форбс, так резко засуетившаяся. Имоджен опустила голову, смотря себе под ноги и неосознанно нервно заправила вдруг начавшую мешаться прядь рыжих волос себе за ухо. Эйприл смотрела на неё с некоторой мягкостью, о причине которой женщине не подозревала. А все крылось в том, что блондинка просто слышала слова предназначавшиеся ее брату и не могла отнестись к ним как-то иначе. Они, можно было сказать, тронули её за самую глубину души. — Я не надолго, — словно оправдываясь, начала Имоджен, продолжавшая игнорировать взгляд голубых глаз, наблюдающих за ней, — мне нужна лишь моя книга. — Книга? — недоумевающе спросила Эйприл. — Да, эта книга. — вмешался Николас, протягивая ту самую волшебным образом пропавшую книгу, — прости, я лишь хотел быть более уверенным, что ты всё-таки придёшь. — Ну, тебе повезло. Но я уже сказала, что надолго не останусь и второго раунда не дождусь. Желаю вам лишь удачи. Обоим. — Постой, — Эйприл схватила её за руку, но быстро отпустила, ощутив тот же самый приятный и неожиданный импульс, который прошёлся и по телу Имоджен. Неужели подобное можно было испытать всего лишь от какого-то легкого касания? Хотя внутри Имоджен всё незатихающе затрепетало и взволновалось, внешне женщина выглядела спокойной, если не замечать вцепившихся пальцев в книгу, которую она прижимала что есть силы к груди, словно для того, чтобы закрыться от чего-то. — Я... я слышала, что произошло. Мне ужасно жаль. Ты в порядке? По началу Форбс пыталась вглядеться в глаза Эйприл, отчаянно желая узнать, правду ли та говорит. Казалось, что её правда это интересовало. — Я потеряла работу жизни, чуть не убила человека, из-за чего теперь вся его семья меня ненавидит, хотя я даже не знаю их. Каждый день с утра и до самого вечера я чувствую острую вину за произошедшее. Да, абсолютно. Со мной всё в порядке. — Я поняла тебя. Хочешь поговорить? Имоджен сразу же подумала о работе Эйприл, которая никогда бы не сделала своим пациентом кого-то из близких из-за невозможности объектовой оценки. Тогда что это? Новый очередной способ намекнуть на то, что они больше никто друг другу и она, Эйприл, сможет относиться к Имоджен так же, как и к незнакомому человеку? — Эйприл, если бы мне нужна была консультация, я бы... — Я не зову тебя к себе на сеанс, — Имоджен досконально и жадно рассматривала её, и от этого пристального взгляда, от которого было не спрятаться, Эйприл было не по себе и даже чуть волнительно: её зардевшиеся щеки являлись тому подтверждением. — Я просто прошу тебя поговорить со мной, а не быть моим пациентом. Та лишь обессиленного и шумно выдохнула, потеряв какие-либо силы продолжать этот разговор дальше, хотя ей безумно не хотелось, чтобы Эйприл уходила. Да, больше всего на свете ей хотелось сейчас просто сесть рядом с женщиной и ничего ей не говорить, потому что подходящих слов всё равно не нашлось бы, а если бы Имоджен и постаралась насильно что-то вытянуть из себя, скорее всего, получилась бы просто головоломка из одних бессвязных предложений. — Но ведь... — Но что? — Ты же сама не хочешь этого на самом деле, так ведь? Не играй в хорошую, когда думаешь по-другому и хочешь совсем иного. Тогда ты... ты ясно дала мне понять, что больше не хочешь участвовать в моей жизни. Так что же изменилось? — она так не хотела лицемерия со стороны этого человека, уж лучше было бы услышать то же самое, что и по телефону, хотя с глазу на глаз должно было быть в сто крат больнее и невыносимей. Но это, по крайней мере, было бы правдой. Имоджен хотела верить ей, но боялась. К тому же, она уже решила для себя, что не будет тратить столько сил на того, кто этого не хочет, но винить в этом Эйприл было бы просто нечестно, поскольку Имоджен сама виновата во всём. — Послушай... — Нет, это ты послушай меня! Мне не нужна никакая мать Тереза, и если ты вдруг чувствуешь перед собой долг спасти меня, не нужно. Не таким образом. Задумайся, может, ты берёшь на себя слишком многое.

***

Два сообщения от Лорен в тот самый день, после того, как Имоджен узнала о произошедшем: 14:23 — Привет, Имоджен, я только что услышала о том, что случилось. Как ты? Послушай, чтобы там ни было, я знаю, что ты этого не желала. Просто знай, что ты хороший человек, а хорошие люди тоже порой ошибаются. В общем, я надеюсь, что ты в скором времени ответишь. 22:57 — Дорогая, я представляю, как это тяжело, но ты должна быть сильнее себя в такие моменты. Пожалуйста, не игнорируй мои сообщения, я сильно переживаю за тебя и твоё состояние. Не думала, что когда-нибудь скажу такое, но... только не вздумай делать с собой что-либо, прошу тебя, подумай не только о себе, ведь ты важна и для других людей. Я всегда с тобой, помни об этом. И ещё одно от Тэда в этот же день: — Привет. Мне рассказали, что случилось и... о, это просто ужасно, Имоджен. Как ты могла допустить такое? Ты же опытный врач. Надеюсь, все уладиться. Имоджен прослушала их только сейчас, спустя недели. Она не хотела делать причиной этому встречу с Эйприл, но на самом деле так оно и было, потому что вряд ли женщина вообще включила бы тогда телефон без желания получить от блондинки сообщение. Имоджен, клянусь тебе, если ты не ответишь, я приеду сама и подниму на ноги всех твоих соседей, чтобы вытащить тебя из дома. Подай хотя бы знак, что ты все ещё жива, иначе я взломаю дверь и никакие угрозы полицейскими меня не остановят. — ещё через неделю, после суда, когда причин для выхода из дома у Имоджен просто не осталось. Кстати, Лорен не обманула её, так как через два дня заявилась с твёрдым намерением вызволить женщину из собственных оков. Жаль, что все её попытки оказались тщетными. Девушка ушла с горьким разочарованием и сомнением в том, что там, за дверью, вообще кто-то был или хотя бы слышал её. Женщина понадеялась было, что будет и другое сообщение, от одного конкретного человека, но, к её разочарованию, история голосовых остановилась на Лорен.