Little dark age

Сестра — это твое отражение и противоположность одновременно.

      У султана Сулеймана четыре потрясающие сестры, которые хороши собой, горды, верны династии, но при всём этом бывают очень несчастны. Среди них он был единственный наследник, чем безумно радовал свою мать, которую смог вознести до титула Валиде. Айше Хафса-султан, как и всякая мать, любила всех своих детей, но единственного наследника выделяла особенно среди дочерей, хотя о её любви можно было поспорить и первая бы в этот спор ввязалась Шах-султан. У Сулеймана не было конкурентов, он рос, зная, что в один прекрасный день взойдёт на престол. Но за ним была закреплена особая ответственность за весь тот цветник, что развёл его отец. Матушка, сестры, да ещё и его собственные наложницы. Все это многообразие женщин, окружавших повелителя, разбавляли вновь прибывшие в его гарем женщины, а потом и появившиеся дочери, потом вновь рабыни. Султан всегда желал лишь того, чтобы его любимые женщины были между собой в гармонии и мире. Сестры дружны между собой, любят его дочерей и уважают жену, а также все дружно почитают его любимую Валиде, делятся с ней своими радостями и просят совета в горе. Возможно, именно эта картинка застилала ему глаза, когда каждый раз он понимал, что между собой его дочери хуже, чем враги, жену не уважает ни одна из сестёр, а Валиде и вовсе давно нет, по причине жестких слов Хюррем. Султан прикрывал глаза и отступал назад, когда понимал, что совсем не властен над женскими душами, которые кошмарят друг друга. Он часто удалялся в небытие, когда гаремные дела пестрили интригами, понимая, что ещё этих новостей он не вынесет, на фоне тех государственных дел, в которых он всегда был занят.       Отношения между сёстрами повелителя были весьма своеобразными. Они все были очень разными, от чего во многих вещах не сходились, спорили, зато у них была одна общая судьба — все четверо были выданы в раннем возрасте за тех мужчин, что служили Явузу. Спустя годы они вновь нашли нечто общее для себя и этим нечто была жена их единственного брата. Это и объединило разбросанных по всей империи султанш, которые желали бы изжить рыжеволосую из гарема, которым та теперь управляла. Но данная задача не была такой простой, как казалось бы на первый взгляд. Разные характеры Госпожей и абсолютно разные методы, которыми они боролись не позволяли им сдвинуться с мертвой точки, поскольку работа не была командной, каждая стремилась переткнуть одеяло на себя, что привело к конкретному разладу и Шах-султан уехала жить в Топкапы, не желая бороться против Хюррем вместе с Хатидже. Как-то за ужином Хюррем-султан обмолвилась, что желала бы, чтобы у неё тоже была сестра. И она у неё ведь была, когда Хюррем была ещё Александрой, когда жила совсем другой жизнью. Тогда Шах-султан ободрила её и сказала, что может считать сестёр своего мужа — своими сёстрами. Эти слова всколыхнули Хатидже, которая тут же поспешила уйти, не желая такого родства. Милые отношения между двумя Госпожами были лишь прикрытием, Шах-султан всегда завидовала своей старшей сестре, от чего во многом шла ей наперекор, в сложившейся ситуации. Уладить ситуацию постарался великий визирь, поспешил разуверить Госпожу в том, что миловидная Хюррем совсем не так проста, как кажется, а все её слова притворство. Шах-султан довольно четко указала Ибрагиму на его место и поспешила удалиться, не желая больше и слышать подобного. Ради мести сестре или былых обид она высказала ему свои резкие доводы, но Госпожа не желала объединяться, пока сестра не признает свои методы слишком примитивными и глупыми.       Повелитель пригласил Ибрагима на ужин. И эта новость, в некоторой степени, радовала Джихан, ведь в последние дни отец был очень напряжен. Данное мероприятие должно было помочь развеяться султану, как считала Госпожа. Будучи в ожидании приезда ещё одной тети, которую Джихан-султан помнила, султанша желала отправиться к Хатидже-султан, чтобы встретиться не только с тетей, но и своим двоюродными сёстрами. Бейхан должна была приехать со старшими дочерьми. Вечером, вклиниваясь в совместное времяпровождение паши и повелителя, Джихан-султан наведалась оповестить отца о том, что она поедет к тете. И тот довольно быстро отпустил её, целуя в лоб, в знак благословения. Девушка поспешно удалилась, успев лишь оставить Лизе письмо. Та все больше и больше выезжала за пределы дворца, а на этот раз решила отправиться в охотничий домик, вспоминая о том, что там прекрасные виды, которые ей так хотелось бы изобразить. Если подруга вернётся раньше, то застанет письмо, будет знать, куда держать путь. Не сложно догадаться, кто взял на себя ответственность в сопровождении венецианки. Джихан лишь слабо усмехнулась, когда увидела кто стоит у экипажа. Все было ясно без слов. Эта пара все больше и больше походила на самую настоящую пару.       Дворец Хатидже-султан погряз в хлопотах, которые были приурочены к приезду сестры. Джихан вдыхает свежий воздух, следуя ко входу. Этот дворец она знала лучше, чем Топкапы, потому что бывала тут так же часто, а по размерам он был меньше. — Как я рада, что ты приехала, — султанша обнимает племянницу. Все было, как и обычно: они повздорят, а спустя дни обнимаются, как ни в чем не бывало. Долго таить обиду друг на друга у них совсем не получалось, да и обе не желали находится в ссоре. — Я тоже очень рада приехать сюда, — отзывается девушка, приобнимая свою тетю, вместе они заходят во дворец. Хозяйка дома спешит показать приготовленные покои, подзывает слуг, чтобы те спешили с ужином. Чувствуется атмосфера тотальных приготовлений, но при этом в сердце Хатидже затаилась тревога. Она просила Ибрагима отказаться от ужина, буквально умоляла не ехать во дворец, предчувствуя неладное, но визирь лишь отмахивался и обещал вернуться. За ужином Джихан обмолвилась, что заходила к отцу и тот был с Ибрагимом. — Они вспоминали Манису, — уточнила девушка, отламывая себе халвы. Данное вроде как и успокоило султаншу, но она все ещё надеялась, что муж вернётся в скором времени и она спокойно заснёт рядом с ним. Но время шло, а паши все не было. — Госпожа, пойдёмте спать, — отзывается Джихан, потому что осталась сидеть в гостиной со своей тётей. Та уже засыпала, но все равно одёргивала себя и отнекивалась. Понимая, что так можно просидеть до утра, в какой-то момент она соглашается и уходит к себе. Но меньше, чем через часа два к дому подъезжает экипаж. Султанша, не помня себя, мчит вниз, но её оповещают, что приехала Бейхан-султан с дочерьми. Гюльфем и Джихан спускаются вниз вместе, переговариваясь о предстоящем празднике, ожидают когда зайдёт султанша. — Наконец-то ты приехала, — Хатидже спешит обнять сестру, — Как я рада тебя видеть. — И я очень рада, — отзывается султанша, ответно обнимая сестру, взгляд её переводится на стоящих рядом девушек и она внимательно осматривает темноволосую девушку, щуря глаза, — Джихан? Как же ты выросла! Я бы не узнала тебя. Они обмениваются объятиями, тепло улыбаясь. После внимание Бейхан переходит на Гюльфем, а через несколько минут заходят дочери султанши. — Как же выросли твои дочки, — отзывается Хатидже, делая несколько шагов ближе, — Неужели это те крошки, что бегали вокруг меня ещё пару лет назад? — Крошки превратились в настоящих красавиц, — отзывается Гюльфем, одаривая взглядом и дочь падишаха, как бы и её причисляя к сказанному. — Дерья и Дамла, — Бейхан с улыбкой представляет своих дочерей. Последняя была явно младше, а вот Дерья как раз-таки оказалась ровесницей Джихан-султан. В столь позднее время было совсем не до разговор, обменявшись любезностями, Гюльфем решила проводить Бейхан в её покои, а Джихан взялась за новоиспечённую сестру. — Последний раз во дворце я была настолько давно, что неудивительно, что ты совсем меня не помнишь, — отозвалась девушка, когда Джихан вызвалась проводить её до выделенных покоев. Что-то заинтересовало своевольную Госпожу, что она проявила интерес к родственнице, — А ещё в нашем дворце невероятно скучно, приезд сюда — глоток свежого воздуха. — В Топкапы Вам точно не будет скучно, Дерья-султан. Надеюсь, что мы успеем наверстать упущенное, — отзывается Госпожа, одаривая девушку весьма загадочной улыбкой и та кивает, потому что с таким предложением не согласиться невозможно и улыбается с такой же ноткой хитрости.       Хатидже-султан ещё раз справляется о том: не явился ли паша? И ей дают отрицательный ответ. Она отправляется спать, хоть и понимает, что сон без Ибрагима будет не тот. Засыпает лишь от той усталости, которая рухнула на неё из-за того, что она встретила сестру. Проваливается во тьму, надеясь, что утром Ибрагим уже будет дома. Она спит крайне беспокойно, то и дело просыпаясь несколько раз за ночь. В один момент становится уж очень жарко, Госпожу будто что-то душит, неприятно сдавливая шею. Именно это неприятное чувство и заставляет её проснуться и открыть окно, окунаясь с головой в свежий и прохладный воздух ночи. Кровать была пуста, Ибрагим остался на ночь во дворце. Хатидже опускает глаза, шумно выдыхая. Стало быть, разговор о Манисе затянулся и они утонули в воспоминаниях о том, как было здорово в те беззаботные дни юности. Она тихо проходит до покоев своих детей, проверяя их сон. Хуриджихан и Осман крепко спят, служанки дежурят у их покоев. Госпожа целует каждого из них в лоб, прежде чем вновь уйти к себе. Несколько растерянно она смотрит на кровать, а потом опускается на подушку, которая покоит голову её любимого мужа, вдыхая едва уловимый запах. Именно так она и засыпает, обнимая подушку Ибрагима. Наступит утро и он вновь обнимет её, тучи сомнения рассеется и Госпожа вновь будет улыбаться, иншалла, так и будет.       Джихан-султан придирчиво оглядывает своё отражение, подумывая о том, что платье ей совсем не нравится, поэтому его стоит сменить. В дверях появляется Дерья-султан, которая после дороги и недолгого сна выглядела очень даже превосходно. Всем своим видом девушка показывала, что знает себе цену. — Не хочу спускаться завтракать одна, думаю, что Вы не будете против моей компании, — отзывается она, когда встречает вопросительный взгляд своей сестры. И Джихан кивает, потому что вдвоём точно веселее, да и им есть что обсудить. Внизу было тихо, девушки негромко переговаривались, рассуждая о столице. Дерья была тут не так часто, как хотела, хотя в её раннем детстве они часто наведывались в Стамбул. — Пока был жив отец мы жили очень хорошо, потом же мама потеряла всякий смысл жизни, — отозвалась девушка, опустив глаза. Тема со смертью отца не была её любимой, но Джихан не увидела в ней полного сожаления о смерти родителя. Либо Дерья уже давно приняла это, либо с родителем не была так близка, чтобы до сих пор скорбеть. Но как-то комментировать это Госпожа не решилась, да и тема была быстро изменена, как только появилась Гюльфем и Бейхан. Женщины давно позавтракали и все это время проводили в покоях наложницы, беседуя о былом. Хатун затронула и тему, связанную с Шах-султан, ведь та не жила во дворце Хатидже, что несколько озадачило Бейхан. Такое решение сестры было ей уж очень в новинку, султанша не сразу поверила, но приняла данное. — Хатидже-султан ещё не спускались? — Бейхан желала бы видеть сестру, ведь у них было столько тем для разговоров и новостей. Джихан-султан невольно отметила то, что Дерья была совсем не похожа на свою мать ни внешне, ни по повадкам. Бейхан была невероятно очаровательной, очень изящной, хоть внешне была менее привлекательна, чем её сестры, но она брала своим обаянием и умением преподнести себя, всегда выгодно подчёркивала достоинства и скрывала недостатки. Поговаривали, что у неё непростой характер, который, кстати, и помог ей ужиться с ныне покойным Ферхатом-пашой, но Джихан никогда не видела её злой или надменной. Легкая улыбка всегда присутствовала на её лице, она была спокойна и всегда преданно относилась к семье. Джихан-султан особенно любила в ней её неторопливость в принятии решений и желание помочь. В то же время, её дочь была настоящей красавицей, которую иначе не позовёшь. Её вряд ли можно было чем-то испортить. Девушку не портило абсолютно ничего, а любой дорогой наряд смотрелся, как будто был сшит только для неё. Если её матушка была полна спокойствия и грациозности, то Дерья использовала больше резких движений, а её манеры были наполнены высокомерием, будто в неё перешли многие черты Ферхата-паши. Она была точно той, кто неоднократно напомнит о том, что она — династия.       Вся компания дожидалась Хатидже, которая по доносу служанок уже встала, но пока не спешит к гостям. Бейхан понимающе кивнула, ведь той пришлось не спать дольше, чем им, отдавая приказы о размещении вещей и всего остального. Но причина бессонницы султанши была совсем в другом. Она все ещё не могла смириться с отсутствием мужа, не понимая, почему же он все ещё не вернулся. Свежий воздух должен был немного взбодрить её, помочь выветрить дурные мысли. Хатидже-султан выходит на балкон, прикрывая глаза, когда наконец-то ощущает невесомую прохладу. Все её тревоги должны уйти, ведь скоро Ибрагим окажется дома. Она невольно отводит взгляд в сторону и застывает в ступоре. Увиденное всколыхнуло её донельзя и султанша немедленно спешит вниз. Не разбирая дороги, переступая по несколько ступеней Госпожа мчит на улицу, даже не заметив присутствующих внизу. Испуганные таким резким появлением и исчезновением на улицу, все разом поспешили к порогу.       Около дворца стояла стража, охраняющая большой чёрный предмет, который лишь со временем можно разглядеть и понять, что это гроб, а рядом с солдатами в чёрных одеждах стоит Матракчи, опустив свою голову. Хатидже-султан склонилась над гробом, не веря своим глазам. Она не верит в то, что видит, касается лица и понимает, что он холодное, её Ибрагим мертв и синий след от верёвки на его шеи тому прямое доказательство. Джихан не сразу понимает происходящее, даже когда её тётушка душераздирающе кричит, заполняя своим криком все вокруг. Она хмурится, делая несколько шагов вперёд, когда Хатидже-султан стараются оттащить от гроба. Она лишь слышит, как султанша кричит имя визиря, вернее, роняя слезы над телом. Гюльфем начинает заливаться слезами вместе с Госпожой, хоть и умоляет ту отойти от покойника. Джихан бросает растерянный взгляд на Матракчи, которого она ещё никогда не видела таким мрачным. По щеке мужчины покатилась слеза. Джихан не хотела верить в то, что в гробу Ибрагим. Она боялась туда посмотреть и узнать визиря. Когда её безутешную тетушку, бьющуюся в истерике кое как отводят, девушка ощущает, как волна тревоги перерастает во что-то иное и он невольно опускается на колени рядом с пашой, ощущая, ка её глаза начинают щипать слёзы, а сама она прикрывает рот ладонью, все ещё отказываясь верить в увиденное. Девушка подрывается с местами и спешит за Хатидже в дом, когда её щеки начинают покрываться мокрыми следами от слез. Её отец казнил Ибрагима. Визирь, который был для падишаха самым близким другом, человек, которого повелитель считал и называл своим братом мертв от его же рук. Джихан-султан давится слезами, отказываясь верить в то, что Ибрагима казнили по приказу отца, такого не может быть, ведь ещё вчера они мечтали о том, как отправятся в Манису, как в былые времена их юности, а сегодня бездыханное тело Паргали покоится у порога его же дома. Это было ужасно признать себе, что соратник отца пал от его же рук, будучи таким близким ему человеком. Да и за что его казнили, в конце концов, если все проступки прощались, а в последние дни не было ничего вопиющего за, что могли бы лишить жизни, исходя из здравых соображений?       Относиться к Ибрагиму можно было, как угодно, но его вклад в страну был велик и с этим никто и никогда не поспорит. Джихан-султан имела ряд претензий к визирю, но она никогда не желала ему смерти. Да, их отношения знатно подпортились в последнее время, но паша был ей близок, не так, как с Мустафе, но довольно многое она могла ему припомнить, за что приносила визирю слова благодарности. Девушка хорошо помнила то, какие советы ей давал мужчина и как поддерживал в сложный период, когда она только-только узнала о смерти матери. Это было так странно: лить слёзы по человеку, которого ты сама осуждала за измену, за громкие высказывания о власти, за многие вещи. Султанша сожалела о его смерти, хоть и понимала, что её вины нет в его казни, она почему-то испытывала жгучее чувство внутри себя, понимая, что видела вчера Паргали последний раз и именно это рвало её душу. Могла ли она что-то изменить, когда вчера была во дворце? Что, если её слова о паше заставили отца усомниться в нем, когда она просила о Лизе? Госпожа чувствует, как её накрывает все новая волна очередного захлёбывания слезами, вспоминая всё самое хорошее, что только было связанно с покойным. Её любимая Хатидже не вынесет такой потери. Последняя, выбившись из сил, отключилась, но как только открыла свои красные глаза, как вновь залилась слезами, горько причитая по мужу. Картина была печальная, от чего Дерья поёжилась, приобнимая свою мать. Никто не мог остаться равнодушным и каждая проронила хотя бы слезу, сожалея об Ибрагиме или жалея Хатидже. Женщина в момент перестала соображать, терялась в реальности и молила, чтобы ей сказали, что это сон. Очень дурной сон, видение, но не реальность, которая разрушает её всё больше и больше.       Гроб исчез также, как и появился. На лужайке у крыльца будто ничего и не было. Это ещё больше завело и без того вышедшую из себя султаншу, которая немедленно потребовала седлать лошадей во дворец. — Госпожа, не надо, — умоляюще произносит Гюльфем, стараясь предотвратить этим отъездом что-то ужасное. Но султанша непреклонна. — Посмотри за детьми, — отзывается Бейхан, намереваясь поехать с сестрой. В Топкапы следом за ними едет и дочь падишаха, которая уже успокоилась, но все ещё была потрясена такой новостью. Глаза её судорожно бегали по пейзажу, что проносился за окном, а сама девушка нервно прикусывала губы, всё ещё надеясь, что приказ был не от отца, хоть и понимала, что кроме него никто бы не совершил такого. — Мы ехали на праздник, а приехали на похороны, — отозвалась Дерья, косясь на окно. В её словах не было никаких эмоций, она произнесла факт, который не оспоришь. Произнесла это, опуская свои карие глаза на юбку платья, хмыкая. Джихан промолчала, сглатывая подступающий ком. Причина для приезд так себе, но они её не выбирали. Всё обстоятельства, всё судьба злодейка.       Топкапы встречает прибывших непробиваемым молчанием. Карета Хатидже-султан прибыла на минут десять раньше и та немедленно направилась к повелителю. Джихан-султан не могла бросить свою спутницу, но та не мешкалась, а весьма быстро следовала за ней. У них не было времени, чтобы бродить по дворцу и рассматривать его красоты, Джихан быстрым шагом идёт куда-то, куда сама не знает. Зачем она приехала? Куда она так торопилась? Хатидже следовала к повелителю, ибо её терзал вопрос: за что казнили Ибрагима? А она куда спешит? Слишком много вопросов, от чего девушка идёт с абсолютно пустым взглядом и застывает у входа в гарем, когда видит Афифе-Хатун. — Госпожа, — та спешит обнять девушку, которая абсолютно не понимает где она и что с ней. По гарему уже бродили слухи, женщина не желала, чтобы их распространяли, но завидя племянницу жены покойного всё поняла, иначе Госпожу никогда такой не встретишь. — Отец казнил Ибрагима, — отстранённо произносит она, обращая глаза к кормилице падишаха и та кивает, понимая, что все слухи всё-таки правда, раз это озвучила сама наследница Сулеймана. Джихан спешит оставить Афифе, позади появляется Шах-султан, что-то говорит, что-то спрашивает. Но девушка её слышит будто из-под воды. Она обращает на неё взгляд, но он пуст, вода в вечно голубом море высохла, оставляя серо-белый песок дна. Ей будто выбили землю из-под ног и она падает. И сейчас Госпожа все в том же падении, которое очень больно приземлит её.       Ибрагима казнили. Удавили шелковой верёвкой ночью после ужина, когда он остался за стеной падишаха, в своих покоях. Мир Хатидже-султан перестал существовать. Она безутешна. — Хюррем. Это все она, — все, что твердит несчастная. Она отреклась от брата, от того, кто был ей ближе отца и матери, кого она почитала и за кого без устали молилась. Великий падишах всего мира потерял ещё одну сестру, которая не желает родства с тираном. У её детей больше нет отца, её сердце больше не бьется, потому что было способно набирать обороты лишь в его присутствии. Она потеряна и разбита. Хатидже простила Ибрагиму измену, сохранила жизнь его дочери. Она бы сделала все, что угодно только ради него, только ради того, чтобы он жил и радовал её своим присутствием. Она искренне любила его, не представляла своей жизни без визиря. Ближе, чем он мог быть лишь повелитель, но и тот был для неё на втором плане. Ибрагим, раб из Парги, которому она вручила своё сердце, ради которого переступила свои принципы, покинул её. Его нет и она разучилась дышать, она ослепла и точно оглохла, нет никаких чувств, потому что все они ушли вместе с её горячо любимым мужем в землю. Больше нет и Хатидже, она существует, а не живет. Огонь жизни погас в её душе, она уходит на самое дно из которого никогда не выберется. Да и незачем ей жить в том мире, где нет Ибрагима.       Траур по Ибрагиму носят все те, кому он был близок, с кем был семьей. Мустафа переживает его смерть, вертит в руках кораблик, который сам Паргали смастерил в детстве. Совсем недавно сын Сулеймана ездил к той великодушной женщине, которая купила Ибрагима на невольничьем рынке, которая когда-то отпустила его на службу к падишаху. Она отдала этот незатейливый предмет, в который мальчик вложил всю свою душу, мечтая уплыть на таком корабле к своей семье, обратно в Паргу. Что, если бы он стал кораблестроителем? Может, его миновала бы смерть и сейчас он жил в Греции, дышал воздухом и радовался тому, что он остался при жизни. Мустафа не может сдерживать слёзы, хоть и четко уверен в том, что мужчины не плачут. Он потерял не просто своего наставника, он точно потерял часть себя. Несмотря на то, что повелитель делал вид, что ничего не произошло, баланс внутри семьи был нарушен, за исключением, конечно же, семьи Хюррем. Все наследники, исключая детей Хюррем, носили чёрные одежды, скорбя по Паргали. Хасеки, как и несколько лет назад. Она одержала победу, спит спокойно, рассыпая свои рыжие волосы по золотым подушкам. Мехмет был озадачен таким выпадом, но она запретила говорить о кончине визиря, ведь нельзя оспаривать приказ падишаха. Никто и не собирался, просто был всего один вопрос, но все задачами его по разному. За что или почему, но никто не отвечал. Правитель не сказал даже Хатидже за что казнил Ибрагима, но страшнее было лишь то, что он не говорил и место захоронения. Это ещё больше терзало израненную душу султанши, которая не знала даже о могиле своего супруга.       Все время Бейхан-султан проводит рядом с безутешной сестрой, а её старшая дочь соглашается везде сопровождать свою двоюродную сестру, которую данное событие выбило из колеи, не так сильно, но все же. Дерья не забыла настолько хорошо знакома лично с пашой, слышала о его заслугах, наблюдала за страданиями и невольно проводила параллель с тем, что было в их семье несколькими годами ранее. — Почему ты осталась со мной? — Джихан безразлично смотрела под ноги, когда они брели вдоль побережья. Видя то, как скорбь скосила сестру, Дерья решила вывезти её к морю, раз уж по рассказам служанок, та питала к нему тёплые чувства. — А почему я должна была тебя бросить? — прохладно отзывается девушка. Голос этой султанши всегда холоден и в нем пробегают нотки надменности, но это все лишь поверхностно. К ней просто нужно было привыкнуть. Дерья оказалась в точности, как и её чуткая мать. Бейхан днями и ночами сидела около своей ранимой сестры, Дерья оставалась подле другой Госпожи, — Ты моя сестра, Джихан. Мы рождены султаншами, в нас одна кровь. Видела я тебя три, пять или десять лет назад — ничего не меняет. Мы сестры и должны помогать друг другу. Тебе плохо, ты винишь себя в том, в чем была бессильна. Разве я могу оставить тебя наедине с твоими мрачными мыслями? Они остановились, долго глядя друг другу в глаза. Во взгляде мрачной Госпожи сверкнул синий огонёк благодарности, она коснулась плеча своей спутницы, не решаясь обнять её, но султанша поняла все без слов и сама раскрыла руки для объятий. Они пошли дальше, шагая вдоль скалистого берега, внизу, на большом расстоянии, простиралась голубая вода моря, которая билась о скалы. — Я была совсем маленькой, когда повелитель казнил моего отца. Моя мама потеряла себя. Она была такой цветущей рядом с ним, такой красивой… а потом такая новость, которая разрушила нашу жизнь, — девушка покачала головой, горько усмехаясь, — Отец был для неё всем. Она много раз говорила мне о том, что любила его, хоть и выдали её замуж по политическим соображениям. Отец был очень своеобразен, говорят, что у него был дикий нрав, но это лишь слухи. Он любил маму, любил всех нас, своих детей. И его оклеветали. Дерья-султан уверена, что злые языки виноваты в смерти её отца. Других причин нет и быть не может, повелитель поверил недругам Ферхата за что и поплатился тем, что потерял сестру. — Мне знакома та ситуация, которая сейчас с Хатидже-султан. Недруги помогли моему отцу отойти в мир иной, помогли Ибрагиму. Они вокруг твоего отца, Джихан, клевещут и не знают горя, сколько ещё людей погибнет от их ядовитых слов? — в какой-то момент обе остановились, всматриваясь в далекий горизонт. Ветер колыхал платья и распущенные локоны Дерьи, которая щурилась от солнца. Обе стояли неподвижно, наблюдая, как море волнуется внизу, с шумом разбиваются волны о скалы. Каждая думала о своём, не нарушая ту тишину, в которую вклинивался лишь шум моря. — Мама рассказывала о том, что в этом месте есть подземная пещера, которая ведёт на самое дно, где живут русалки. Девушки, которые теряли всякий смысл жизни, сбрасывались с той скалы и опускались именно туда, — внезапно произнесла девушка, с горькой улыбкой, вспоминая мать, — Говорила, что море забирало их, даруя свою любовь и защиту, а те защищали море, топя неугодные корабли. Джихан выдыхает, переводя взгляд со скалы на сестру. Дерья не уточняла где мама султанши, желая лично от неё узнать правду. Не решалась задавать вопрос, завидя разбитое состояние, не желая затронуть больную тему. И Госпожа плавно переходит к рассказу о своей любимой матушке, улыбаясь каждый раз, когда вспоминает её образ. Раз уж Дерья-султан поведала о своём батюшке, то грешно умолчать о своей потере. Но говорит Госпожа куда напряжение, чем говорила её родственница. Вспоминать о маме все ещё больно, хоть слёзы она уже не пускает. — Её не оклеветали, как твоего отца. Но смерть её знатно приукрасили, — завершает девушка, обращаясь взглядом к Дерьи, которая слушала её внимательно, не перебивая. — И ты не оставишь это? — Госпожа уточняет это, хотя по взгляду ясно, что Джихан даже не думает о том, чтобы оставить это дело, — Впрочем, если ты подумаешь оставить, то я это узнаю. Просто знай теперь, что я на твоей стороне. Слова вызывают у султанши улыбку и она смотрит на Дерью с уважением, даже восхищением. Возможно, если бы точно также, без фальши и сотни любезностей, ей сказала бы Шах-султан, то проблем бы не было. Но та лишь занималась своими делами, хлопоча для своей семьи.       Дерья не терпела фальши. Всегда старалась говорить честно и по факту. Иногда её слишком честные высказывания ранили, особенно её матушку. Но она считала, что именно так должно быть: либо правда, либо ничего. Она была слишком уж резка, могла обрубить на половине сказанного. Но при этом Дерья была верным другом и под всей этой скорлупой её резких выпадов хранилась маленькая девочка, которой отец не успел подарить всю свою любовь. Она была по-своему одинока, видя, как мать борется со своей болью, а потом старается позаботиться о своих же детях, только Дерья-султан к тому моменту уже выросла и вряд ли её можно было считать ребёнком, как младших детей Бейхан, некоторые из которых только научились говорить. Матушка её очень любила, считала своей гордостью, но в своё время оказалась отрешенной от своих детей, потому что крайне долго не могла придти в себя. Госпожа понимала свою сестру, как никто другой. И для неё была своя выгода в данном деле. Повелитель лишила радости её семьи, в лице Ферхата-паши, Дерья поможет Джихан избавиться от Хюррем, которая столько лет является главным источником счастья для Сулеймана. Если вся семья ополчилась против Хасеки, то девушка четко понимала, что совсем не рабыня является её врагом, а сам султан. Но вслух этого произносить было нельзя, поэтому Госпожа принимает сторону ближайшего человека своего негласного врага, желая насолить именно так. — Пошли уже отсюда, участь русалки тебе точно не грозит, — отзывается девушка, морща нос от солнечных лучей, удаляясь от края склона, не желая больше смотреть вниз. — Уверена? — Госпожа усмехается, делая тоже несколько шагов назад, — Вдруг жизнь так резко изменится, что я решусь отсюда прыгать. — Не знаю, не знаю. Отсюда даже я не решилась бы прыгать, случись у меня что-то, — девушки продолжают идти, возвращаясь к карете, которую довольно далеко оставили и теперь были вынуждены идти, ведь слуг они с собой тоже не взяли. Впрочем, за разговорами о легенде, которую рассказала матушка Джихан, о том, как холодна вода в Босфоре и ином, они шли, не замечая того расстояния, что успели пройти. Джихан-султан отходила от того упаднического состояния, которое было с ней неделю, если не больше. Безутешна была Хатидже, но оно и понятно. Она потеряла намного больше, чем кто-либо в данной ситуации. От неё не отходили ни Гюльфем, ни Бейхан, племянницы приезжали часто, как только Джихан-султан смогла более менее принять смерть визиря. Хатидже была полностью дезориентирована. Позабыла даже о детях, который крайне долго не могли понять, что происходит в их доме.       Утром, когда рассеялся туман, у дворца Топкапы появился экипаж со старшим Шехзаде, который приехал к отцу. Новость неприятно кольнула Хюррем, которая меньше всего желала бы приезда Мустафы и его матери. Но встреча с отцом прошла не просто напряжённо, а ужасно тяжело. Мустафа спросил о казни, чем сильно разгневал падишаха, который желал бы никогда подобного не слышать от своего сына. — Иди к своим братьям, Мустафа, — голос Сулеймана был строг, будто это говорил не отец, а кто-то за него. Шехзаде, понимая, что лучше не перечить, ушёл, терзаемый неприятными чувствами. У него не было желания идти к братьям или куда-либо ещё. Махидевран поспешила увезти сына к скорбящей тётушке, во избежании каких-либо выпадов от Хюррем. Хатидже ждала племянника и была рада его видеть, хотя вместо улыбки она встречала его со слезами на глазах, крепко обнимая наследника. Услышав о приезде Мустафы, Мехмет желал тоже поехать к тете, а за ним увязалась и Михримах вместе с Эсмахан. Братьев тепло приветствовали друг друга, потому что давно не виделись. — Михримах, моя красавица, — он обнимает и сестру, уверенный в том, что она рада его видеть. Хотя, Михримах-султан тут лишь для того, чтобы посмотреть на Ташлыджалы, Эсмахан ради Мехмета. Они все приветствует друг друга, стараясь заполнить пространство милыми беседами. Но все это в момент перестаёт иметь какой-либо смысл, когда в дверях Мустафа видит явившихся девушек в чёрных платьях. Наследники Хюррем одевались, как и обычно, невзирая на траур, который для себя провозгласили сторонники Ибрагима. Михримах закатывает глаза, завидя младшую сестру. Шехзаде тут же спешит обнять сестру, которая страдала от такой новости не меньше его самого. — Как ты? Слышал, что больше ты не заходишь к отцу, — он понимает, что усаживать сестру рядом с другой сестрой дело гиблое, поэтому продолжает стоять чуть в стороне от остального родства. — Слава аллаху, мы держимся. Со мной все это время была Дерья. Познакомьтесь, это дочь Бейхан-султан, — она спешит представить султаншу. — Прежде мы никогда не виделись. Но я рад познакомиться, Вы такая же обаятельная, как и Ваша матушка, — отзывается Мустафа и на его лице мелькает слабая улыбка. Он представляет своего приближённого, тот учтиво кивает. И Джихан-султан замечает, что Ташлыджалы задерживает на Дерьи взгляд полный интереса, но тут же отводит его, понимая, что выглядит это слишком откровенно. Поэт старается не поднимать лишний раз взгляд на султаншу, которая явно очаровала его с первого взгляда. Но девушка совсем этого не замечает, внимательно слушает наследника, изредка вставляя своё мнение, если оно требуется. Михримах-султан, понимая, что её присутствие не так весомо в данной компании, демонстративно уходит. Мехмет несколько раз пытается одернуть сестру, не быть такой эгоистичной, но та непреклонна. Поэтому разом, все трое, исчезли, оставляя дворец Хатидже-султан. Её раздражало, что всё внимание перекочевало к сестре, которую Мустафа ценил больше. Михримах это прекрасно понимала, об этом неоднократно говорила её мать, да и все осознавали, что с младшей из сестёр он намного дружнее, хоть сам Мустафа отказывался в этом признаваться самому себе. А ещё внимание Яхьи-бея перешло на её же двоюродную сестру, которая не удостоила султаншу даже взгляда. Мехмет лишь закатил глаза, когда в карете сестра разъяренно бросила высказывания о своей ненавистной сестре. — Михримах, прекрати немедленно! — Шехзаде затыкает сестру одной своей громкой фразой, не желая слышать дурных слов, — Всем известно, что Ибрагим был близок к Джихан, как и к Мустафе. Они носят траур и это их право. — Защищаешь её? Эта змея обязательно и тебя ужалит, братец! — перепалка набирала обороты, потому что султанша не желала уступать и уж тем более останавливаться. Эсмахан несколько раз попыталась вклиниться в перепалку между ними, но получила грозный взгляд от сестры. — Не лезь не в своё дело, Эсмахан! Молчи! — свирепо бросила девушка, от чего черноволосая Госпожа заметно поникла, но тут же поспешила ответить сестре, которая докучала ей своими насмешками. — А кто ты, чтобы затыкать меня?! — гневно выпалила девушка, переводя стрелки с Мехмета на себя. — Кто я?! Я дочь султана, властелина всего мира! — серые глаза Госпожи так и пышили яростью, она была готова замахнуться на сестру, но присутствие брата её останавливало. — А я дочь сестры султана! Мы одной крови, Михримах! Я султанша, как и ты! — Эсмахан не уступала, тоже повышала голос, стараясь осадить султаншу, что безумно раздражало Михримах. К счастью, дорога быстро закончилась и Михримах первая покинула карету, рассержено шагая прочь. Мехмет и Эсмахан не спешили её догонять. — Я провожу тебя? — услышать эти слова было очень приятно и неожиданно, девушка улыбнулась, кивая. Они неспешно шли по дворцу, следуя до нужной двери, за которой нехотя исчезла Эсмахан, позволяя себе улыбнуться от той радости, которую только что испытала. Мехмет извинялся за свою родную сестру, за то, что она говорила, считая, что та совсем не права ни в случае с Джихан-султан, ни с самой Эсмахан. В какой-то мере он даже поддержал дочь Бейхан, которая не прогнулась под Михримах. Мехмет был бы рад остаться ещё с Мустафой, поговорить с ним, но сестра, как и обычно, заставила подчиниться своей воле, а ведь ему очень хотелось бы узнать и новую знакомую, в лице двоюродной сестры, пообщаться с беем.       Горю Хатидже не было ни конца, ни края. Она полностью выбилась из сил, не вставала с постели и едва ли ела. К жизни её не могли вернуть даже собственные дети, которых все это время опекала Гюльфем, горько сглатывая боль, которая застывала в её горле комом. Не было никакого ощущения праздника, который опускался на столицу. На лицах близких сестры султана не было улыбки, все только сочувствовали ей и старались хоть как-то поддержать. Джихан-султан была вынуждена покинуть свою тетю, потому что её отсутствие было бы возмутительным по отношению к отцу, да и играло бы на руку Хюррем. Сам Мустафа уговаривал её приехать, сам же и привёз, сопровождая до самой двери дворца. — Мама уже там, она встретит тебя, — ему самому было все это не в радость, но нужно было двигаться дальше. На ковре повелителя его ждали женщины, которых он называл «семьей» и на этот раз в этой семье не было Хатидже, что огорчало падишаха. — Пойдём, дорогая, нужно оставаться сильными, — Махидевран берет под руку султаншу, встречая её в одном из коридоров. Джихан кивает ей, шумно выдыхая. Ей не хотелось видеть ни Хюррем, ни Михримах. Она со всем соглашается, но все ещё не может принять такое решение отца, который так рьяно всегда отстаивал своего соратника и его место рядом с собой. Ибрагим заслужил наказание, но не такую смерть. Это больше всего и задевало девушку, которая никак не могла смириться с тем, что отец улыбался Паргали вечером, за ужином, а ночью казнил его.       Четкий контраст внутри династии был настолько явным, что больно бил в глаза. Все, кто почитал и уважал визиря стояли в траурных одеждах, держась рядом друг с другом. Хюррем и её дети будто ничего и не знали, даже улыбались, переговариваясь. Хасеки до последнего рассчитывала на то, что младшая из султанш останется у своей безутешной тети, чем огорчить повелителя, как уже огорчил Мустафа. Но та явилась прямо перед его приходом, вставая рядом с Махидевран. Это вызвало волну негодования в глазах Хюррем-султан, которая не успела ничего возразить, потому что в покоях появился повелитель. Джихан не видела отца с того злополучного вечера. И, наверное, видеть не особо хотела, принимая такой поворот событий. Ей почему-то было как-то неловко смотреть в глаза своего родителя, ведь что если она больше не увидит в его взгляды былой родительской теплоты, которую на так привыкла находить на дне голубых очей повелителя? Именно этого она боялась больше всего, что отец станет таким же, как её дед, которого она хоть и не застала живым, но слышала довольно много слухов. Горячо любимый рассказ Махидевран-султан был об отравленном кафтане. Впрочем, Махидевран, как и любая мать, оценила бы данный случай, ведь Валиде спасла сына.       Султана извещают о том, что Хатидже совсем нехорошо, от чего Бейхан проведёт с ней данный праздник. Рядом с ней остаются и её дочери, которых она крайне не желала пускать лишний раз во дворец, исключением стало состояние Джихан-султан, но она строго настрого запрещала Дерьи мелькать рядом с покоями падишаха. Мать четко твердила девушке с ранних лет, что повелитель им не родственник, ничего не связывает их, хоть Дерья-султан носила многоговорящий приставку к своему имени. Позднее ей раскроется тайна обиды матери и она всё-таки поймёт её, тоже польёт слезы по отцу, которого едва ли помнит и затаит обиду на своего великолепного дядю, которому захочет отомстить спустя долгие годы. Месть жила в ней, как жила в Джихан-султан и цель их была одна.       Когда наступает черёд младшей дочери идти к отцу, а она следует после Махидевран, чем сбивает всю иерархию, но все молчат. Даже Михримах не решается подать голоса. Шаги дают Госпоже трудно, вокруг будто никого не было, время замедлилось, а все звуки отдавались гулом. Было ощущение, что она будто тонет и все, что сейчас рядом с ней просматривается через толщу воды и слышится также. Она молча касается ладони повелителя и тот невольно вздрагивает от того, как холодны ладони дочери. Он что-то ей говорил, но она совсем не слышала, машинально выполняла уже знакомый ритуал. Джихан-султан ни разу не подняла глаза на него, задерживает ладонь у лба, вбирая воздух в легкие. — Хорошего праздник тебе, Джихан-султан, — отзывается отец, успевая поднять голову дочери за подбородок. И увиденное заставляет его неприятно отстраниться. Голубое небо, которым он наградил свою наследницу, что заточено в девчачьих глазах, не просто волнуется, а штормит, заставляя волны выходить из берегов. В темной гуще этих высоких волн он видит свой последний вечер с Паргали. Слышит голос визиря и его улыбку. — Неплохо было бы вновь вернуться в Манису, повелитель, как в прежние времена, — мечтательно произносит Ибрагим, обращая внимание на вошедшую. Он улыбается своему другу, кивает. — Мустафа был бы рад Вашему приезду, — отзывается Госпожа, дожидаясь, пока отец поднимется, что благословить её. Ибрагим так свободен в этот вечер, много вспоминает, много смеётся. И все это падишах видит в глазах своего ребёнка. — И Вам, повелитель, — ответ Джихан заставляет его вернуться в реальность, — Да пошлёт аллах Вам долгих лет жизни. Он отпускает её, но мысли залазят в самые дальние и скрытые части его разума, как змеи ползают по сознанию, заставляя все больше и больше вспоминать ушедшие дни. Наедине с собой он понимает, что его дочь обратилась к нему, как к повелителю, а не родителю. Джихан никогда прежде так не говорила, впервые употребила это обращение, чем сделала больно и без того израненной душе Сулеймана. Он страдает от своего решения. Корит себя за это, хоть и понимает, что поступил правильно. Наверное. Правильно.       Из всех сестёр, кто не отвернулся от него, была Шах-султан. Она поладила с его женой, всегда была любезна с девушками из гарема и нашла подход к детям. Единственная, кто не стала докучать вопросами о казни визиря и кто поддержал падишаха, аргументируя это тем, что с решениями властелина всего мира никто не должен спорить и обсуждать его решения. В этом была своя правда, но сказанное Госпожой было не так Чисто, как хотелось бы. Пожив в столице, Шах-и-Хубан поняла, что не желает возвращаться в Румелию, поэтому крайне быстро берет оборот дел в свои руки. Пока Хатидже в трауре, Хюррем продвинула своего очередного раба, Аяз-паша занял должность, которую Госпожа пожелала бы отдать своему супругу, дабы остаться при дворце. Подобно своей племяннице, Шах-султан желала бы добраться до власти и заправлять всем самостоятельно. Увы, её мужу не уготовано было стать султаном, но вот Великим визирем вполне достаточно. У неё был четкий план, который понемногу начал проявляться в жизни. Повелитель, оценив поддержку сестры, пожелал видеть её мужа в совете. Госпожа самодовольно улыбалась, зная, что теперь её только похоронная процессия вынесет из Топкапы. Она приложит максимальное количество своих усилий, чтобы выдворить Аяза, который с такой лёгкой подачи получил свою должность. Почти ничто не способно испортить её настроения. За исключением слов родной сестры. — Ты всегда завидовала Хатидже, — спокойно произносит Бейхан-султан, когда наведалась к сестре в гости. Та, к слову, толком и не навещала Хатидже, виделись они последний раз только при появлении Хатидже во дворце, — Она была всегда рядом с Валиде. С братом ближе. Слова неприятно колят женскую душу и Шах несколько раз говорит, чтобы сестра замолчала, но та и не думает замолкать, вываливает все на Госпожу, припоминая все-все её грехи, касаемые их отношений. И, казалось бы, Шах-султан антигерой чистой воды, но это лишь на первый взгляд. Глубоко в её душе были и чувства, и страдания, и слёзы. Выданная замуж за человека вдвое старше себя, живущая, как птица в клетке, Госпожа не познала ни любви, ни ласки. Родители относились к ней прохладно, с сёстрами отношения были слово эмоциональные качели, а замужество оказалось каторгой. Её единственной отдушиной была дочка, а её мечтой всегда была верхушка власти, которая так и манила, только вот из санджаков, куда посылали её мужа, было невозможно дотянуться до неё. А тут такая оказия, возможность, которая выпадает раз в жизни. Госпожа хотела хорошо жить, и речь не о золоте и дворце, а о том, что она желала бы быть любима и любить, но вскоре понятие любви было разрушено. Полюбить Лютфи-пашу ей не было под силу, тогда Госпожа навсегда перечеркнула любовь внутри себя и подписала сверху «власть». Пусть он будет ею никогда не любим, но он достигнет тех высот, которые были у Ибрагима. Шах завидовала своей сестре, потому что той удалось рано овдоветь и выйти замуж за любимого человека, удалось стать женой Великого визиря, жить в столице. Зависть к сестре заполонила разум, она не чувствовала всего того горя, что все соратники Ибрагима, хоть и поносила пару дней чёрные одежды, в дань уважения. Но не больше.       Когда Паргали ещё не взлетел так высоко, в Сулейман был всего лишь Шехзаде, Госпожа питала к нему симпатию. Они гуляли в саду, она писала ему письма. Но все это напоминало те отношения, что были между Михримах-султан и Бали-беем. Ибрагим просто не желал бы обидеть Шах-и-Хубан, к ней был лишь мимолетный интерес, который рассеивался, как тот отправлялся с Сулейманом на охоту или ещё куда. Чувства к Хатидже были сильнее и появились позднее, в осознанном возрасте. И Шах-султан отказывалась в это верить, она ведь была первая, кто из династии Османских женщин обратил на него своё внимание. Он должен был помнить и любить её, а не жениться на Хатидже! Обида, которая разрослась в Госпоже за пару мгновений она носила крайне долго и смогла выплеснуть её в лицо Паргали, отрекаясь от планов на Хюррем, которые он затеял совместно со своей женой. Раб из Греции слишком много о себе возомнил, сказав, о когда-то светлых чувствах, будто насмехаясь над Госпожой. — Ненависть, как и любовь — весьма сильное чувство. Во мне нет ни одного, ни другого из них по отношению к тебе. Не любви, не ненависти я к тебе не питаю. И не питала никогда, — она произносит это, уверяя саму себя в том, что те прогулки были просто прогулками и ни чем больше. Слишком много на себя берет визирь, раз задевает Госпожу так глубоко. Но его же слова возвращаются ему казнью, будто сам султан услышал эту насмешку от Паргали и вступился за честь сестры.       Настроение отсутствует, никакого праздника совсем не надо. Сестры возвращаются во дворец Хатидже, Махидевран обещает, что они уже завтра вечером тоже приедут к Госпоже. Ей нужна была поддержка, но Мустафа не мог в праздник покинуть Топкапы, пошли бы дурные слухи, которые тут же подхватила Хюррем-султан. Поэтому он берётся проводить сестру, которая под руку шла с Махидевран. Шехзаде шагает рядом с Дарьей, которую видел лишь рядом с Джихан, но так и не мог обмолвиться с ней и личным словом. Они виделись первый раз, Мустафа успел отметить, что девушка была не просто хороша собой, а являлась настоящей красавицей с темно-каштановыми волосами и выразительными карими глазами, такого же оттенка, что и у него самого. — Вы так много времени проводите вместе, Джихан довольно тяжело приняла такую неприятную новость, — связующим звеном между ними является сестра, которая их и познакомила. О чем же ещё может сказать Мустафа, когда толком не знал девушку. И, честно сказать, он не чувствовал себя братом, каким-то кровным родственником, рядом с этой девушкой. Между ними будто никакого родства и нет, словно они друг другу чужие люди, которых интересно было бы узнать. — Да, она не сразу пришла в себя, — отзывается девушка, смотря куда-то вдаль, на Шехзаде она обратила взгляд всего лишь, когда тот вышел к ним из покоев. Впрочем, она относилась так не только к Мустафе, но и ко всем остальным. Его положение меняло лишь то, что он не сын Хюррем-султан, от того девушка и была с ним более разговорчивая. — Я уже сказал Джихан, но скажу и Вам. Приезжайте в мой дворец, в Манису. Матушка будет рада узнать о Вас и Бейхан-султан, — отзывается Мустафа, когда их путь уже заканчивается. Девушка переводит взгляд с горизонта на наследника и этот взгляд пробирает его до мурашек, он даже хочет перевести взгляд, но не может. Она впервые смотрит на него и во взгляде он читает гордость, верность, непоколебимость. — Обязательно. При первой же возможности, — девушка кивает, слова её звучат, как какая-то издевка, как-то надменно или с ехидством, от чего Шехзаде хмурится, подумывая о том, не сказал ли он чего-то лишнего, неуместного. Махидевран обнимает Джихан, обещая появится завтра, как только повелитель отпустит Мустафу. Отношения между отцом и сыном, то и дело портились, что очень напрягало Госпожу, именно поэтому они и останутся тут до завтра.       У дворца больше не было статуй, сад будто опустел. Их демонтирование серьезно отразилось на Госпоже, которая все никак не могла придти в себя. Джихан останавливается, грустно оглядывая то место, где ещё недавно она видела трофеи с похода. Госпожа опускает глаза, вспоминая, как визиря называли за эти белые каменные фигуры идолопоклонником, как обвиняли в неверности. Она горько усмехается, понимая, что время безжалостно несется вперёд, но она всегда будет вспоминать о том, как Ибрагим вносил в свой дом нотку Европы и как это нравилось Лизе. Той не сообщили о таком потрясении, Госпожа не рискнула отправить гонца, хоть и знала, что Бали-бей наверняка узнает об этом. Лиза была единственной из окружения султанши, кто не погряз в трауре и не видел того ужаса, что происходил. Наверное, было даже лучше, что девушка уехала, потому что её просто бы задавали во всей этой череде происходящего. Не сказать, что её жизнь была беззаботной, но отсутствие Михримах облегчала её на все девяносто процентов. Малкочоглу уезжал несколько раз по каким-то делам, но надолго её не оставлял, аргументируя это тем, что пожар может и повториться. Вместе с ними приехала Нурбахар, которую Лиза приняла весьма тепло. Для девушки это тепло было необходимы, хоть она и готовилась к тому, что гостья султанши будет такого же нрава, что и сама Джихан. Но увиденное её лишь больше обрадовало, даже удивило. Они вместе ходили и в баню, и в лес. Нурбахар была очень приятна внешне, Лиза отмечала, что девушка весьма красива, хоть и отчего-то печальна, как бы она не старалась улыбаться. — А как ты получила своё имя? Нурбахар и Клара звучат совсем по разному, — обедали они по настоянию веницианки тоже вместе. Лиза видела в девушке даже больше подругу, нежели служанку, что для бывшей фаворитки было чем-то уж очень странным, хоть и приятным. Именно Нурбахар поведала о том, как принимают в гареме ислам, а с учетом того, что сама была непосредственно действующим лицом, то решила поделиться своими знаниями, хоть те и завоевали болезненные воспоминания. — Мое имя означает «весенний луч», так нарек меня мой Шехзаде, — с грустью заканчивает девушка. И Лиза жаждет подробностей, хоть и видит, что тема совсем неприятная. — Почему же ты оказалась в служанках, а не фаворитках? — пробыв во дворце, она смогла выучить иерархию и сейчас была даже немного поражена такому повороту. И этот вопрос сносит несчастной крышу, она начинает заливаться слезами, вспоминая обиду и то, как с ней хотели поступить. Ошарашенная таким поворотом, Лиза спешит успокоить девушку, обнять её. И Нурбахар рассказывает ей все, что было с ней, понимая, что не избежит допроса и уж лучше сейчас поведать обо всем, чем потом мучительно рассказывать каждую новую историю, калеча себя. Она понимает, что за этот рассказ Хюррем-султан лишит её головы, но у неё ведь есть защита, ей ведь обещали. Да и Елизавета была весьма благосклонна к ней, ни разу от неё не было слышно повышенного тона или дурного слова. — После всего этого тебя хотели выгнать? — Лиза изумленно смотрела на заплаканную девушку. Ей было жаль служанку, чисто по человечески. К рабыням такое проявление чувств было недопустимым, потому что все были уверены в том. что у вещей души не бывает. Но Беллиани Гвардо крепко обнимает свою служанку, в которой она видела несчастную девушку, потерявшую всё в один момент, — Тебя никто никуда не вышлет, пока ты рядом со мной. Она больше, чем уверена, что сможет обеспечить нахождение около себя для этой девушки. Когда Лизе кажется, что дворец уже ничем её не удивит, то находится что-то, что очень сильно её поражает и она не может спокойно принять эту информацию из-за своей восприимчивости. В точности было и сейчас, но она старалась скрыть свои эмоции, которые целиком и полностью были пропитаны страхом. Она даже представить не могла, что пережила Нурбахар, даже боялась предположить, как ей было больно. Стараясь скорее успокоить девушку, Лиза сменяет темы для разговоров, пытаясь навлечь на свою собеседницу новые эмоции, воспоминания, но та отходит не сразу, что и не сильно удивительно. — Знаете, Михримах-султан Вас не очень любит, — произносит девушка, когда речь заходит о каких-то тканях и Лиза восхищенно говорит о том, какое платье видела у Джихан-султан, Нурбахар подхватывает её тему, говорит про платья, что видела у девушек в гареме и внезапно вспоминает сестру своего любимого. Она как-то резко вспомнила образ султанши и её слегка передернуло. Она припоминала, как Госпожа гневно отзывалась о гостье своей младшей сестры. — Это совсем не ново, — Лиза отвечает на это с улыбкой, потому что уже свыклась. — По гарему слух прошёлся, что к Вам неравнодушен хранитель покоев, — продолжает служанка, вспоминая свои дни в том месте, о котором вела речь, — И это очень её раздражало. Поговаривают, что она влюблена в него, а тут Вы. Хотя… он ведь и правда к Вам расположен. Последняя фраза заставила венецианку поперхнуться, потому что она вновь вернулась к еде, а тут такое. Услышать это было и неожиданно, и приятно, и как-то неловко. Да, её могла как-то кольнуть этим Джихан-султан, в шутку, от чего обидно не было, да и все её слова касаемые их пары всегда воспринимались как-то по доброму. А тут она слышит подобное от девушки из гарема, неужели слухи так быстро разлетаются? Или всё настолько очевидно? — Нас связывают лишь тёплые и дружеские отношения, — отзывается девушка, хотя сама понимает что дружба между ними только для вида, будь её воля она бы завтра же вышла за него замуж. Причём таким неосторожным высказыванием она заставила Госпожу очень долго смеяться, та только и приговаривала, что Бали-бей женится лишь тогда, когда рак на горе свиснет, хотя в случе Лизы, возможно и раньше. Лизу это, как радовало, так и печалило. Вопрос о принятии ислама стоял как нельзя острее. Сама Джихан-султан была бы очень не против этого брака по той простой причине, что таким образом её подруга вышла бы замуж за того, кто очень нравится её сестрице. Ненависть между ними настолько закрепилась, что Михримах бы замолкла на очень долгое время, потому что это было явное поражение.       Михримах никогда не хотела себе сестру. Ни младшую, ни старшую. Братья — пожалуйста, хоть сто штук, главное, чтобы от её несравненной матушки, а вот сестёр не надо. Она желала бы быть одной и единственной дочерью своего великого отца, но появление Джихан знатно подпортило ей планы на эту жизнь. Звание единственной и самой любимой было потеряно навсегда, ведь теперь есть младшая дочь, да ещё и от другой наложницы. Хюррем не желала сближения сестёр, как не желала и сближение своих сыновей с Мустафой. Но, если султан серьёзно наблюдал за тем, в каких отношениях растут его наследники, неоднократно подчеркивал, что Мустафа их старший брат, что все его сыновья равны и одинаковы любимы, то с дочерьми такое не прокатывало. Во-первых, между сестрами была разница в возрасте больше, чем между Мехметом и Мустафой, к тому моменту Михримах уже понимала, что у отца есть ещё одна дочка и как-то по своему ревновала. А, во-вторых, и, пожалуй, в главных, Махидевран-султан не настраивала сына против детей Хюррем, ей этого не позволяли. Хюррем же очень аккуратно, но очень верно доносила своей дочке, что младшая сестра ей не ровня, что дружить с ней не нужно, потому что тогда та займёт место Михримах-султан. — Я тогда не буду Госпожой? — удивленно спросила девочка, не очень понимая, как это — занять её место. — Не будешь, доченька, эта девочка станет твоему отцу ближе, нельзя позволить, чтобы ты лишилась этого, — Хюррем-султан знатно промывала своей маленькой дочери мозги, заплетая её самостоятельно или затрагивая подобную тему за игрой с дочерью. Махидевран в своё время очень жёстко осадила Валиде, запрещая настраивать сына против братьев, Хатидже тоже не поддержала этой идеи, а в случае с Хюррем всё сложилось более удачно. Ребёнок будто сам понимал, что отец дарит своё внимание не только ей, подарки отходят не только ей. И Хюррем очень кропотливо вносила в разум своей дочери крупицы ненависти. С годами её труды взросли и получилось то, что теперь гарем мог наблюдать за перепалками двух султанш, которые до сих пор не могли поделить отца, дворец и империю. — Тебя выдадут замуж и ты уедешь в Конью! — наложницы смотрят на русоволосую Госпожу, которая готова швырнуть поднос со сладостями в девушку, что стоит в другом конце коридора. — Отправишься в Бурсу, когда отец решит женить на тебе какого-нибудь пашу! — летит в ответ Госпоже Луны и Солнца от её сестры, — Который будет старше даже нашего повелителя! И подобное было своеобразной нормой. Афифе-хатун часто качала головой, когда между собой девушки были готовы сцепиться, слава аллаху, этого не происходило, а султанш приходилось разводить по разным углам. Соперничество и ненависть друг к другу — всё, что они испытывали друг к другу. Поэтому лишний раз насолить своей сопернице было делом чести.       Повелитель заметил раскол слишком поздно, попытался вмешаться, но было уже не так своевременно. Хатидже вновь обвинила во всем Хюррем, Хюррем свалила всё на сестру султана. И он лишь тяжело выдохнул понимая, что его дочери, видя разлад между более старшими личностями, впитали это в себя и теперь живут в том хаосе, какой мог возникнуть вокруг них из-за гаремных интриг. Бороться с эти он не стал, понимая, что натянутые улыбки при нем — это всё, чего он добьется, так пусть же они честно ненавидят друг друга, лишь бы не перегрызлись. В конце концов, ему было не привыкать, ведь между его сёстрами тоже были разлады, причем не хуже тех, что были у его дочерей. Женщины. Это все их эмоциональность, и их мышление.       Союз двух сестёр весьма быстро стал заметен. Это радовало Бейхан и одновременно тревожило, ведь Джихан-султан дочь падишаха, рано или поздно Дерьи придётся с ним встретиться и вот тогда-то она может резко что-то ответить повелителю. Это очень пугало султаншу, которая старалась лишний раз не наведываться во дворец и избегала встреч с родственником. За такую дружбу радовалась Гюльфем, видя, как девушки с полуслова понимают друг друга. Иные отношения теперь были в другой паре, которая раскалывалась с каждым днем все больше и больше. Дочь Шах-султан все реже наведывалась к Михримах-султан. За свои слова луноликая девица так и не извинилась, а насмешки приобретали все больше ехидства. Эсмахан не хотела этого терпеть, более того, что та всё чаще напоминала своей двоюродной сестре, что тоже рождена от султанской крови и такого обращения к себе терпеть не намерена. Такая дерзость разозлила Михримах-султан, которая при ссоре припомнила Эсмахан все свои обиды, обвинив её в том, что она неоднократно слышала о её общении с ненавистной сестрой, о том, что Эсмахан водится с ещё одной её соперницей, да и вообще та не ровня именитой дочери султана. — Считаешь себя лучше всех? Умерь своё высокомерие, Михримах, никакая ты не единственная и не самая лучшая, раз даже Бали-бей предпочел тебе подругу твоей сестры! — слова не просто ранили султаншу, она была готова снести голову нерядивой девице, которая возомнила о себе невесть что. Эсмахан тут же исчезла в дверном проеме, оставляя подумать Михримах о своём поведении, — Останешься точно одна если продолжишь смотреть даже на сестер с высока. — Да кто ты такая, чтобы учить меня?! — но дочь Шах-и-Хубан уже вышла из покоев луноликой Госпожи, продолжая давить внутри себя обиду. Отношения портились с каждым днем, заставляя Эсмахан всё чаще смотреть в сторону другой сестры, которая совсем не нуждалась в чьей-либо компании, когда у неё были две верные ей подруги, в лице, Дерьи-султан и Лизы, которая хоть и отсутсвовала, но точно не исчезла.       Дворец Хатидже-султан носил траур, который уволок хозяйку в своё мрачное царство, полное слёз, апатии и душевных страданий. Не смотря на то, что в первые дни траура Госпожа хотела покончить с собой, но с ограды балкона её сняла Шах-султан, Хатидже совсем не чувствовала той отдачи, какая исходила, например, от Гюльфем. — Эта проклятая ведьма Хюррем за всё заплатит, — твердила черноволосая султанша, обнимая свою полностью убитую горем сестру. — Пообещай мне, что поможешь отомстить, — весьма сурово произнесла Хатидже, понимая, что планы Шах-и-Хубан меняются весьма быстро, поэтому, дав слово сегодня, она могла бы позабыть о нем уже завтра. Или же сделать вид, что забыла. Но Шах действовала по своему плану и по своей тактики, которую не желала бы менять. Её расчетливость и холодность делали своё дело, от чего она не принимала поспешных решений, уверяя в этом сестру, которая жаждила чуть ли не на следующий же день отрубать голову Хюррем. В данной ситуации на помощь пришла Махидевран-султан. Вместе с сыном она приехала довольно поздно, но их ждали. — У меня есть служанка, она очень верная. Ловкая и сильная, как мужчина, — начала султанша, понемногу раскрывая свой план, цель которого таилась в устранении Хюррем. Хатидже было нечего терять, она жила лишь местью, поэтому согласилась. Только сейчас она смогла понять сразу двух своих близких людей: Бейхан и Джихан. И, если сестра не жила планом мести, то племянница как нельзя кстати могла бы понять ощущения своей тёти. Впрочем, Джихан-султан пожелала бы ей никогда такого не переживать, а Хатидже неоднократно повторяла о том, что её похоронили вместе с Ибрагимом и могила их неизвестна.       Мустафа следует в покои сестры, прекрасно зная, что та именно там. Решив, что отвлекать поэта от стихов — дело не благородное, Шехзаде следовал узнать от сестры все дела дворца, но в покоях застал совсем другую девушку. Можно было сказать, что совсем другую сестру, но родство между ними было просто формальностью. — Джихан-султан скоро подойдет, — отозвалась Дерья, тут же опуская глаза в книгу, которую читала. Наследник был несколько огорчен тем, что данная особа нисколько не интересовалась им, будто он был пустым местом. — Вы ведь не против, если я подожду её с Вами, — звучало это как утверждение, а не вопрос, Мустафа сделал несколько шагов вперед и оказался прямо напротив читающей. Девушка спустя минуту подняла на него взгляд, где Мустафа чётко увидел недовольство. — Не против, — сухо произнесла Госпожа, переворачивая страницу. Он напрягся ещё сильнее, качая головой. Находится в тишине с этой девушкой было той ещё пыткой. От Дерьи так и веяло каким-то холодом, особенно в отношении Мустафы. — Что же Вы читаете? — взгляд зацепился за книгу, как за единственное, что могло бы стать их обсуждением. Дерья крайне нехотя подняла глаза на своего собеседника, будто её заставили. — Стихи Вашего соратника, — в голосе вновь не было эмоций. И это вновь ударило по Мустафе, который не был слеп, чтобы не заметить то, с какими настроением девушка отвечает ему. Набравшись такта и глубоко вдохнув, он решил, что терпеть подобного не станет. — Что же заставляет Вас так отвечать мне? Чем я задел Вас? — молодой человек усаживается напротив девушки, предварительно убедившись, что на кресле ничего не лежит. Его вопросы не вызвали никаких эмоций на лице султанши, которая безразлично отложила читаемые стихи. Чем больше Мустафа смотрел на неё, тем больше пытался понять: она вообще не владеет эмоциями или просто пытается казаться такой? — Разве мои ответы по отношению к Вам оскорбительны? — девушка скрещивает руки на груди, чем ещё больше закрывается от своего собеседника. Всем своим видом она показывала, что перед собой она видит не наследника Османской империи, а обычного молодого человека. — Вы даже не смотрите на меня, когда бросаете свои сухие ответы, — Мустафа не был обделён женским вниманием, он пережил бы, если бы так к нему относилась девушка, которая не ведала, кто перед ней. Но Дерья будто нарочно проявляла себя именно так, чихая на то, что перед ней сын султана Сулеймана. — А Вам мало взглядов наложниц? — она едва сдержала усмешку, теперь уже внимательно изучая Шехзаде, который очень явно был задет её повелением. Вопрос заставляет его замолкнуть, чтобы обдумать то, как ответить этой своевольной девице. — А Вам не говорили, что с наследником Османского престола такой тон не приемлем? — ситуация начала немного накаляться, Шехзаде даже встал, будучи оскорбленным таким вопросом. В свою очередь султанша продолжала сидеть, непринуждённости поглядывая на взвинченного Мустафу. — Мой тон спокоен, как Вы могли заметить. И мы с Вами одной крови, прежде чем делать такие заявления, наследник османского престола, займите этот престол, а потом что-то требуйте, — усмехнулась Дерья, вставая. Она прекрасно понимала, что делала и что говорила, просто находила в этот что-то по-своему необычное, что запомнится Шехзаде, от которого все девушки валятся с ног, — Не всем же быть покладистыми по отношению к Вам. Слова неприятно режут его слух и Мустафа желает уйти, чтобы не докучать своим присутствием. Но у самых дверей вспоминает, что подобного рода характерная девушка уже была на его памяти. В голове возник образ Елены, которую он отпустил, которую любил и желал бы сделать своей женой. Но ничего не вышло, ему пришлось отказаться никяха из-за того, чтобы не огорчать отца. Девушка была такой же острой на язык, бойкой и горячо любимой Мустафой. — Знаете, Дерья, Вы мне напомнили одну девушку, — внезапно произносит наследник, находясь уже в дверях. — Кого же? — Госпожа делает пару шагов в сторону, бросая взгляд на балкон, а не на своего собеседника. — Одну невероятно красивую девушку, которая похожа на Вас характером, с которой нас развела судьба, — он вынужденно делает несколько шагов к своеобразной девице, которая всем видом показывала своё безразличие к своему родственнику. — Что же с ней случилось? — впервые за весь диалог она по собственной воле обернулась к Шехзаде, что показало её интерес, который она не желала показывать. — Она отправилась к своей семье, потому что свободная девушка не может жить с невольницами. Если продолжите и дальше так себя вести, то я изъявлю желание и Вас увезти в Манису, — ему показалось, что эти слова вызовут у девушки какое-то отвращение, она испугается или взбрыкнёт. Но ничего из этого не последовало, наоборот, Дерья-султан рассмеялась, вновь обращая свои карие глаза к Мустафе. — Ещё скажите, что и меня в гарем приведёте, — сквозь смех произносит девушка, качая головой, — Насмешили, Шехзаде. Мы с Вами родственники, такая участь меня не страшит. Её последняя фраза тут же трезвит Мустафы, который совсем позабыл, что они родственники. Не укладывалось в его голове, что эта своевольная девушка, которую он встречает впервые в жизни со своей младшей сестрой, которая ему близка и дорога, является его такой же сестрой. Даже Эсмахан он воспринимал как-то по родственному, нежели то, как он смотрел на горделивую дочь Бейхан-султан.       Сон совсем не шёл, от бессонницы этой ночью мучались сразу три человека. Хатидже по понятным причинам потеряла покой и засыпала лишь на считанные часы. Рядом с ней была Бейхан и кто-то из слуг. Гюльфем взяла на себя заботу о детях, заглушая боль внутри себя таким образом. Детей нельзя было бросать, ни в коем случае, но Хатидже все ещё была безутешна, хоть и старалась дарить им своё внимание. Её горе по мужу все ещё было слишком сильно, чтобы переключиться на детей. Даже племянники не могли оживить её своими клятвами и обещаниями, что отомстят за пашу. Племянник султанши как раз и мучайся от того, что сон все никак не мог найти его. Мысли были забиты диалогом, который произошёл в последние часы его бодрого пребывания в покоях Джихан-султан, он так и не застал её вечером, поспешно покинул покои, когда Дерья рассмеялась ему в лицо. Именно Дерья-султана и засела в его разуме. Он несколько раз мысленно проводил анализ двух своих сестёр в голове и все больше убеждался, что их родство очень мнимое, совсем ничего не значащее. Джихан он знал, как свои пять пальцев, а дочь сестры султана едва ли мог понять. Хотя, и про одну, и про другую отзывались, как о своеобразных девицах. Но своеобразность он находил лишь в Дерье, которая ни во что не ставила наследника, могла сухо бросить ответ и даже не посмотреть на него. Сестра наоборот относилась к нему, как к достойному наследнику, как к близкому человеку. Мустафа качает головой, когда вновь ловит себя на том, что даже мысленно называет Джихан сестрой, а Дерью по имени. Наверное, если бы не её слова о родстве, то он бы думал о ней куда чаще, но пресекал любые помыслы, которые переходили бы в симпатию.       Третьим, кто был обречён на бессонную ночь, был Ташлыджалы. Поэт потерял сон и спокойное дыхание, как только увидел дочь Бейхан-султан. Когда-то подобные чувства взыграли в нем при виде Михримах, но теперь же Дерья-султан затмила дочь султана. Будущего с луноликой девой у него не было, сама Махидевран-султан знала об их связи, впрочем, как и Хюррем-султан. Они были обречены, он понимал это намного лучше, чем Госпожа, у них совсем не было будущего. Возможно, что и с другой султаншей он не познаёт счастья, но она стала отвлечением от мыслей о Госпоже Луны и солнца. Потеряв дар речи, от того, как изящна дочь Бейхан-султан, как держится на людях и сколько в ней гордости по отношению к себе. Она оказалась лучом света в темных покоях траура, в которые он прибыл с Шехзаде. На её фоне для него померкли все, включая его недавнюю любовь, которая то и дело ждала хоть какого-то взгляда на себе. Но Яхья-бей был полностью поглощен холодной красотой Дерьи-султан, которая скупо отвечала на любые вопросы.       Но её холод был лишь внешне, девушка оказалась причиной собеседницей, хотя, лучше сказать, слушательницей. Они случайно пересеклись в саду, где поэт пытался сочинить очередной стих. Разговор клеился не сразу, но стоило им заговорить о тех местах, где бывали оба, как диалог заметно пошёл в гору и Ташлыджалы учтиво передал ей обещанные стихи. За их-то чтением Дерью застал Мустафа и пока не придал значения тому, откуда и как девушка получила труды его соратника. Мустафа никогда не видел в поэте соперника. Близкого друга, верного ему стражу, доблестного воина и талантливого поэта, но никак не соперника. Поэтому он даже не подумал о том, что не только он сам, но и его приближенный оказался под влиянием женских чар недавно прибывшей в столицу султанши. Вслух ни один из них, конечно же, не произнесёт своих мыслей об этой девушке, но не станет ли она той самой чёрной кошкой, что пробежит между товарищами?       Известная женская мудрость гласит о том, что секрет продолжительных женских отношений между друг другом — это одинаковый вкус на вино и разный на мужчин. В данном случае, одинаковый вкус на лукум и разный взгляд на тех, кто их окружал. Невооруженным взглядом было видно, что медленно, но верно отходила в сторону Лиза под руку с Бали-беем. Их общение было все более закрытым от посторонних глаз, хранитель покоев передавал письма уже лично в руки, а не через Госпожу. Что касалось двух сестёр, то тут все было менее явно. Холодная Дерья, которая всячески демонстрировала Мустафе свое нежелание подчиняться под поставленные правила, была не такой уж и холодной. Её маска безразличия по отношению к наследнику была лишь потому, что вокруг них было слишком много людей, а ей так не хотелось, чтобы их общение обсуждали, пусть даже и родственники. Возле Джихан-султан Дерья была как бы молчаливой тенью, но вряд ли такую яркую девушку можно было считать тенью. Ташлыджалы мог бы смело сказать, что Госпожа перекрывает свою именитую родственницу, причём ни одну. И луноликая Госпожа и Госпожа вселенной как-то разом исчезли, как только его взор упал на Госпожу, чьё имя означало океан. Но девушка не была наделена голубыми глазами, в тон мирового океана, хоть и носила синие и голубые платья весьма часто. Но что-то было в ней, чем владела эта девушка в той же точности, чем владела вода всего мира. Дерья имела свои четкие цели и планы, которые должны вознести её, если она все сделает правильно. Право на ошибку она не имела, но что-то ей подсказывало, что этого и не будет, потому что рядом с ней была сестра, чьё появление в любом месте открывало любые двери. Госпожа понимала, что имеет влияние меньше, чем у дочерей Сулеймана, но это нисколько её не печалило. Вокруг Дерьи вились наследники и приближённые к султану, настроенные против главной женщины гарема. Заслышанная, что человек, который казнил её отца души не чает в детях от Хюррем, да и в ней самой, Дерья убедилась в слухах. Все, что ей было нужно для того, чтобы реализовать свою давнюю цель — это задержаться во дворце, остаться в Топкапы. Матушка, конечно, ей не позволит, поминается увезти, поэтому ей нужно было зацепиться, во чтобы то ни стало, но остаться в столице. — Я не хочу домой, — произнесла Госпожа, когда в окне увидела свою мать, которая прогуливалась с детьми Хатидже, — Там так скучно, что я умру. Джихан-султан покосилась на сестру, усмехаясь её словам. В её доме скучно никогда не было, тем они и разнились, что одна была готова остаться в Топкапы навсегда, а другая же уезжала куда-то, где не было вечных интриг. — Твое желание Бейхан-султан не оценит, верно? — вопрос был лишним, по глазам Дерьи было видно, что она даже не спрашивала, ибо знала ответ заранее. Султанша не станет слушать даже Джихан, желая уехать с дочерьми вместе. Но что-то щёлкает в голове Госпожи и она щурит глаза, прокручивая свой план. — А, если попросить её отпустить тебя к Мустафе в Манису? — имя наследника прилетает к ней так быстро, что Дерья резко поворачивается, испуганно глядя на сестру. — К нему?! — её голос совсем непроизвольно срывается на очень громкой ноте, из-за чего Джихан с удивлением смотрит на султаншу. Вроде бы ничего такого Мустафа не делал, неуважение не демонстрировал. — Ну, да. К нему, — она кивает, не очень-то понимая, что так взбудоражило родственницу, — Или что-то не так? Дерья спешит отрицательно помотать головой, согласиться с тем, что они поедут к Шехзаде. — Было бы неплохо выдать тебя за кого-то замуж. Осталась бы в столице, — Госпожа подмигивает Дерье, которая недовольно кривит лицо, не желая идти на такие жертвы. — Сразу после тебя, — ехидно отзывается Дерья-султан, втягивая щеки и сверкая глазами. Ни одна, ни другая не спешили с замужеством, потому что обе хотели большего, чем окружить себя детьми и жить с мужьями в санджаках. Обе горели желанием владеть большим, чем их тетушки. И тут проскальзывают гены Шах-султан, которая ставила положение выше любви, хотя Джихан-султан выпала возможность одна на миллион — связать себя узами брака с тем, кто будет мил её сердцу. Пока милый не мелькал на горизонте, хотя в женихи были напротив набиться сыновья визирей. Сулейман не спешил со свадьбой, зная, что сначала нужно окольцевать Михримах. В случае с Дерьей все было неоднозначно: матери она говорила, что желает замужество по любви, но сама давно затаила определённый вид на молодого человека, которого очень многие видели во главе государства. Она боялась сознаться в этом даже своей сестре, а её прохладное отношение было ничем иным, как просто неумение сходиться с молодыми людьми. Боялась тут же показаться навязчивой, а ещё боялась искренне влюбиться, потому что чувства перекроют её трезвый разум, она позабудет о плане месте и будет лишь страдать от любви, как её матушка. Да и на фоне всех девушек, что томно вздыхали по Мустафе хотелось значительно отличаться, что у неё отлично получалось. Она старалась лишний раз не смотреть на него, потому что на лице появлялась бы улыбка, которая точно была бы красноречивее любых слов. Дерья была не готова к этому, ведь видела наследника лишь пару раз и очень боялась привязаться к нему. Поездка в его санджак была бы очень кстати, но она также и пугала её. Холодное отношение, резкие высказывания и безразличный взгляд — это все, что она могла демонстрировать при нем, а Мустафу это хоть и раздражало, разжигало тот же азарт, что и при общении с Еленой, которую он отпустил, потому что любил и желал ей всего самого наилучшего.       Уговорить Бейхан-султан — задача крайне сложная, практически невозможная. Женщина настроена категорично, не желает и слышать о том, чтобы её дочери задержались в столице хоть на одну лишнюю секунду. Отпроситься у матери было ещё и делом сложным потому, что при Хатидже-султан было строго настрого запрещено говорить на те темы, которые могли бы заставить Бейхан-султан повысить голос. Она крайне редко себе такое позволяла, но на Дерью голос всё-таки повысила, хоть и непроизвольно. Матушка была непреклонна и обе сестры это понимали. Но Джихан-султан поймала удобный момент, сумев обратить ситуацию в свою сторону. Провожая Махидевран-султан с сыном, девушка невзначай обронила, что желала бы приехать с сестрой в их дворец, но Бейхан-султан против. — Против? Но как же? — Махидевран-султан озадачена таким решением, ей было бы очень радостно, если бы их дворец посещали чаще, ведь тогда бы повелитель заметил, что Мустафа достойный претендент на престол, чтобы не шептали недруги. — Мама, к сожалению, не преклонна. Обещает лишь, что мы приедем, — быстро смекнув в какую сторону ведёт Джихан, когда расстроено опускает глаза, Дерья с таким же сожалением вздыхает. Как раз именно в этот момент появляется троица, состоящая из султанш и Гюльфем-хатун. Они окружили Мустафу, решили довести его до самой кареты, заодно Хатидже могла подышать воздухом, ведь совсем никуда не выходила. Завидя Бейхан, мать Шехзаде тут же решила уточнить о том, почему же Дерья не может чуть позже приехать в Манису. Женщина на секунду растерялась, бросая гневный взгляд на дочь, которая стояла вся невинная, будто и правда не понимала причину. — Зря Вы, Госпожа, наследникам надо сближаться, держаться вместе, — отозвалась Гюльфем, впрочем эту идею поддержали все и Бейхан-султан, понимая, что одна против такого количества ничего не может выдвинуть, вынужденно принимает данное приглашение. — Дерья, конечно, к Вам приедет. Побудет дома и обязательно, — Бейхан улыбается, кивает, но её дочь совсем не верит в эти слова, от чего недоверчиво смотрит на свою матушку, понимая, что ничего подобного не будет. — Но от Вас так далеко, — это было весьма справедливое замечание от Джихан, потому что Бейхан-султан добровольно уехала за тридевять земель, в добровольную ссылку. Молодой девушке, коей и являлась её старшая дочь, такой расклад совсем не нравился, ведь жить в глуши мало кому по нраву. Султанша без одобрения смотрит на племянницу, которая горой отстаивает эту поездку с сестрой. — Верно, до Манисы от Вас совсем не близко, разве будет преступлением, если Дерья-султан останется в столице на пару дней? — Мустафа догадывался почему такой резкий отрицательный ответ и почему Бейхан так не желает оставлять тут детей, но он непроизвольно занял позицию своих сестёр, решив побороться за то, чтобы ещё вчерашняя выходка родственницы, сегодня казалась ей несправедливой по отношению к нему. — Ничего страшного, прокатиться, — отзывается Бейхан, стараясь завершить этот диалог, но каждый что-то добавлял, от чего нервировал её, пока в разговор не вмешалась Хатидже. — Дерья останется в моем дворце, съездит в Манису и потом вернётся домой, — одной фразой Госпожа перечеркнула все те доводы, которые доносились до сестры со всех сторон, — Она нужна мне тут, а ты едь к детям, никто её не тронет, пока она со мной. Перечить никто не стал, Бейхан пришлось одобрительно кивнуть. Но это не означало, что она была полностью согласна с этим вынужденным решением. Сестры переглянулись, заговорщицки улыбаясь, план сработал. Проводив Шехзаде и его матушку, все поспешили обратно в дом, хотя Хатидже-султан и предлагали прогуляться, желания у той совсем не было. Она спешила в постель, чтобы вновь залечь на дно и не вставать с него, пока Гюльфем не зайдёт в её покои и не начнёт заставлять её есть. Внутри Госпожи была пустота, была одна большая дыра, которую ничем не залатать. Плакать — у неё не было сил, продолжать двигаться дальше — отсутствовало желание. Но она была благодарна своей сестре за то, что та все время была с ней, хотя годами ранее, сама Бейхан была без поддержки, выкарабкивалась сама. И это было ужасно, по истине тяжело, султанша желала бы никогда не переживать такое своим детям, но невольно, затрагивая эту тему при разговоре с Гюльфем, Бейхан понадеялась, что её дочери поддержки друг друга, если кому-то придётся пережить такое. — У Дерьи-султан прекрасная двоюродная сестра, Госпожа. Как бы Вы не относились к повелителю, как бы Вы не относились к его детям, младшая дочь рождена не от Хюррем, она совсем не такая, за общение с ней Вы можете быть спокойны, — заверила её Гюльфем, поскольку выделяла Госпожу из остальной кучи наследников. Бейхан-султан хоть и не сильно желала бы этого сближения, понимала, что с Джихан-султан её дочери интереснее, у них достаточно во многом сошлись взгляды и рушить их отношения было бы крайне глупо. В конце концов, дети не в ответе за проступки своих детей. — Ты права, у неё прекрасная опора в лице Госпожи, — отозвалась султанша, выдыхая. Она не простила своего брата, в ней все ещё живет обида и траур, но портить жизнь дочери из-за своих счетов с повелителем ей не хотелось бы. Поэтому Бейхан старается отпустить свои тяжелые мысли о Манисе, о том, что Дерья останется в столице. — Ей нужно выходить замуж, а где как не тут найдется достойный жених? — Гюльфем старается ободрить Госпожу, несильно сжимая её плечо. Бейхан слабо улыбается, опуская глаза, ей пора принять то, что её дочери вырастают, а вместе с ними и их потребности. Дерья вполне подходила к тому, чтобы её на полном серьезе называли невестой. Но как-то султанша не спешила с тем, чтобы планировать свадьбу. Да и сама Дерья-султан не спешила говорить на такую своеобразную тему. В её планах было остаться во дворце, но точно не выскочить замуж на первых порах. Об этом она неоднократно говорила Джихан, радуясь, что её родственница не торопится с тем, чтобы связать себя узами брака, как многие их сверстницы. Эта схожесть им обеим нравилась друг в друге и обе были уверены, что в случае какой-то внезапной влюблённости каждая из них расскажет о своих чувствах, в первую очередь, своей сестре. Джихан чувствовала, что они одной крови, ощущала родство, в то время, как Мустафа мучайся от навязчивых мыслей о том, что девушка, чьё имя означает океан, так сильно засела в его голове, совсем не по родственному.