Никогда не скажу — не посмею

За относительно небольшой срок работы судмедэкспертом она столкнулась с разными, в каких-то случаях даже ошарашивающими причинами смерти людей. Именно здесь она поняла, что смерть от разрыва сердца — совсем не метафора, а реальность; что такое часто бывает, и ей не раз приходилось сталкиваться с подобным. Она часто видела, как какая-то человеческая глупость может стоить жизни. В её практике были как и непредсказуемые смерти, например, охотник, который застрелил своего товарища, подумав, что тот крадущаяся дичь, так и необъяснимые, вроде той девушки, которая вышла покурить на балкон и упала замертво. Бывали те, причину которых так и не удалось распознать. Обычно в таких случаях ставили заключение «причина смерти не установлена». Имоджен столкнулась и с удушливой жестокостью людей по отношению к другим. Можно было только представить, сколько ей приходилось работать с телами, покрытыми побоями от и до. Ей до сих пор было не по себе от тяжелых порезов, синяков на красивых, аккуратных телах девушек, беззащитных детей. Спустя года она научилась абстрагироваться, хотя отчасти уже умела это делать благодаря своей прежней работе. Кто бы мог подумать, что судмедэкспертиза станет тем делом, которым она пожелает заниматься всю свою оставшуюся жизнь. Точно не она, будучи детским терапевтом. Невозможно было сказать, что копошение в чужих телах доставляло ей удовольствие. Нет, это было бы безумием, а безумцем Имоджен определённо не являлась. Хотя, кто знает, ведь, вероятней всего, нормальный человек уже давным-давно сбежал бы с подобной работы, а она даже думать об этом не смела, находя в своём занятии огромную пользу для себя и окружающих. Мертвые всегда молчат. Им невозможно сделать больно, их невозможно убить. И Имоджен была только рада помогать следствию по необходимости, ведь для этого работа судмедэксперта и предназначалась в большей степени. Сколько раз благодаря её же собственным стараниям, небольшим расследованиям полиции удавалось находить виновников смерти. Подумать только можно было, сколько женщина косвенно пересажала людей. Первое время практики и обучения её мучали страшные кошмары и, просыпаясь, она всё ещё не могла окончательно определиться: был ли это её вчерашний день, или всё-таки сон. В любом случае, чтобы она не пыталась себе доказать, расслабиться так и не получалось. Тревожность, ощущение преследования, чувство того, будто объект её работы может внезапно очнуться, были её главными спутниками первое время. Со временем всё это свелось до минимума, а что-то и вовсе пропало. Не то, чтобы она лишилась чувств насовсем, просто они, как и когда-то раньше, оставались за пределами стен организации, в которой она работала. И даже сейчас она оставалась достаточно трудолюбивым человеком, чтобы удивлять своих коллег, заполняя ночи требующей внимательности работы. Многие работодатели любили таких, чаще всего ещё и дополнительно пользовались, но Имоджен понимала, в какие моменты, периоды ей действительно было достаточно, и не давала кому-то выжимать из себя больше, чем она сама могла и хотела отдать. Кроме того, свою начальницу ей хотелось назвать чуть ли не самым справедливым человеком на свете. Спустившись по лестнице, Имоджен в очередной раз столкнулась с резким перепадом температуры, к которой она уже была готова. Ярлычок на приклеенном к стене термометре был в районе синей отметки, что означало, что температура в этом отсеке считалась не очень-то комфортной для существования в ней живого человека. Однако, это были ещё цветочки. Самый холод ощущался только при входе в саму лабораторию, если её можно было так назвать. Именно там температура была в разы ниже — для большей сохранности тела. Саму лабораторию от небольшого отсека ограждали лишь прозрачные панорамные окна, а потому скрыть что-либо было невозможно. Имоджен уже видела возящегося коллегу, Ленни, над очередным умершим, у которого из прикрытых частей тела осталась лишь та, что определяла его как представителя женского пола. — О, вот и ты. Я думал, сегодня ты вообще не придёшь и мне придётся сидеть тут до ночи, — конечно, тот заметил её еще до того, как она успела сойти с последней ступеньки. Хотя Ленни и сделал вид, будто был удивлён, он сам улыбался еще до того, как Имоджен открыла дверь. Хотя, возможно, даже не ей. Кроме того, его слова звучали так, будто мужчина не раз проговаривал их у себя в голове: искусственно и неправдоподобно. — С чего бы? Просто Лекса сказала, что я могу приходить как только буду свободна. У меня сегодня были курсы, я пришла бы раньше, если бы не они. Эта работа так затянула Имоджен, что она пошла на дополнительные занятия для тренировки логического мышления и наблюдательности. Помимо них, всю свою жизнь она, можно сказать, училась, смотря детективные фильмы и сериалы. Кто бы мог подумать, что она сама когда-то сможет стать неким этапом, важным звеном при расследовании. Заметив, что Ленни, сняв рабочие резиновые перчатки, уже начал куда-то собираться в то время, как тело всё ещё лежало на металлическом столе, Имоджен с подозрением начала испепелять его взглядом. Если ты позволяешь себе такую безалаберность в своём деле, зачем тогда и вовсе браться за него? — Ты уже закончил? — странно то, что учитывая его же слова и возмущения по поводу того, сколько кто работал и почему к ним обоим такое разнящиеся между собой отношение со стороны руководства, Ленни вёл себя так, словно Имоджен когда-то была его наставником, а не он её. Или же тот считает, что сможет пользоваться ей только потому, что многому научил? Это яркий пример того, как ученик превосходит своего учителя. Мужчина на глубоком, но ленивом вздохе, выражающем неопределённость в ответе, оглянул объект своей недолгой работы... и не то, чтобы самой кропотливой, если быть честным. — Да. Тут всё очевидно: девушка, Тина Шелдон, упала с лестницы, сломала шею и умерла, — он пожал плечами, попутно демонстрируя, что не намерен оставаться здесь более, — всё просто. Всё просто? Женщина усмехнулась про себя. Конечно, для него всё было предельно просто, ведь это не его родственница лежала сейчас на столе. Девушка, которая была на вид ещё так молода и могла бы ещё столько всего успеть в своей жизни. Безусловно, никакой вины Ленни здесь не было. Он не был обязан как-то сострадать, привязываться к нынче безжизненному телу, думать о его прошлом и возможном будущем. Кем бы он тогда стал, если бы каждый раз переживал это чувство утраты по человеку, которого видит лишь в первый и последний раз? Глупо было Имоджен корить его за то, что тот не чувствовал того же, что и она. Когда-то, возможно, она поймёт его до конца, но определённо не сейчас. А пока она была одной из тех, кто, прежде чем начать работу, ещё долгое время всматривается в человека, надеясь понять его суть. Мужчина ушёл. Но вот только внутренний голос Имоджен остался и настойчиво подсказывал ей, что она должна… нет, обязана была перепроверить Ленни. Да, несомненно, Ленни был прав, и девушка получила перелом шеи, об этом говорили и яркие гематомы на её шее в нижней части затылка, и отёк в области поражения. Однако…Имоджен смутили небольшие заеды на уголках губ девушки, а после небольшого исследования ротовой полости покойницы стало понятно, что ту последнее время довольно часто одолевали выходы рвотных масс. «Только бы ты не была беременна», — подумала Имоджен, после чего, посредством некоторых манипуляций с помощью взятой на анализ слюны, — хотя и отмела свои боязливые предположения, вздохнуть с облегчением всё равно не смогла, — выяснила, что девушка оказалась жертвой серьёзного отравления. «Невероятно. Что же с тобой на самом деле произошло? Жаль, что ты не можешь мне сказать об этом. Всё стало бы намного проще». Имоджен достала мобильный, не отходя от аппаратов и пробирок, находящихся в лаборатории. Сейчас она понимала, что лучше бы Ленни был прав, хотя и была дико заинтересована в том, что смогла откопать. Это, должно быть, было безумием, но её охватила мелкая дрожь во всем теле от переизбытка эмоций и неожиданный энтузиазм, желание разобраться во всем этом заставило глаза Имоджен блестеть, как никогда раньше. — Привет. Да, это я, — она прижала телефон к уху как можно сильнее, в попытках унять дрожь в руках, — Ленни уже успел отправить тебе результаты последней поступившей? — к счастью, тот, вероятней всего, оставил это дело ей самой и это было, несомненно, правильным решением. — Хорошо. Просто… я всё это к тому, что… девушка, скорее всего, всё равно умерла бы в скором времени, если бы не упала. В её слюнных отделениях и желудке есть явные следы антифриза, — она какое-то время нетерпеливо молчала, всё равно пытаясь старательно вслушиваться в ответ. — Да. Ты права. Насколько я знаю, это средство для автомобилей полностью ядовито и смертельно для человека, — конечно, пока ещё женщина не могла утверждать, что это было умышленное отравление, но почему-то она сомневалась в том, что это могла быть случайность. Кроме того, исследования показали, что на стенках желудка и на внутренней стороне щёк остались рубцы, появившееся там ещё задолго до рокового дня. Значит, что эта Тина принимала яд в течении какого-то определённого времени, а поскольку его и так нужно было небольшое количество, чтобы заставить все органы резко перестать функционировать, девушка получала его в совсем малых дозах, не давая окончательно убить себя. — Возможно то, что до падения она потеряла координацию, это совершенно свойственно при принятии подобного рода вещества. Я хочу сказать, что у нас есть явные причины подозревать кого-то в убийстве Тины Шелдон.

***

Последующие три дня Имоджен провела в квартире умершей, тщательно собирая вместе с полицией всевозможные улики, которые помогли бы ей заглянуть в то прошлое, которое полностью достоверно и лишний раз не искажено либо же приукрашено словами очевидца. Одной из немногих вещей, о которых Имоджен выяснила про покойную за время обыска — это то, что Тина была не самой чистоплотной девушкой на свете, но упрекать её за это, наверное, уже просто не было смысла. Это было, возможно, не её дело — подозревать кого-то в чём-то, потому что её делом был сугубо поиск улик и связи между ними, а обо всём остальном она могла рассуждать только про себя и не более. Но женщина и не возражала. Она думала, что вина в смерти полностью лежит на предполагаемом молодом человеке девушки, и говорить об этом не собиралась. Не только потому, что это было и так очевидно, а потому, что это было не в её компетенции и характере. Будь то какой-то спор между ней и кем-то ещё, она, скорее, просто уступила бы место, отказавшись лезть вон из кожи, чтобы признать свою правоту. Имоджен постучалась в дверь комнаты допроса, не спрашивая — предупреждая о своём входе. За узким, но довольно продолговатым столом сидели двое: следователь и человек, который был главным и, как ни странно, единственным обвиняемым. Против него было немного фактов, но в то же время «за» — не было вовсе. А исходя из того, что те единственные говорили о нём как о виновнике случившегося и противоречащих не было вовсе, шансы на освобождение были минимальными. — О, вот и мисс Форбс, — следователь явно приободрился, а затем вновь обратился с каменным лицом к подозреваемому, попутно вставая и намереваясь забрать бумаги у вошедшей, — Вам невероятно повезёт, если у неё будет что-то, что наконец можно будет использовать не против Вас, но в Вашу пользу. Она буквально может быть Вашим спасителем, мистер Шон, — Имоджен посмотрела на мужчину, сидевшего на стуле и сильно сутулившегося. О, это было не так. Скорее, она была его карателем. Тот не на дюйм не отвёл свой взгляд от невидимой точки на столе, даже когда она только вошла. Ему словно было всё равно и не до того, что происходило вокруг, его мысли, она была уверена, находились точно не в этой комнате, и хорошо, если они вообще были. Потому что его поза: опущенная голова, скверных, серый вид, непричастность к происходящему, говорили о нём, как об опустошенном человеке. Ей стало вдруг очень неприятно и тоскливо. Вспомнить себя в прошлом, в зале суда, виновницей, было не то, чего бы Имоджен хотелось на данный момент, однако теперь чувства огорчения и вины вновь заставили её посуроветь. В тот период, который не то, что бы переживать, даже вспоминать не хотелось, спустя какое-то время Имоджен нашла в себе силы и глубокое желание навестить мальчика, убедиться всё ли теперь с ним в порядке, извиниться и, возможно, таким образом снять с себя часть той тяжести, которую она испытывала изо дня в день, и ту, что ни разу не затихала. Получилось. Однако это нисколько не избавило её от изживающего чувства вины. И до сих пор та теплилась в ней, только вот Имоджен научилась её терпеть и жить с ней так, словно её и вовсе нет. Наверное, ко всему когда-то привыкаешь, и со временем появляется ложное ощущение того, что «это самое» так легко прошло, словно никогда и не было, когда это отнюдь не так. Просто это «что-то» сидит очень глубоко и кажется уже свойственным и родным: тем, без чего существование было бы странным и как будто пустым. Придя в себя и отдав следователю документы, подтверждающие виновность Шона, Имоджен не торопилась оглашать результаты. Вместо этого она выждала, пока мужчина сядет обратно, при этом поправляя свои очки и щурясь, стараясь что-то прочесть на листке, который выхватил у судмедэксперта. В конечном итоге Имоджен просто не выдержала той медлительности, с которой тот переваривал информацию, если, конечно, что-то вообще в её бумагах было ему понятно. — При проведении экспертизы выяснилось, что в еду умершей периодически добавлялся антифриз. Не в смертельных дозах, но если добавлять его по чуть-чуть и каждый день, то ничего, кроме летального исхода, можно не ждать, — пояснила она более чем официально и деловито. — Не думаю, мистер Шон, что это была случайность. И сомневаюсь, что Тина сама использовала его как пищевую добавку. Ну так что, может, уже наконец скажите всю правду или продолжите твердить одно и то же? — он пытался прижать виновного, как увиливающего таракана. Мистер Шон ответил не сразу и так, словно у него не было сил говорить. — Я уже повторял, что я безумно любил её. — До смерти, я так понимаю, — в ответ не было ничего кроме тишины. Имоджен не хотелось наблюдать за этой жалкой картиной. Следователь пытался бороться с тем, кто потерял всякое желание отстаивать свою правоту. Какой был бы смысл, например, играть с тем, кто этого не хочет? Вышибалы, в которой игрок даже не пытается уклониться от мяча. — Что-то ещё, мисс Форбс? — она не ответила взаимностью на его заинтересованный к делу взгляд. — Помимо отравленной еды, это всё. — Хорошо. Спасибо Вам за Вашу работу. Женщина кивнула, поджав губы, и, не оглядываясь в последний раз, покинула комнату допроса как можно скорее. В ней сейчас было лишь одно желание — вернуться домой, принять душ, чтобы смыть с себя этот день, и забыть про всё это, как про страшный сон. Иногда ей не хотелось думать о смерти, однако, к великому сожалению, работа, в большинстве своём, не способствовала конкретно этому её желанию. Тихо прикрыв дверь за собой, дабы не создавать лишний звуков, Имоджен сделала шаг назад, попутно разворачиваясь, но в самый последний момент успела затормозить, предотвращая тем самым столкновение с кем-то, кто внезапно оказался слишком близко. Имоджен пробила дрожь с головы и до самых ног, в то время как разговоры, весь коридорный шум, что прежде окружал её и не только, стал доноситься до её слуха будто через бетонную стену. Женщина застыла на одном месте, потеряв дар речи и пытаясь разобраться в собственных мыслях; стараясь точно понять, возможно ли то, что сейчас перед ней всего лишь никаким образом не связанная с реальностью галлюцинация. Во всяком случае, в неё сейчас ей было бы поверить куда проще, чем в то, что им с Эйприл вновь случилось неожиданно столкнуться.

***

Блондинка завела её в какую-то небольшую комнатку, которая позже оказалась некой смотровой — местом, откуда можно было наблюдать за допросной. Сейчас через большое стекло во всю стену она могла видеть то место, в котором была до их встречи. Она предельно ясно видела и следователя, и допрашиваемого мистера Шона. Имоджен осторожно и завороженно прикоснулась к поверхности стекла, а затем сделала несколько движений, похожих на попытку привлечь внимание, которым её не удостоили. Тогда то она и поняла, что это стекло — является зеркалом для тех, кто находится за ним. Тогда, в допросной, она даже и не думала о том, что за ними идёт наблюдение, некая слежка. — Они не видят тебя, — подтвердила Эйприл её догадки. С помощью небольшого динамика, встроенного в настенную систему, был слышен чужой разговор. У Имоджен появилось много вопросов, но тем временем она понимала, что и у Эйприл к ней их было ни на один не меньше. Она продолжила следить за за тем, что происходило по другую сторону стекла не потому, что ей было любопытно, просто Имоджен боялась своих чувств при виде знакомого лица, которое успело не сильно, но все-таки заметно измениться с их последней встречи. Она не знала, как себя вести. — Ты наблюдаешь за ними? — Да. С самого начала, — этими словами Эйприл дала понять, что то внезапное столкновение в коридоре было таким только для Имоджен. — Но зачем? — продолжая задавать вопросы, словно ведя параллельный допрос. Женщина не смела поворачиваться, ведь тогда ответ потерял бы для неё всякий смысл и стал просто очередным бессмысленным звуком. Она боялась упустить возможность думать, учитывая, что одним из её страхов было в целом потерять контроль над чем-либо. — Понимаешь… меня здесь используют, как детектор лжи. Моя работа заключается в том, что я анализирую поведение мистера Шона, пока его допрашивают. Я должна следить за каждым его малейшим движением, взглядом, вычислить то, где за его словами стоит ложь, а где правда, и затем в конце сделать свои выводы. — И ты ручаешься за то, что твоё заключение будет точным? — Имоджен не видела в этом никакого смысла, потому что не верила в это. В языки тела. По её мнению, невиновный человек мог говорить правду, но постоянно волноваться, тем самым вызывая подозрение, и отнюдь это волнение не делало из него преступника. Все зависит от человека. Можно врать и при этом пребывать в том спокойствии, которое мог ощущать человек, будучи уверенным, что его не осудят. — Конечно нет, однако… оно всё равно будет учитываться в суде, поскольку конкретно в этом случае важен каждый аргумент, который либо оправдает либо ещё больше закрепит на нём статус виновника. — Получается, ты теперь всегда… — О нет. Я помогаю этому делу только потому, что Тина периодически ходила на мои сеансы. Меня вызвали на обычный допрос, а затем попросили помочь им. — Так и… каков же твой вердикт? — Думаю, он не виновен, но сомневаюсь, что кто-то послушает меня. Моё слово после ряда наблюдений, можно сказать, ничто по сравнению с тем, какую информацию ты только что принесла. Факты, которые можно прощупать намного сильнее, чем обычные слова. — Тогда каков во всём этом толк? Эйприл ещё раз посмотрела на мужчину, словно до этого не наблюдала за ним с той же честностью, с которой тот отвечал на поставленные следователем вопросы. Этот человек был определенно раздавлен, опустошён, лишён сил даже на то, чтобы просто поднять глаза на собеседника, что уже было говорить об отсутствии упорства доказать свою непричастность. Разве такой человек мог быть виновен? Конечно мог. Возможно и то, что он просто настолько осознал свою вину, что ему теперь горестно, но в таком случае не было бы и смысла ему отрицать что-либо. — В том, чтобы доказать ложь обвиняемого. Которой, к слову, нет. Думаю, что Мистер Шон не врет и он действительно не убивал Тину. Кроме того, ничего такого она не рассказывала мне на наших с ней встречах. Но, опять же, то, что я так думаю, не изменит того, что подтвердила экспертиза. В их интересах закрыть дело поскорее, — после недолгой паузы, в течении которой Имоджен обдумывала её слова, Эйприл захотелось узнать её мнение на этот счёт. — Что думаешь ты по этому поводу? К чему ты больше склоняешься? — Я… мне сложно сделать выбор. Пытаться закрыть глаза на то, что лежит на поверхности, очень трудно. — Вот видишь? — Но тебе я тоже верю, — возразила Имоджен твёрдым тоном. — Но не больше, чем готовым фактам. С этим утверждением она спорить не стала. Молчание затянулось настолько, что Имоджен на секунду подумала, будто та ушла и она осталась совсем одна. С другой стороны — мурашки, бегающие по её нутру, твердили, что это вовсе не так и блондинка всё ещё стоит молча за её спиной, возможно, пристально наблюдая и украдкой рассматривая. Наконец, довольно нерешительно и слегка боязливо, она заставила себя медленно обернуться. Так оно и было: Эйприл даже не постеснялась своего откровенного подсматривания. Затем она хотела было что-то сказать, но как будто не решалась или просто не знала, с чего лучше было бы начать. — Ты что-то хочешь сказать мне? — опередила её Имоджен, тем самым подтолкнув к действиям. Кроме того, ей было безумно интересно знать, что сейчас таится в чужой голове. Эйприл продолжала смотреть на неё, как будто не веря. Словно маленькая девочка выросла, забыв о своей заветной мечте — увидеть, наконец, настоящую фею. А теперь вот она, прямо перед ней. — Да, я… — её голос дрогнул, — просто всё ещё в небольшом шоке, ведь увидеть тебя здесь — довольно неожиданно для меня, — это чувство было аналогично для них обеих. — Как так вышло, что ты теперь…? — Эйприл охватила всю её одним только взглядом в немом восхищении. — Судмедэксперт? — короткий смешок вылетел из её уст. — А что мне было ещё делать? Раз у меня уже был диплом врачебного дела, я просто слегка изменила то направление, в котором изначально планировала работать. — И суд тебе позволил? — Не сразу. У нас с ним, можно так сказать, совершилась сделка. Её принцип заключается в том, что я помогаю правоохранительным органам в следствии, взамен на возможность продолжать работу. Конечно же, без шанса кому-то навредить, — она произнесла это с усмешкой, но не без печали, которая все равно явственно прослеживалась в изумрудных глазах. — Всё, что я могу — это вскрывать тела и искать в них зацепки, — несмотря на горький опыт, женщина смогла добиться доверия, жаль только, что не к себе. Имоджен считала не услугой — честью дозволенность вернуться к тому, к чему у неё лежит душа. Она никогда не смогла бы назвать свою нынешнюю работу тем малым, чем она была удостоена. Казалось, это было подарком свыше. В период своего проживания у отца, первое время Имоджен было трудно, действительно трудно. Принять, простить себя было не одним из легких вещей, учитывая то, что и до того она не до конца осознавала себя и роль в этой жизни. Не сказать было, что она обрела это сейчас, но теперь часть чего-то ранее мучимого стала намного ясней, и переживать, принимать что-то с дальнейшим спокойствием на душе было куда легче, чем когда-либо прежде. Кроме того, в начале она буквально сходила с ума, злилась, отрицала любое хорошее отношение к себе, считая, что не заслуживает подобного, в то время как Седрик и Джилл не понимали её внезапных срывов. — Но ведь тебя это не пугает? Подобная работа требует больших моральных сил. — Привыкнуть возможно ко всему, поэтому сейчас я уже не придаю такого значения тому, что делаю, — ей показалось, будто Эйприл с лёгкостью читала её ложь, и потому-то от неловкости она постаралась поскорее сменить тему. Правда была в том, что порой ей всё равно было тяжело, но собственное моральное давление по поводу своей никчемности и бесполезности, чувство одиночества были куда хуже, а потому она подавляла их посредством усердной работы, которая тем временем накапливала другие. Это был бесконечный круговорот, вечный двигатель, о котором блондинка по каким-то причинам знать не должна была. — Ну, а… что нового у тебя? — Ничего особенного. Я всё еще работаю психологом. Звучит скучно, не правда ли? — Совсем нет, — ответила Форбс на полном серьёзе. — Не знаю, что думаешь о себе именно ты, но меня ты всегда восхищала, это неизменно до сих пор, — Эйприл посмотрела на неё долгим и пронзительным взглядом, силу которого рыжая просто не вынесла и отвернулась, из-за переживаний спрятав руки в задние карманы джинс. — Как обстоят дела с твоим творчеством? Уже открыла собственную галерею? — Нет. У меня нет столько времени, да и желания, чтобы писать дни напролёт, а ведь это как раз и необходимо, чтобы открыть дело. — До сих пор берёшь помещения в аренду? Она вспомнила тот давний поход с Ноланом по выставке. Как ни странно, в ней вскипело дикое желание узнать, как обстоят у него дела. Должно быть, сейчас он уже квалифицированный врач, а не тот неопытный интерн, которому она приходилась наставницей. Но помимо него Имоджен вспомнилась ещё и Лорен, с которой, порой, они до сих пор виделись, но не так часто как раньше, поскольку у той, помимо работы, ещё взрослел ее четырёхлетний сын. Когда свободного времени почти нет, иногда сам удивляешься, как новые дела с лёгкостью заставляют тебя найти его. — Нет. Уже нет. Я покончила с этим. Сейчас… я открыла один небольшой сайт, где люди могут оставлять свои заявки, а я отвечать на них тогда, когда есть время и желание взять в руки карандаш. — Я всё ещё храню твою картину, — неожиданный выброс информации заставил Эйприл первоначально застыть в замешательстве, однако Имоджен расценила её поведение совсем по-иному: ей показалось, что та была не в восторге от этой новости, а скорее в неком огорчении и немом вопросе о том, зачем ей нужно было знать об этом? — Правда? — она и не знала, что ответить, а потому ещё больше терялась. — Спасибо, я уже и забыла о ней, — вышло как-то скомкано и неуклюже. — Прости, что напомнила, — потухший взгляд рыжеволосой не смог остаться незамеченным, а мягкое, но уверенное касание к руке заставило женщину затаить дыхание и сосредоточиться на тепле от ощущения чужой кожи. До Эйприл наконец-то дошло, что это было сказано с намерением показать, что та всё ещё с трепетом бережёт память о них двоих. — Ты не правильно поняла меня, Имоджен. Я очень рада, что она до сих пор у тебя и ты… её бережёшь, прошло столько лет и я, честно говоря, немного удивлена этому. Имоджен не волновало чужое мнение, но блондинка была тем самым исключением, из-за которого женщина хотела сделать всё, чтобы у той о ней оставались только хорошие мысли. — Слушай, раз уж мы увиделись и я не знаю, случится ли это ещё когда-либо… я хочу извиниться за то, что была такой эгоисткой. Я изменилась. Правда изменилась, я это чувствую теперь. — Я всё понимаю. Мы все не без греха, Имоджен. Она снова просто молча продолжила рассматривать знакомое лицо. Эйприл даже и подумать не помогла, что Имоджен может стать ещё красивей. Тем временем за стеклом началось движение, и обе поняли, что на этом допрос был окончен. Они вместе подошли ближе к стеклу. — Чёрт, надеюсь, меня не убьют за то, что я не делаю свою работу. Это была не совсем правда, потому как за первой частью опроса она следила досконально, пока не отвлеклась. Точнее, пока её не отвлекли. — Не убьют. Ты ведь сама сказала, что в ней, считай, нет никакого смысла. Будь ты за него — никто не послушает, против — да, но это уже будем лишь фактическим подтверждением их поставленного мнения, а не твоим собственным. — Да, ты права, наверное. Когда подслушивать за стеклом было больше некого, в комнате стало ещё более неловко, чем до этого. С одной стороны, Имоджен хотелось быстрее ретироваться и не ощущать это настойчивое чувство. С другой, она всё ещё ждала, что Эйприл что-нибудь спросит или скажет, ненароком поинтересуется. Но та молчала. — Пожалуй, я пойду, — жаль только, что Имоджен не понимала, что не она единственная ждала чего-то. Она расценивала Эйприл как что-то очень светлое и тёплое из своего прошлого, как нечто опасно притягательное, к чему вновь хотелось тянуться и что было страшно упускать. Однако не было смысла, наверное, стараться удержать то, что никогда не будет принадлежать тебе.