Эфиальт

Освальд в духе лучших ужастиков невесомо скользит по одеялу, подтягиваясь на руках, пока его лицо не оказывается в паре дюймов от носа Джима. Он бледен, и в целом выглядит на грани естественности, один взгляд на него вызывает падению в зловещую долину. Кобблпот кривит губы, одновременно закатывая глаза, хватает Джима за грудки больничной пижамы, приподнимается, садясь на бёдра охотника и шипит: - Как же ты меня достал, Джеймс Гордон! Джиму впору испугаться, но Освальд, такой Освальд, чуточку истеричный, манерный, пугающий яркостью реакции, любой имеющейся эмоцией, ему уже знаком и привычен. Тот Освальд, чью жизнь он успел пережить, искалеченный, испытавший слишком много боли, но оставшийся живым, пугает его сильнее. Освальд улыбается, он знает, чем занятые его мысли, точнее, кем. И это ему не нравится - он ревнив и честолюбив, и уже то, что Джим думает о ком-то другом(пусть этот кто-то - сам Кобблпот, в какой-то мере), его злит. Ещё сильнее, хоть это и казалось невозможным. Под недоумевающим взглядом Гордона Освальд пару раз "мерцает", резко исчезая и появляясь, что на памяти Джима с ним происходило впервые. Улыбка Освальда становится уж слишком понимающей, и он с усилием давит руками Джиму в грудь, пригвождая того к койке. - Поэтому сейчас я покажу тебе, почему перечить мне - плохая идея. Зеленые глаза вспыхивают в последний раз, и Освальд... исчезает. Просто исчезает. А секунду спустя невидимая сила расхистывает Джима по рукам и ногам. В голове на секунду вспыхивают обрывки кошмарного воспоминание, и по щеке расстекается прохладой насмешливо-ласковый смешок. Одеяло мгновенно оказывается на полу, сброшенное невидимым рывком. Ткань больничной пижамы на груди приподнимается, оттягиваемая вверх, и пуговицы одна за другой выскальзывают из петель. Когда сдаётся последняя, полы рубашки тут же отброшены в сторону, обнажая кожу, и Гордон чувствует, как аккуратно, но очень, очень чувственно царапают ногти его живот, внизу, на кромке штанов. - Ос... - Его горло мягко, но непреклонно сдавливают, и у Джима бегут по спине мурашки. Это просто ужасно, ужасно, насколько хорошо Освальд успел изучить его всего за несколько дней. Джим не может говорить, и дышит через раз, но боли нет, только само ощущение чужой хватки на горле, власти над собой, возможной опасности. Джим - чертов адреналиновый наркоман. Он прошёл войну, прошёл службу в полиции, множество охот со смертельно опасными призраками именно потому, что не умеет жить спокойно, без прикрытых благопристойными мотивами всеобщего добра попыток суицида. Только кто-то прыгает с парашютом, а Джим ловит кайф от флирта с призраком, что одним усилием воли может сломать ему шею. Но, судя по поведению Освальда, флиртом всё не ограничится. Кобблпот сводит его ноги вместе, приподнимая нижнюю часть тела в воздух, одним движением стягивая штаны. Резиновый пояс на секунду застревает, задевая поднявшуюся головку, и Джиму становится стыдно от того, насколько сильно он возбужден. И насколько быстро. Освальд аккуратно отпускает его ноги обратно, одновременно освобождая их от своей власти, и Гордон инстинктивно приподнимает колени, их сводя. По нагим лодыжкам, выписывая узоры, ведут пальцы, и Джим охает, когда они вцепляются в колени, резко разводя их в стороны, открывая пах. Взгляд Освальда ощутим на физическом уровне, теплым давлением, гулом крови в висках, капелькой стекающего семени, щекочущего уздечку, поджимающейся от возбуждения мошонкой. - О, Джим... - Голос Освальда полон ликования и такого голода, что Джим облизывает довольно губы, ведёт кончиком языка по кромке зубов, ощущая, как крепчает до мушек перед глазами хватка на горле. - Расслабься, тебе стыдиться нечего... Но охотник хмурится, напрягается ещё сильнее, хрипит, пытаясь поймать пальцами распятых рук воздух. Освальд говорит ещё что-то, его голос влечёт, отдаётся эхом о стенки черепа, а Джим одновременно чувствует его пальцы на своих рёбрах, губы - на ключицах, зубы - на плечах и шее, язык на своём члене. Прикосновения нарочито невесомы, но их столько, что Джим скулит, не разжимая губ, чувствуя, как печёт уголки глаз от слёз. Никогда в жизни Джим не ощущал, что находится во власти кого-либо сильнее, чем в этот момент. Ни когда его держали в плену, привязанного к стулу. Ни когда к его виску прижимали дуло пистолета, угрожая. Ни когда призраки пригвождали его к стене, силясь её пробить. Ведь каждый раз он сцепливал зубы и возвращал свою свободу. Шел на прорыв, рисковал, но одерживал верх, побеждая. Однако сейчас Джим победы не желает. Он хочет сходить с ума от этого мучительно приятного шёпота, от невозможного для живых блеска зелёных глаз, от обилия прикосновений и ощущений. Он хочет, чтобы дыхание сдавливало не от руки поверх гортани, а от члена Освальда в своей судорожно сжатой от восторга глотке. Хочет, чтобы по по растянутым от вдоха рёбрам танцевали пальцы, пока Освальд медленно насаживает Джима на себя. Хочет сам вкалачиваться в него рывками, чувствуя Освальда внутри себя одновременно. Освальд долго, очень долго ахает, так, что в воздухе остаётся шелестящий, приятно скребущий ухо отзвук. Джим моргает, и текучее тепло из глаз заливает скулы двумя влажными дорожками, когда он приподнимает голову, усилием воли сосредотачивая взгляд. От шеи, там, где он уже может различить каждый из хлестких, сильных, но изящных пальцев, воздух поднимается темными завитками, формируя их, тыльную сторону ладони с выступающими под кожей косточками, узкое запястье, белое с равным узором карамельных веснушек нагое предплечье... Если бы Джим мог пошевелиться, он бы положил свою ладонь на руку Освальда, вдавливая ту в свою гортань ещё сильнее, выражая свое доверие. Потому что эти руки вырывали его из-под пуль и кошмаров. Эти руки завораживали с первой секунды каждым своим жестом. Эти руки обещали вырвать из лап смерти и клятву свою сдержали. Потому что Джим Гордон просто хочет чувствовать эти руки: на своем теле, на своем члене, бережно обхватывающие доверчивое сердце сквозь клетку рёбер. У Освальда оказываются узкие, чуть округлые, молочные плечи и тонкая, лебединая шея с едва заметным кадыком. Джим мимолётно, осколком раздробленного возбуждением сознания отмечает, что то, как в его личности и образе переплетаются невозможно-мягкие и бритвенно-острые черты, завораживает его. А затем Освальд появляется полностью, перед самым лицом Гордона. Сосредоточенный, от чего черты лица кажутся строже, а глаза настолько ярки, что ещё чуть-чуть и зазеленеет фосфором склера, и на кожу лягут изумрудные отсветы. Недвижимый, непривычный, с плотно сомкнутыми губами без всякого намёка на улыбку. Освальд окончательно перестал быть похожим на человека, но это не пугало. Есть некая грань, людям попросту недоступная, за которой красота и уродство сливаются воедино, образуя нечто, от чего замирает дух, стекленеет взгляд и останавливается сердце. Освальд - не ангел, но уж и точно не демон, он - инфернал, сказочный дух. Безусловно опасный, но и милосердие, и доброта, даже нежность - ему знакомы и близки. Джим, как может, выдыхает, продолжая смотреть в эти глаза, а после расслабляется, опускает взгляд, смыкая веки и кивает, склоняя голову, касаясь подбородком руки призрака, словно пес подставляющий лоб под ладонь хозяина. Это не поражение. И не смирение. Возможно - принятие, но Джим просто не хочет думать, что это на самом деле. Он просто желает этого. Освальда. Ладонь с горла медленно поднимается выше, снимая тяжесть, плотно, но мягко, поднимаясь, пока самые кончики пальцев не ласкают челюсть, безмолвно повелевая поднять лицо. Когда Джим снова смотри на Освальда, то видит улыбку в глазах своего фэйри и оскал - на губах. Зубы, слишком острые, слишком частые, на секунду прикрываются кончиком языка, одновременно с тем, как Джим ощущает тот же язык обводящим головку его члена по кругу. Призрак жмурится солнечно, позволяя Гордону откинуть голову назад, издавая хриплый, но довольный стон. Джим на пробу сжимает ладони, когда удерживающая их сила мягко стекает ниже, концентрируясь весом материализовавшегося на его бедрах Освальда. Он тоньше, изящнее, чем кажется с виду, не слабее, нет - Освальд похож на хлыст, на удавку, в одно мгновение ленивым лаковым кольцом, теплым от человеческого тепла, лежащего в ладони, а в следующее - рассекающий с запоздалым свистом воздух, ломая хребет. Джим вытягивает руку, кладя её на грудь Освальда - совершенно гладкую, безволосую, плоскую, и мало похожую на обычную живую плоть - скорее на упругий теплый фарфор. Это даже успокаивает, Освальд - его исключение из всех правил Джима, он и не должен походить на других. Кобблпот берёт его ладонь в свою, подносит выше, ухмыляется, под внимательным взглядом охотника аккуратно прикусывая запястье, тут же зализывая укус. Один из них. А Джим едва не оказывается в воздухе без всяких сверхъестественных сил, от неожиданности. Черт, утром ему будет очень стыдно, если кто-то из медсестёр найдёт отпечаток призрачных зубов на его заднице. - Освальд! Тот только с виртуозно наигранной невинностью хлопает ресницами, продолжая. Потирается носом и щеками о ладонь, прикасается губами, целует, одновременно двигая тазом, прижимая собственным возбуждением член Джима ближе к животу. Просто головокружительно, как при его властности, можно быть настолько нежным. И настолько очаровательной дразнящей скотиной! Судя по всему, Кобблпот решил отомстить ему за все случаи игнорирования собственной персоны. Освальд провёл пальцами свободной руки по груди, обводя мышцы, приятно, но легко задевая ногтями, и разомкнул покрасневшие губы, только вот, Джим не услышал, что он произнёс. Джим почувствовал. Низкий, ритмичный гул, в котором смысл угадывался кожей и нутром, плавил вибрацией мышцы, разжижал до лавы кости, ласкал нервы невыносимым в своем удовольствии: -Хороший мальчик. Рука Освальда спустилась ещё ниже, обхватывая не полностью, но достаточно плотно, оба члена, проводит пару раз вверх, вымеряя нажим и скорость. Получается у него удивительно ловко, настолько, что Джима на несколько секунд охватывает холодная и колкая ревность, но исчезает столь же быстро, едва он ловит взгляд призрака. Говорят, что любовь побеждает всё - Джим не знает, правда ли это. Но если любовь сильна хотя бы в половину той жадности, того голода и озверелого восхищения, что горит во взгляде Освальда... ... Джим понимает, как Кобблпоту удалось вытащить его с того света. Пальцы у Освальда приятно-прохладные, и Джиму всё ещё странно не ощущать его дыхание, когда тот тянется за очередным кратко-жгучим поцелуем. У охотника уже живот подрагивает, и яйца сводит от напряженной, упоительно-долгой истомы, но Освальд только улыбается всё мягче и добрее, всё откровеннее показывая свою садистскую натуру. Мягко перекатывает мошонку в ладони, чуть оттягивая именно в тот самый миг, когда Джим собирается кончить, то потирает промежность, всё сильнее распаляя. Давит кромкой ногтя на уздечку, обхватывая член кольцом под головкой, до хриплого стона распирающего горло Джиму, которого коротит от каждого прикосновения. Он знал, что у призраков свои, особые отношения с электричеством, но то, что делает Освальд... Ещё немного, и по его коже запляшут молнии. Того же зелёного цвета, что пылает на кромке радужки призрака. Сейчас - они внутри, поджигают нервные окончания искрами, посылая в мозг нескончаемые потоки удовольствия. Джим наугад ловит глядящие его лицо пальцы Освальда губами, прихватывает аккуратно зубами фаланги, просто не в силах выразить то, что испытывает словами. Но Освальд понимает, наклоняется совсем близко, так, что длинные неровные пряди чёлки мажут по скулам Джима, шепчет: - Дыши глубже. Охотник едва успевает последовать его совету, как Освальд берётся за него всерьёз: его тело медленно, невыносимо бережно, поднимается в воздух, так, что Джим не чувствует собственного веса. Только тихий шелест ткани, секунду хрупкого затишья, а после ощущений становится в несколько раз больше: легкая щекотка, щекотный нажим языка, губы, уже влажные от его пота, объятья, пальцы, зубы, зубы, зубы... Немеют кончики пальцев на руках и ногах, губы ноют, и рассыпающийся на части позвоночник неспешно, мерно, от бедер и выше до самого затылка, по одному прошивает горячая нить, проступая на коже испариной и мурашками. Это было бы мучительно, не будь так приятно. У Джима подрагивают веки, и слезы льют ручьем, но он чувствует небывалое облегчение, когда Освальд ерошит его волосы, зарываясь носом в макушку. Сделав ещё пару глубоких вдохов, возвращая себе самообладание, Джим приподнимает голову, и это его главная ошибка: Освальд всё ещё на нём, прижимается всем телом, одновременно снова проводит по члену охотника, выдаивая последние частицы семени, вязко стекающие между его пальцев. А после поднимает голову, встречаясь с Джимом взглядом, улыбается, одновременно собирая языком с кожи опалесцирующие зеленым на гранях капли. Жемчужина кадыка дергается, каждый раз, когда он делает глоток, мелкий, смакующий, томный, ещё не насытившись, но уже лакомясь. Он всё ещё голоден, но это ненадолго: зная Кобблпота, тот не будет терпеть голод. О нет, Освальд Кобблпот собирается пожрать его полностью, сделать своим всецело, и сейчас просто борется с жадностью, чтобы не поглотить за один раз, как бы сильно того не хотелось самому Джиму. Освальд тщательно облизывает каждый дюйм кожи, каждый палец, довольно причмокивая, и Гордон чувствует слабый толчок крови в члене от заново подступающего к нему возбуждения. О нет, только не это... Призрак ухмыляется, ласково и неизбежно уверяя: - О нет, не надейся, Джим. Так просто от меня ты не отделаешься!