Никогда не скажу — не посмею

Имоджен проснулась из-за настойчивого стука, от которого пыталась закрыться посредством подушки и всяческих проклинаний того, кто нарушил её и так довольно редкий сон. Она надеялась, что звуки в скором времени прекратятся. Но, вероятно, тот, кто их создавал, не знал меры и, очевидно, совсем не боялся гнева злой, не выспавшейся и раздражённой женщины. Всё тело отчего-то сильно ломило, словно она случайно заснула на диване и проспала в неудобной позе до самого утра. Проклиная всё на свете, Имоджен поплелась на деревянных ногах к двери. Она и не подумала о том, чтобы сначала посмотреть в глазок, её сейчас вообще мало что волновало, скорее, женщина просто хотела услышать и увидеть того, кто посмел её потревожить. Даже несмотря на то, что за дверью мог стоять какой-нибудь серийный убийца или представитель той или иной компании, желающий втюхать ей бесполезный продукт. Но даже если и так, Имоджен не могла определиться, кого хотела бы увидеть больше. По её мнению, они оба, будь там маньяк или рекламщик, потеряют время, ничего не добившись. Ей казалось, она не представляла особой ценности ни для одного, ни для второго. Насмотревшись множество разнообразных триллеров, Имоджен раздумывала от том, смогла бы она стать наемным киллером или же вором, грабящим старинные, престижные дома, принадлежащие известным и богатым семействам. Почему-то её всегда тянуло больше на темную сторону; Форбс не могла представить себя в роли спасителя, хотя была им всё это время. Вероятно, всё равно что-то такое мерзкое и гадкое смогло проявить себя. — Кто там? — Твоя совесть... — конечно, этот голос нельзя было спутать ни с одним другим. Всё это время Имоджен не отвечала на звонки Лорен, не открывала дверь, когда та приходила, даже не подавала ни единого виду о своём существовании. Но раз она уже ответила девушке и та знала, что квартира не пуста, то смысла прятаться уже не было. А послать лучшую и единственную подругу женщина никогда бы не смогла, какой бы тварью она не была и не считала себя. Всё-таки, Лорен была из тех немногих, кто готов был терпеть её характер, отнюдь не такой легкий, как казалось бы. Девушка знала её всю и, что было странно для Имоджен, принимала это даже с некоторой любовью. — Не думала, что она у меня есть. Проигнорировав слова женщины, Лорен мягко, но довольно крепко обняла её, подсознательно желая и будучи готовой простоять так сколько угодно времени. Однако она понимала, что Имоджен в редких моментах и только с близкими ей людьми принимала, а в некоторых случаях даже любила тактильный контакт. А от незнакомцев, нарушающих её личное пространство и право на неприкосновенность, просто воротило. Лорен была ей приятна, хотя, из-за непривычки, чаще всего женщине не удавалось это показывать. Уже сидя на кухне, Имоджен наблюдала за тем, как Лорен с озабоченным видом шарится по её шкафчикам в поисках какого-то чая, которого, как оказалось потом, не было вовсе. — На самом деле, зря ты так ушла, даже не попрощавшись. Мы собрали для этого всех, даже Болдуин подготовил для тебя пламенную речь, как впрочем и все остальные по несколько добрых слов. — В самом деле? — женщина не была особо удивлена, можно было даже подумать, что она специально разыграла лёгкое насмешливое изумление. В последние недели она стала ещё менее эмоциональной, чем была раньше. — Знаешь, я конечно, верю во всё это, но не в их благочестивые мысли. Ты очень наивная, Лорен. Это всё просто показушничество, в котором я рада, что не участвовала. Я могу поспорить, некоторые из них были даже рады, что меня отстранили. — С чего бы? Ты ни с кем не общалась так близко, чтобы быть с ними в конфликте. — Тогда... почему бы им в таком случае быть настолько огорченными моим уходом? — девушка ей не ответила, потому что и для неё это стало поводом для размышлений. Во всяком случае, как бы там ни было, неважно, что кто-то думал или хотел, Форбс ни при каких обстоятельствах больше не появится в этом скоплении уничтожающих её душу воспоминаний. Единственное, что она хотела вернуть, это свой цветок. Ей было интересно, не выкинул ли его кто-то до сих пор? Кто, например, занял место, принадлежащее когда-то ей? Думают ли о её поступке и о ней самой? Приводят ли в пример другим сотрудникам, новобранцам? Появился ли у кого-то страх ошибиться так же, как и она?

***

Женщина с опаской, особой дрожью в комплекте с безумно колотящимся сердцем вошла через главный вход клиники, замечая, что она делала это так редко, что даже столь знакомое, выученное наизусть здание показалось ей на миг совсем чуждым. Быть может, дело было только в её восприятии и ощущении на себе медицинского халата, которого сейчас не было на ней, а значит и её самой, как чьей-то коллеги или важного сотрудника здесь тоже больше не было. Когда-то, во время работы, её много раз посещали мысли о том, что было бы, если бы она просто сняла свой халат? Стала бы она для многих невидимкой, какой являлась сейчас? Хотя конкретно сейчас, когда Имоджен шла к столу регистратуры, до которого было всего пару метров, ей казалось, что все вокруг лишь делают вид, что не замечают её, когда на самом деле, сразу же оборачиваются, как только понимают, что им не грозит быть пойманными за излишки своего любопытства. Каждый из тех сотрудников, что Имоджен повстречала на своём пути, видел её по несколько раз на дню и редко кто из них так же, как и сейчас, оборачивался ей вслед. Словно с допущением ошибки, Форбс показала своё истинное лицо и сделала свою персону в момент одной из самых интересных для окружающих. Она чувствовала на себе пристальные взгляды, пока шла, но ни разу не обернулась, боясь встретиться с откровенным презрением, жалостью или же страхом за своё будущее. Наверное, было только к счастью то, что на рабочем месте сегодня была не Айрис. Какая-то незнакомая ей женщина, молча и не показывая не единого шанса на узнавание, терпеливо подождала, пока та подойдёт, чтобы спросить свою заученную наизусть фразу: «добро пожаловать в нашу клинику, по какому вопросу обращайтесь?». Айрис всегда произносила ту же самую фразу, но почему-то от неё ее было слышать куда приятней даже по несколько раз на дню. Хотя может быть, дело было в том, что тогда она не предназначалась ей, Имоджен? Сейчас же женщина была едва ли не посторонним человек здесь, наверное, даже одним из нежелательных, по её мнению. — Меня должен ожидать мистер Болдуин, чтобы отдать кое-какие документы. Пока регистраторша проверяла всю информацию, женщина успела заметить, что на стенде с фотографиями всех сотрудников клиники её собственной больше не было. Та осталась только в её памяти, а на её месте висела чья-то чужая. Имоджен не ощутила ничего, кроме пустоты, но, может, пустота — это как раз то, что она должна была почувствовать. Не дожидаясь озвучивания номера кабинета, Имоджен направилась в логово Болдуина. Там всегда было неуютно находиться, всегда пахло резко бьющим в нос парфюмом. Именно поэтому кое-кто из её бывших коллег, на одном из корпоративов, подарил ему набор сандаловых палочек, надеясь, что тот поставит их вместо того, чтобы поливать все углы кабинета дорогой жидкостью. Все эти десять или пятнадцать минут, пока Имоджен ожидала бывшего начальника, она даже не рассматривала окружающие её стены, чтобы как-то заполнить пустое время. Она смотрела в окно, подсознательно желая поскорее оказаться вне здания и желательно подальше от него, несмотря на то, что знала, что сидит тут в последний раз. Что видит эти лица в последний раз, что по коридорам, по которым она ходила много лет, никогда больше не пройдутся её ноги. — О, здравствуйте, мисс Форбс, — почему он делает вид, что удивлён её приходу во время? Разве Имоджен когда-то давала повод усомниться в своей пунктуальности? Хм, может, всего лишь раз или два. Но точно не больше. Её не было лишь на утренних обязательных собраниях, но она никогда не видела смысла бывать на них. Имоджен промолчала, не решившись произнести ни слова. Женщина лишь поджала губы. Она ясно замечает, что его отношение к ней ни капли не изменилось. Было такое чувство, что тот уже был всё это время готов к её страшной оплошности. Её документы, которые лежали ровной стопкой в самой середине стола впритык к ноутбуку, словно говорили о том, что они были собраны специально, ещё задолго до её отстранения. — Это не лучший способ уйти, Имоджен, если ты понимаешь, о чём я, — где же прежние формальности, подумала она. — Зато эффективный, — что она должна была сделать? Улыбнуться в ответ на эту дурацкую шутку? Она не делала этого раньше и тем более не будет делать этого сейчас. Всё, что ей нужно — забрать своё, не больше. Но мужчине как будто приносит удовольствие осознание того, что он может задержать её здесь на столько, насколько ему это угодно. — А ведь я действительно возлагал на тебя надежды и считал тебя лучшей, несмотря на то, что говорил раньше, — полная ложь, он всегда сомневался в ней. Выходит, что небезосновательно, — ты не подумай, я делал это для того, чтобы ты стала ещё лучше и у тебя были на это все шансы. Жаль, что ты вот так легко упустила их, — если бы только этот говнюк знал, как до сих пор нелегко ей приходится даже просто существовать. Она ненавидит себя уже тогда, когда с утра открывает глаза. — Ты не переживай, я верю в то, что ты найдёшь себе другое хорошее место. — Дадите рекомендацию? — даже сейчас она не улыбнулась, оставаясь серым пятном на свету и не понимая, к чему вся эта фальшивая любезность, когда можно было бы уже просто разойтись и вернуться к своим обязанностям. Зато тот оценил её своеобразный юмор. — Не знаю, позволил бы я себе. Там был всё-таки ребёнок. Меня бы обвинили. Имоджен опустила взгляд, не желая встречаться с глазами, жаждущими реакции. Она вообще не любила смотреть долго в глаза тем, кто был ей безразличен. — Я немного тороплюсь, — проговорила она, надеясь поскорее завершить весь этот цирк, и посмотрела на мужчину так, что тот, несмотря на свою излишнюю дерзость и настырность, не решился спросить, чем же отныне безработная женщина может быть так занята, что куда-то опаздывает? Имоджен видела, как именно этот вопрос крутился у него на языке, постоянно грозясь слететь. Неужели он в самом деле думает, что визит к нему будет самым важным пунктом за весь её день? Перед выходом он последний раз сказал ей: — Приходи в этот четверг к восьми вечера, всё-таки, ты была важным звеном в нашем большом коллективе. Ничего не ответив, женщина вышла из кабинета, но не успела выдохнуть, как из-за угла начал приближаться знакомый голос, а позже показался его обладатель. Нолан, который был её стажером, а сейчас стал причиной резкой спешки женщины по направлению к туалету. Форбс захлопнула с силой дверь, как будто кто-то мог сейчас ворваться к ней, а затем опёрлась о холодную поверхность раковины, почувствовав резкую потерю сил. Как она, совершив роковую ошибку, могла смотреть в глаза тому, кого когда-то учила? Она не пережила бы взгляда полного разочарования.

***

— У меня есть только кофе, разве не его ты раньше всегда пила перед работой? — странно, но несмотря на то, что Имоджен жила здесь, вдруг всё показалось ей каким-то незнакомым, пустым. Спроси её сейчас, где может находиться то или это, она, скорее всего, просто промолчит. За последние дни в этой квартире осталось минимум вещей. Это заметила и Лорен, подозрительно и с грустью оглядевшаяся ещё давно, но так и не спросившая подругу о том, на что боялась услышать утвердительный ответ. Имоджен не планировала здесь больше оставаться. И девушка это понимала. — После моих подозрений на язву или гастрит, я вообще перешла на здоровое питание, в котором о таком продукте как «кофеин» даже легенд не было, — она вдруг с укором посмотрела в уставшее и измотанное лицо. Хотя стоило отметить, это Лорен продолжала работать, это ей нужно было вставать рано утром, чтобы потом ехать в место, ставшее для Имоджен табу. — Ты бы, конечно, уже знала об этом, если бы ответила хоть на один мой звонок, — после е' слов со стороны Имоджен не последовало никакой бурной реакции, только долгий смеренный взгляд, говорящий о том, что она всецело принимает возражения девушки и что она всё равно не считает своей виной желание абстрагироваться ото всех. В свою очередь Лорен почувствовала стыд за свои слова, ведь она не имела права из-за своей обиды обвинять человека, переживающего чуть ли не убийство. Наконец, Лорен оборвала свои поиски, встав спиной к столешнице. — Прости. — За что? — как будто Имоджен не понимала, за что та извиняется, хотя это было абсолютно не так. — Да не важно. Хотя бы за то, что я не должна была говорить. Лорен посмотрела на часы после нескольких секунд полного молчания, и не для того, чтобы как-то замаскировать и так отсутствующую неловкость, ей действительно было пора. — Зачем приходила, если торопишься? — это могло прозвучать хоть и немного грубо, но вполне оправданно. Для Имоджен было легче просто не видеть её, чем прощаться сейчас, не зная, когда ещё в жизни они смогут увидеться. — Вообще-то, я не рассчитывала на то, что ты откроешь. Хотя у меня были догадки насчёт того, что сонный человек менее бдительный и с ним легче договориться. — Убедилась? Лорен улыбнулась с коротким вздохом. — Ещё бы. Перед самым выходом девушка обернулась с самым серьёзным видом. — И ещё одно... ты думаешь, что никому не было до тебя дела. Да, ты права. Для людей в первую очередь важны они сами, но это не значит, что до остальных им нет дела. Айрис, Нолан, я, в конце концов, никогда не были к тебе равнодушны. И они, как и я, ждали, что ты придёшь. Ты гораздо лучше, чем кажешься себе, Имоджен, — она обняла её и прошептала почти на ухо, — я буду скучать по тебе. Имоджен улыбнулась с закрытыми глазами. Лорен знала, что она уезжает. — Я тоже.

***

Умиротворяющую тишину загородной природы оглушил громкий звук мотора, а вскоре за звуком на несколько кривом гарнизоне появился и грузовой автомобиль. Переднее окно было полностью открыто, а потому водитель без лишних усилий смог высунуть через него левую руку по самое плечо, чтобы затем начать непрерывно махать своей дочери, ожидающей своего отца все это время и немного недовольной из-за такого мерзкого поступка нанятого таксиста. Он согласился отвезти её до точки назначения зная, что придётся ехать через каменистые, в каких-то местах песочные, загородные дороги за определенную плату. Однако перед самым въездом в пригород, тот резко поменял обороты, начиная яро доказывать, что такой «мелочью» он не сможет закрыть весь ущерб, который ему нанесёт последующая дорога. И после нескольких нецензурных слов, Имоджен была бы даже рада покинуть салон, но тот продолжал держать её в машине, стараясь убедить в чём-то. В чём именно, женщина так и не поняла. Кроме того, тот все время говорил с какой-то излишне повышенной громкостью, с непонятно откуда взявшейся предъявой, несмотря на то, что это не Имоджен принимала заявку, не она устанавливала сумму. Она, можно сказать, была лишь жертвой всей этой ситуации. Каждый раз отец строго говорил ей, чтобы она никогда не спрашивала о том, можно ли приехать или подходящее ли для этого время, не против ли он видеть её в своём доме. За такие вопросы Седрик периодически грозился чем-нибудь, постоянно повторяя: чтобы при желании навестить их, она даже не оповещала его, а сразу ехала. Имоджен не хотела доставлять лишних проблем и неудобств, к тому же она была ещё более менее воспитана, чтобы интересоваться, удобна ли она в данный момент. И ей, несмотря на слова, свои действия всегда казались правильными. Когда грузовик остановился, женщина даже не дёрнулась, продолжив с легкой улыбкой и всем своим спокойствием наблюдать за дальнейшими действиями. Она устала. Правда устала. Устала от себя, своего отражения в зеркале, вечно грустного взгляда, даже если бывала улыбка; от своей никчёмности, отсутствия мотивации и желания действовать. Однако, нахождение здесь, вдалеке от привычного места, дарило непонятную лёгкость, слово здесь она была совсем другим человеком и в то же время никем, если вспоминать её прежнюю жизнь. Было такое чувство, что ничто её больше не связывает и не волнует. Как будто птица, сидевшая в клетке, наконец обрела свободу. Вот только с этой свободой появляется и вопрос, как ею пользоваться? — О, вот это да, кого я вижу, — мужчина вышел из автомобиля, громко хлопая дверью, которой, очевидно, осталось недолго жить, — посмотрите на неё. Что с тобой такое? За этот год ты посещаешь отца уже третий раз, твой новый рекорд. Это стоит отменить вкусным ужином, — Седрик никогда не был равнодушен к еде. Ему не нужна была даже выпивка, чтобы опьянеть от столь нежного, тающего во рту кусочка вкусно приготовленного стейка. Конечно же, только из тофу. Тот был приверженцем вегетарианства, после знакомства с Джилл. Имоджен никогда не понимала, почему некоторые люди могли так легко отказываться от вещей, которых любили в пользу людей, которых любят. Смогла ли Джилл ответить ему тем же? Или это совсем разные вещи? Ведь легче же отказаться от того, что приносит тебе наслаждение, чем принять то, что будет приносить только отторжение и, в конечном итоге, наполнит лишь ненавистью к человеку, ставшему поводом отказа. Каждый раз, когда она видела своего отца ей казался он ещё более старым, чем когда-либо. Хотя возможно было и такое, что она просто забывала со временем какие-то черты его лица и не только, а когда видела вновь, удивлялась и огорчалась одновременно. Сгорая от неловкости во время очередных крепких объятий, она поняла, что ей было бы проще обменяться простыми кивками и словами приветствия. Ей не хотелось переживать тоже самое и с Джилл. Имоджен не любила здороваться, прощаться, хотя в этом однозначно не было ничего сложного, чистое проявление вежливости да и только. За это её постоянно шутливо отчитывали, а бывало, что кто-то и обижался, чего она никак не понимала. — Как твой небольшой бизнес? — «да... как обычно, Имоджен, всё по-старому», — вот, что она каждый раз слышала в ответ на свой вопрос. И сейчас тоже ожидала услышать что-то не на много отличающего от него. — Ты знаешь, с недавнего времени я начал давать никому не нужным развалюхам вторую жизнь, — откровенно заинтересовавшись, Имоджен, уже будучи в машине, обратила всё свое внимание на отца и то, что он собирался ей рассказать. — Пару месяцев назад я нашёл заброшенную старую машину неподалёку отсюда. Изрядно провозился с ней. Зато теперь она снова работает, почти что как новенькая. Конечно, выглядит она не супер, но, я думаю, если бы я скрыл все её трещины, царапины и перекрасил в какой-нибудь свеженький цвет — цены не было бы этой красавице. Женщина улыбнулась, по-настоящему обрадованная за отца, глаза которого горели пуще пламени. С какой-то стороны, она даже завидовала ему. — Так почему бы нам не доделать её вместе? — тот так удивлённо взглянул на неё после этих слов, которые Имоджен сама не ожидала произнести. Она сама не до конца понимала, хочет ли этого на самом деле, хотя с другой стороны, почему бы и нет, если это будет шансом провести время вместе? А времени у неё теперь было достаточно. Тем более, будет хорошо, если она сможет себя чем-то занять и забыться. — Почему бы не доделать? — Да, почему? — Я... честно говоря, вообще даже и не думал, что ты можешь захотеть копаться в «моем хламе». — Ты что? Да как вообще можно называть хламом то, что делает тебя счастливым, пап? — он обернулся на неё с едва читаемым изумлением на лице, после того как услышал «папа», а ведь Имоджен редко обращалась к нему именно так. — Можно, когда так и есть. — Хорошо, но тогда посмотри зато на то, что ты создаёшь из этого хлама. У тебя золотые руки, не стоит этого отрицать. — Ты даже ещё ничего не видела. — Это и не обязательно. Ты сам сказал, что дал этой развалюхе второй шанс, но, кроме того, люди не обращались бы к тебе за помощью, не будь ты мастером своего дела. А потом...мне уже сколько лет, а я помню эту машину в далёком детстве и как мы катались на ней. Несколько километров они проехали в полном молчании, а потом Седрик нарушил её первым: — Как мама? Она знает, что ты теперь поживёшь у меня? — Мы ведь...совсем перестали общаться с ней. Она не пыталась связаться со мной, но а я, ты знаешь, почти никогда не звоню первой, — ей было странно понимать, что на самом деле она и не скучала по своей матери, а потому и чувствовала себя наполовину бесчувственной и черствой. Имоджен и в правду редко когда звонила первой, в этом смысле она была ещё тем эгоистом, потому как ей казалось, что если она действительно кому-то будет нужна, то он сам ей об этом сообщит. Никого отвлекать от их планов, дел женщина никогда не хотела. — Тебе стоит всё-таки связаться с ней. Возможно, чуть позже, если сейчас не тот момент... Я не представляю, как она может не знать, что происходит в твоей жизни. Имоджен усмехнулась, отрицательно помотав головой. — Ты, похоже, не понимаешь. Ты же не будешь насильно заставлять себя общаться с человеком, с которым у тебя нет ничего общего, с которым тебе в целом неприятно и не о чем говорить? Мне не хочется доверять ей ничего личного, а заполнять паузы разговорами про погоду, я считаю, просто бессмысленная трата времени, — которое Имоджен всё равно потратила бы на раздумья в полной тишине. Зато не пришлось бы страдать, как думалось ей изначально. Да, конечно, та, безусловно, была её мамой, роднёй, кем угодно, но только в биологическом смысле и ни в каком больше. Раньше, возможно, что-то было по другому, было и общение, какое-то подобие понимания, но теперь, когда у Имоджен есть своё мнение, свой несокрушимый характер, она поняла, что они с матерью были настолько разными людьми, что не будь они родственниками, им никогда бы в жизни не суждено было бы столкнуться. А если даже и так, то ни к чему хорошему это не привело бы. Просто иногда людям стоит признать, что бывает так, что даже близкие по крови люди остаются друг для друга совсем чужими. Рыжая вновь отвернулась к окну в надежде на то, что отец даст ей хоть чуточку передохнуть. Всё-таки она рванула из города сюда, чтобы наконец дать себе вдохнуть полной грудью свежего воздуха, в любых смыслах этой фразы. А получается так, что уже первые часы она задыхается от напряжённого общения со своим же отцом. Имоджен подумала о том, что если так пойдёт и дальше, то, скорее всего, она не сможет пробыть здесь даже минимум того времени, которого хотела. Однако, ей больше некуда было идти. Имоджен вернула ключи от студии её же собственнице, пожелав ей найти других арендаторов. Она оставила когда-то обжитое помещение почти пустым, таким же, каким оно было ещё до её въезда и не планировала возвращаться туда в скором времени.

***

Уже после ужина она закрылась в своей старой комнате на втором этаже. Седрик никогда ничего не менял здесь и потому всё, по сравнению с её бывшей студией, казалось забытым и брошенным. Но несмотря на это, даже скрипучая деревянная кровать казалась ей более чем уютной. Хотя, возможно, дело было только в излишней усталости и сонливости, которая не ушла даже после того, как Имоджен удалось как-то неожиданно вздремнуть в дороге на переднем сидение машины. Ужин оказался ещё более неловким, чем ожидала женщина и, конечно, его таким сделала именно она своей несокрушимой молчаливостью и не пониманием того, почему Джилл и её отец так невозмутимо обходили стороной болезненную для неё тему, продолжая как ни в чем не бывало смеяться и обсуждать всё, что угодно, не касаясь её нынешнего положения. Просидев в собственных мучениях так ещё некоторые время, Имоджен сорвалась, начиная обвинять отца и Джилл в том, что им не следовало бы так стараться избегать этого ради неё, а вместо того, наоборот, наказать по заслугам. Высказать то, что они на самом деле думают о ней: о том, что она жалкий, бывший псевдомедик, который за зря потратил столько лет на учебу. Жаль только, что таковой себя считала лишь она сама, не осознавая этого. Имоджен лежала в полной темноте и гробовой тишине до тех пор, пока к ней не постучались. Седрик сел почти на самый край кровати, дабы не нарушить чужое личное пространство. — Знаешь, мне кажется, что ты как будто бы нарочно стараешься показать себя плохим человеком. Но у тебя это получится только с тем, кто тебя не знает, Имоджен. Пойми, одна ошибка не делает из тебя злодея. Она лежала, свернувшись в позу эмбриона, словно пыталась защититься от холода. — Что если бы тем мальчиком была я? Ты бы говорил совсем по-другому. — Возможно. И возможно, что я тоже ненавидел бы того врача, по вине которого все это произошло. Но я же по-настоящему не знаю этого человека, не знаю чем он жил, сколько хороших дел он совершил до этого и сколько плохих. Я, скорее всего, буду ненавидеть его, но только будучи обеспокоенным за тебя. Кроме того, можно так и всю жизнь рассматривать через призму «если бы...», но это неправильно. Если то, что случилось уже не изменить, тогда какой смысл убиваться? Она не знала, действительно ли тот был прав, но ясно понимала, что хотела, чтобы это было именно так. — Джилл не сердиться на меня? — Сердиться? Что ты, она сама начала заталкивать меня к тебе первая, когда я хотел дать тебе время остыть. Она понимает как это тяжело — лишиться чего-то. — Хорошо. Передай ей, что я не хотела никого задеть. Для меня это важно, — у неё самой просто не хватит смелости для этого. — Идёт. А ты пообещай мне, что завяжешь с этим самокопанием и дашь себе отдохнуть. Тебе стоит сейчас занять свою голову чем-то другим. Я уверен, в мире найдётся то, что тебе придёт по душе. Думай и считай как хочешь, но, я уверен, всё это не просто так произошло. — Считаешь, это знак свыше? — Считаю это одним из препятствий судьбы. Может, в будущем тебя ждёт что-то действительно стоящее. Но сейчас... дай себе время отдохнуть и оставайся здесь до тех пор, пока точно не поймёшь, что готова встать на ноги.

***

Холод — привычная атмосфера этого помещения. Идеально чистая сталь свободно, словно по воздуху, проскальзывает по бледной коже, плавно рассекая её. Кровь уже не идёт как раньше, даже при легкой царапине. Впрочем, этому человеку уже не понадобиться и анестезия, чтобы ничего не чувствовать. Хватило всего лишь часа, чтобы понять, что стало причиной внезапной смерти этого тела без имени, фамилии и прошлого. Почему именно так? Наверное, потому что можно было бы сойти с ума, если начать рассуждать обо всем этом. Кто бы мог подумать, что такая эмоция, как радость, может вызвать летальный исход. Конкретно в этом случае чувство внезапной радости было предшественником выброса в кровь определенных веществ, которые часто вызывают учащенное сердцебиение. А в купе с существующей патологией, атеросклерозом, они оставили сердце без возможности получить достаточное количество кислорода, пробуждая его остановиться. Итак, причина смерти была установлена. Шов, ещё один, а затем ещё один, аккуратные, точечные стежки помогают скрыть следы вскрытия, которые всё равно останутся заметны. Однако, умершему до них уже не будет никакого дела. Имоджен уже не помнила то время, почти шесть лет назад, когда она думала, будто её карьера в сфере медицины закончиться на одном пострадавшем, но выжившем мальчике. Сейчас, занимаясь своим полюбившимся делом, она была спокойна, зная, что невозможно убить того, кто уже умер.