Возможность счастья

      Невысокий мужчина средних лет ворвался в толпу, кого-то выискивая, а затем увидев женщину рядом с Эвеном, ринулся к ней. - Господи, я нашёл тебя! Я обыскал весь город, почему ты ушла? Это же наш церемониймейстер, ты сама её выбрала и сказала встретить в центре… -Прости…Я же забыла, приехала к тебе, а там вы в кафе...       Он просто поцеловал её, не дав договорить.       Гудок машиниста привёл Эвена в себя, и он успел вернуться в вагон, так и не узнав, чем завершилась эта история. Уже уезжая, он заметил, как те двое держась за руки, уходили в глубь городка.       Вся масса эмоций, навалившаяся на него за эту поездку, побудила парня залезть в свой рюкзак и достать дневник. Он представлял из себя небольшой ежедневник, почти полностью заклеенный записками, половина страниц были пустыми, где-то они жестоко были вырваны, а где-то закрашены до последней клетки. Эвен раскрыл его в случайном месте и принялся закрашивать страницу, стараясь заблокировать попытки мозга зацепиться за тоскливые идеи бросить всё и убежать. Наконец было решено, что воспоминания неизбежны и лучше удовлетворить своё желание, чем сдерживать это агрессией. Эвен открыл первую страницу дневника. «Ну ок, 19 ноября. Я не знаю, что писать и нафига мне этот кусок бумаги. Всё нормально, я НОРМАЛЬНЫЙ. А эти придурки в халатах не понимают, что говорят, ну какой парень не мечтает полететь в Космос? Да, я черт возьми исписал свой дом координатами звезды, которую выбрал для жизни. Как Маленький принц, но его все любят, а меня родная мать сдаёт сюда. Давай профессор, проверяй мой дневник и выпиши мне еще таблеток, а их я благополучно выкину. Чёрт, зачем я пишу это??? Зачем я здесь, моя звезда, она ждёт меня. Мне ведь сказали, что только я смогу сделать это, все скрывают от меня это, но я смогу, я помню эти координаты, помню!»       Всю страницу далее занимали корявые цифры, явно написанные с остервенением и злостью, чернила аж пропитали три следующих листа, въелись не только в мозг автора, но и в дневник. «Не знаю какое число, вроде декабрь уже, да я и не обязан знать, я вижу только эти дурацкие ели, всегда зелёные. Ненавижу всё тут, ну что, вы читаете мои записи? А в них не будет больше ни слова, все в школе потеряли меня, они начнут искать, начнут искать, начнут искать…»       На листах были капли крови, Эвен помнил тот первый раз, когда он воткнул ручку и ждал, что поглотит черные, как космос чернила. В тот учебный год он совершил три попытки, и воспоминания о них резали сильнее ножа.       Остальные страницы были вырваны, но не аккуратно и можно было понять, что на них были ярко-черные рисунки теней с длинными крючковатыми пальцами. «Сегодня конец декабря. Привет, ты единственный с кем я разговариваю открыто. Профессор не выдавит из меня ни слова. Я одинок и навсегда буду одинок. Как и тот парень из соседней комнаты. Но к нему приходит расстроенная женщина, а меня проходят стороной. Никто не приходит, никого не пускают. Только разговоры с профессором, еда с таблетками, и этот дневник. Невыносимо, я отказываюсь писать Нет! Я хочу еще поговорить, мы с Давидом (этот парень по соседству) близкие люди. Он с первого раза угадал цвет моих глаз и любимое произведение в школе. Возможно, это мой единственный друг тут, но он очень…»       Последние слова были зачеркнуты так жирно, что слов было не разобрать. «Здравствуй профессор, 14 января на дворе. Спасибо, что выслушал мои переживания на той неделе и позволил не писать сюда. И спасибо, что разрешаешь Давиду общаться со мной записками, он делится со мной своими эмоциями и понимает мои. Ели больше не злят меня, я не полечу на звезду и не помню уже ни одной цифры из её координат. Я не понимаю, что произошло в конце осени, это точно был я? В любом случае, я собрал вещи и готов вернуться в школу. Пишет тебе Эвен, мне кстати 14 лет».       Этих отрывков хватило, чтобы вдохнуть снова запах недавно покрашенных белых стен, кожаного кресла Профессора и вспомнить те ели. Эвен вздохнул и продолжил читать. «20 января, или… я не знаю, это не важно… ребята в школе сказали, что я не должен подходить к ним из-за того, что я странный. Странный, странный? Я забыл про обувь и пришёл в чем был. Я истратил все салфетки в туалете, когда мыл руки и Томас растрепал всем, теперь они обходят меня, хотя мы собирались посмотреть Мстителей. Мама говорит, что мне надо больше дружить с Соней, но она постоянно таскается за мной, запрещает есть начос и не любит Давида, она боится его, но он же мой друг. Я запутался, а почему я снова здесь и пишу это?» «1 февраля. На моей руке много повязок и запястью очень ноют, говорят, что я залил кровью всю душевую. Я не помню этого, я помню, как полностью оделся и встал под воду, чтобы смыть ненормальность, а потом пустота. Давид предлагает сбежать, он старше и лучше знает, мы найдём место лучше» «Дорогой дневник, это пишу я самый великий и светлый ум этих стен, Давид. Мне уже 20 лет, а я всё еще сижу тут. Я стащил тебя, о дневник, у моего хорошего друга Эвена, он сейчас лежит в другом крыле, лечится от обморожения. Классно мы с ним пролежали всю ночь в снежной яме, а над нами только ели, зачем они нас нашли? Я хотел увести его, а получилось не так, но сегодня особенный день, я собираюсь…       Ручка проскользнула по листу, как будто дневник был вырван из рук писавшего. 5 февраля, пишу я – Эвен. Давида заперли в комнате с того дня, как он разорвал все свои вещи и поджег. Я только что проснулся и чувствую себя лучше. Сегодня мне можно прогуляться, и даже ненадолго сходить домой. Профессор и моя мама говорили о каком-то расстройстве, но я сегодня веселый, а не расстроенный, значит они ошиблись. Через неделю мой праздник, надеюсь я буду дома. Мама бы испекла пирог, папа бы развесил огоньки. Придут ли мои друзья?».       Вместо описания праздника следующая страница была заполнена словами об одиночестве. Одно и тоже слово повторялось сотни раз, оно было выведено так мелко, так часто, что со стороны лист был будто бы закрашен серым карандашом. «13 февраля. Вчера Соня принесла мне мармеладные колечки и открытку, но я не смог ей сказать ни слова. Наверно, я этим обидел её, но это было выше моих сил. Давид снова подрался с санитарами, снова заперт, он протолкнул мне записку, где предложил сохранить его секрет, и я согласился»       К данной записи был прикреплён бумажный конверт с печатью «секрет» по середине. Эвен отпечатал его и достал смятый клочок бумаги – «Обещай, что не расскажешь миру...