Little dark age

Правильного выбора в реальности не существует — есть только сделанный выбор и его последствия.

      Человек вынужден платить за то, что выбирает. Нет хорошего или плохого выбора — есть только то, что ближе конкретной личности. В мире, в принципе, нет ничего хорошего и ничего плохого. Всё делится на то, что нам нравится и не нравится. Кто-то в восторге от белых роз, а кто-то на дух их не переносит. Кому-то очень нравятся апельсины, а кто-то и под вопросом жизни и смерти не решится взять дольку данного фрукта в рот. Есть те, кто не любит конфликты, считает войны адом на Земле, а кому-то подавай именно драки и кровь, выпустить свой адреналин. Но у каждого наступает расплата за то, что он выбрал и то, что сделал. Любое действие подразумевает свои последствия. Действия Ибрагима-паши привели его к смерти, навлекли не самые приятные последствия. Михримах-султан была вынуждена подчиниться воле матери и сидеть в своей комнате, расплачиваясь таким образом за свой необдуманный поступок. Последствия для Ясмин были бы плачевными, если бы она пришла на несколько минут раньше и помешала бы утащить Назлы. Хочешь или нет, но за свой выбор несешь ответственность. Не сказать, что Джихан боялась предстать перед отцом, отчитываясь за свой поступок, но что-то заставляло её нервничать. Тревога также присутствовала, когда мысли отходили к ситуации с Ясмин, которая считала дни до прибытия повелителя обратно. Ясно было, что ждала она не Сулеймана, но и его возвращению была тоже рада.       Больше всех за возвращение войска обратно переживала Хюррем. Она всегда с тревогой на сердце отправляла мужа в походы и с замиранием ждала обратно. Но в данном случае она могла лишь предполагать, что будет после того, как все поприветствуют падишаха в его покоях. Тут не выкрутишься тем, что на неё клевещут. Для султана его дети — это главная ценность, за которую он порвёт кого угодно, даже Хюррем. Исключений тут ждать не придётся и Хасеки понимала, какие последствия будут от поступка Михримах. На удивление приветствие падишаха прошло мирно и без каких-либо выпадов с чьей-либо стороны. Джихан желала бы рассказать отцу о случившемся, но почему-то умолчала и о её поступке он так и не узнал ни в первый, ни в какой-либо другой день. — Почему ты ему ничего не сказала? — Дерья была знатно озадачена тем, что сестра молчит, как рыба, — Если ты боишься, давай я скажу. Или Хатидже-султан. — Нет, я сама скажу, но позже, — неуверенность скользила в её интонации и Дерья-султан выгнула бровь в вопросе, поглядывая на султаншу, — Шах-султан сказала пока не говорить. От услышанного девушка была готова рухнуть на месте, потому что меньше всего ожидала, что сестра прислушается к Шах-султан. Она вообще не верила в то, что Джихан как-то переговорит с Госпожой, поскольку ни разу не замечала их за диалогами, что её, честно сказать, радовало. — Чего? — она невольно встала, подходя ближе к Джихан, которая собиралась к Бали-бею. — Так надо, Дерья. Повелитель вернулся с похода не в лучшем расположении духа. Тем более, что данная новость огорчит его ещё больше. И я не готова ему говорить об этом сама, а просить кого-то передать совсем не лучшая идея. Я сама должна об этом сказать. Шах-султан уверена, что вскоре появится подходящий момент и я всё расскажу отцу, — ей было трудно об этом говорить сестре, потому что она видела с какой ненавистью та смотрела на тётушку, но выбора не было. Шах-и-Хубан весьма доходчиво и по полочкам разложила все «за» и «против», а рядом находилась Хатидже-султан, которая подтвердила слова своей сестры. Не то, чтобы нехотя, но не с особым желанием Джихан согласилась, понимая, что спешить с данным не стоит. И то, все это было по причине того, что её заверила Хатидже. — Она всё опять вывернет, чтобы остаться не удел, как ты этого не понимаешь?! — Дерья-султан была в шоке и совсем не хотела верить, что Джихан поддалась на слова Шах. Однако уже не было возможности что-то изменить, Госпожа выбрала себе позицию и менять её не планировала. — Я так решила. Ты не можешь осуждать мой выбор, — не желая вновь разводить очередную ссору, Джихан делает шаг в сторону, чтобы выйти из своей комнаты, — Ступай к Ясмин, пока она не отправилась к Бали-бею. С неприятным осадком на душе Дерья всё-таки выполняет просьбу сестры, хоть и желает ей сказать ещё что-то ещё, негодуя на всю эту ситуацию. Но весь свой негатив она выплескивает в соседней комнате, где застает выдуманную невесту Малкочоглу. Со всей своей холодностью и одновременно яростью девушка высказывает все, что думает, прямо говоря о том, что Джихан поступает неправильно, что потом её слова уже не будут так сильны, как сейчас. У неё вообще строится предположение, что Шах-султан намеренно заткнула племянницу, чтобы та обо всём забыла и ситуация с подставным письмом не всплыла. На удивление, но эта же ситуация была на руку и Хюррем, которая удивилась, но не подала виду, когда ей совсем ничего не предъявили. Помалкивала и Михримах, и все остальные, огораживая отца от дурных вестей и делая вид, что в его отсутвие все было прекрасно.       Бали-бей старательно избегал встреч со всеми представителями династии. Его напрягала каждая из султанш будь то жена повелителя, сестра, дочь или племянница. Слава аллаху, что пока не появились внучки, иначе бы и их пришлось старательно обходить. Топкапы хоть и кажется огромным дворцом, на деле же является не таким уж и масштабным, ибо во многие части дворца не могут заходить мужчина, а в некоторые, наоборот, женщины. Поэтому какие-то коридоры, залы и проходы становятся общими для пересечений, чем сужали местами, где могли бы встретиться те или иные особы. За время похода он получил два письма и ни на одно не ответил. Обе бумаги были из дворца и принадлежали старшей дочери султана. И все бы ничего, но Малкочоглу не испытывал радости при прочтении данных посланий. Наверное, любому другому, кто оказался бы на его месте, было бы очень приятно получить письмо от любимицы падишаха, которые она старательно писала при свете свечей. Но Бали-бей лишь раздраженно выдохнул, откладывая в сторону свитки. Михримах-султан ассоциировалась у него с навязчивостью. Она не росла в его глазах, оставалась все той же девочкой и ни кем другим. Отвечать он не стал, потому что был в делах, а прибыв в столицу на встречу с ней тоже не спешил. Во-первых, его никто и не звал, а, во-вторых, сам делать шаги он не решался, не желая, чтобы Госпожа посчитала его действия ответом на чувства. Им было написано всего одно письмо, которое он с каким-то особым энтузиазмом расписывал девушке, которую желал бы видеть сейчас, но все, что имел — это засушенные цветки жасмина в своём дневнике. Они напоминали ему о нежном создании, которое поселилось в Топкапы, озаряя всех вокруг улыбкой. А улыбка у Лизы была отменная, за неё он был бы готов уложить пол мира, но вслух этого никогда не произносил, потому что пугался спугнуть чувства внутри себя. Совесть нашептывала ему о том, что Малкочоглу забывает свою единственную и неповторимую, а ведь обещал ей помнить и нести образ в памяти всю жизнь. Он пугался этих чувств, потому что очень не хотел, что окунувшись в прекрасное и светлое чувство, вновь потерпит поражение на любовном фронте. Боялся, что с девушкой что-то случится и он вновь останется один с разбитым сердцем. Поэтому старался быть аккуратен и не давать ложных надежд. Однако письмо от Джихан-султан его несколько потрясло. Как служащий повелителю, он не мог проигнорировать просьбу наследницы, но и не был в восторге от того положения, в которое его ввели. Поэтому сразу же после похода, как он вернулся во дворец, воин старательно обходил всех, кто мог задать ему неудобные вопросы. И ему это удавалось, пока в своих покоях он не застал Джихан-султан. — Госпожа? — это было неожиданно, поскольку она никогда не появлялась вот так вот вольно, моментально склонившись в знак приветствия Бали-бей поспешил выпрямиться, прекрасно понимая, о чем пойдет диалог. — Рада тебя видеть в целости и сохранности, Бали-бей, — девушка слабо улыбнулась, решая игнорировать вопросы о походе и перейти к делу, — Я благодарна тебе за то, что ты сохранил нашу маленькую тайну. Я никогда не сомневалась в тебе, как не сомневается и мой отец. Слова о повелителе безусловно льстят, хотя сомнений не вызывают, но ему как-то неуютно, не хочется всё это выслушивать. Джихан-султан чем-то напоминала в данный момент Шах-и-Хубан, даже руки держала перед собой также. В общем, не нравилось ему всё это. Не дожидаясь каких-то ответных речей, Госпожа продолжила: — Как ты знаешь с Михримах-султан у нас давняя вражда. Меня настиг ряд неурядиц, созданные ею, которые я могла уладить только приобщив тебя, — ничего нового хранитель покоев не услышал, поэтому продолжил внимательно слушать, — Моя гостья была брошена в темницу буквально на следующий же день, как только войско нашего великого падишаха исчезло из столицы. Я была вынуждена сказать, что Лиза твоя невеста, чтобы её отпустили. Пришлось знатно наврать Хасеки Хюррем-султан, добавив ещё несколько деталей, но тут уже я изворачивалась, как могла. Поэтому твоё присутствие в данной истории будем считать, как плату за то, что ты умолчал о покушении на моего отца. От последнего предложения его даже передернуло и он удивленно смотрел на султаншу. Перед ним стояла совсем не та Госпожа, которую он знал до похода. Это было что-то иное: высокомерное, требовательное и холодное. Бали-бей знал о том, что Джихан совсем не подарок, но никак не мог подумать, что её отношение поменяется и к нему, а оно поменялось и очень явно. Своими словами он ещё больше видел в ней нечто новое, совсем не желая, чтобы Госпожа переняла повадки своих старших родственниц и стала такой же. — Плату? — он непроизвольно спросил это, слегка склоняя голову в бок. — Да. Ты ничего мне не сказал, если бы я не вмешалась, то неизвестно, чтобы было бы с Лизой. Её обвинили в шпионаже, бросили в темницу, как шпионку, считая, что это по её доносу чуть не убили повелителя. Если бы не я, то чтобы её ждало? — вопрос был риторическим и ответ на него никто не ждал, — Мне пришлось вмешаться. И если бы я не сказала, что ты надумываешь на ней жениться, то её бы выслали из дворца. Свободная девушка мусульманка не может находиться во дворце и ты это знаешь не хуже меня. Новая информация падала на него, как снег на голову, причём снег в июле среди полного благополучия. На вопросительный взгляд своего собеседника Джихан ничего не ответила, лишь усмехнулась. — Она сама тебе всё расскажет, но впредь думай о последствиях, — девушка выпрямила спину, делая несколько шагов в сторону, — Всё-таки ты привел её во дворец, а я просто согласилась помочь. Ты мог накликать на себя беду. И на меня тоже. Мне стоит знать о каждой мелочи, связанной с отцом, Бали-бей. Буквально прошипев все эти слова, султанша вышла, довольно ухмыляясь, оставляя хранителя покоев в полном оцепенении. Он ожидал чего угодно, но не такого диалога. Джихан-султан будто бы подменили, чего воин никак не мог предполагать, что изменения пойдут в другую сторону. Впрочем, её старшая сестра встретила его в коридоре не мягче. Толком и не взглянув, Михримах с недовольным видом поздоровалась, тогда он решил уточнить — не обидел ли кто луноликую Госпожу, ответ был весьма резким:"Это не Ваше дело!", а потом, задрав повыше нос, пошла прочь, одаривая Бали-бея не самым приятным взглядом. Что происходило с девушками он не знал и искренне надеялся, что Лиза не изменилась, как две Госпожи.       Михримах-султан и правда была обижена на хранителя покоев, всем своим видом демонстрировала обиду, но ничего не говорила ему. И, наверное, Бали-бей понял бы её, если бы не одно «но». Причина обиды Госпожи Луны и Солнца было письмо, написанное Малкочоглу, в котором говорилось, что он, как солдат и защитник её отца, не видит жизни вне поля боя и не мыслит оставлять службу, личная жизнь у него под замком. И всё было бы так, если бы не тот факт, что никакого письма бей не писал, оно было написано от руки Рустема, который уже давно заглядывался на дочь падишаха. И всё бы было гладко, если бы приближенный Хюррем-султан был в курсе того, что происходило в стенах дворца. Михримах с яростью восприняла написанное в письме. Как он мог такое написать, когда его называли женихом венецианской девчонки? Что-то тут не клеилось и Михримах искренне надеялась, что слова о женитьбе — это ложь. Но, как показала практика, которую увидела и Михримах, и её сестра, и ещё определенные личности — между молодыми людьми точно что-то есть, потому что встреча в саду произошла чуть позднее, чем планировала Ясмин, но она свершилась. И девушка бросилась на шею к хранителю покоев, совсем позабыв все рамки приличия. Джихан довольно смотрела на пару, а потом перевела взгляд на балкон Хюррем-султан, где глотая обиду и слёзы стояла Михримах. Обратив свой взгляд вниз старшая из сестёр увидела самодовольную Джихан, которая не скрывала своей полуулыбки-полуухмылки. Вновь задирая нос к небу, Госпожа исчезла, а Джихан-султан, довольная проделанным уже желала бы уйти, но всё-таки задержалась, прослеживая взглядом за парой. — Из них вышла красивая пара, — слова были неожиданностью, от чего Джихан чуть не шарахнулась в сторону, резко оборачиваясь на голос. Довольно близко к её спине стояла Шах-султан, наблюдая за парой, — Я напугала тебя? — Едва ли, — саркастично отозвалась девушка, окончательно оборачиваясь всем телом к родственнице, — Прибыли с чем-то важным? — Приехала навестить повелителя, пока Лютфи-паша на заседании совета, — это было странно слышать от Шах-султан, потому что она старательно избегала мужа, не очень-то старалась куда-то ездить вместе с ним. — Полагаю, в разных каретах, — Джихан-султан не могла не подколоть на этот счёт, переводя взгляд за спину Госпожи, но её ждало разочарование, Мерджана там не было. — Всё верно, — на удивление тётя отозвалась спокойно, кивнув, — Я никогда не смогу его полюбить. И никогда бы не смогла. Но такова моя судьба. Твой отец даровал тебе право самой выбрать мужа. И мне хочется верить, что ты сделаешь правильный выбор, твоя судьба будет не такой, как наша. Услышать нечто подобное было настоящим удивлением для девушки. Шах была спокойна и даже как-то расслаблена, говорила без каких-либо требований и ехидства, но на это не стоило вестись. Джихан даже несколько раз обернулась, на тот случай, что, может быть, за ними наблюдают или ещё что? Откуда мог идти такой порыв откровенности и мягкости. — Поэтому Вы желали выдать Эсмахан за Малкочоглу? — без каких-либо предъявлений звучали слова и младшей султанши, на что Шах слабо улыбнулась, качая головой. — Ходило много слухов, которые могли бы опорочить её имя. Ты ведь знаешь, какая Эсмахан. Она мягче, чем ты или Дерья. У неё нет той власти и влияния, что есть у тебя, потому что ты выше, дочь султана, который правит не только империей но и миром, — эти слова не стали чем-то новым для Джихан, она и так это понимала и даже замечала, как Дерья рвалась до той же ступени, что и у неё, — Эсмахан выйдет замуж за хорошего человека, я постараюсь, чтобы ей муж был мил. Весь этот диалог начал как-то не нравится Госпоже, поскольку он начал скатываться к очень неудобным для неё вопросам, которые Шах-султан могла вот-вот задать. Впрочем, так оно и вышло, Джихан пришлось соображать ответ, потому что тут не прокатит вариант, как развернуться и уйти. Понимая, что загоняет племянницу в не очень удобное положение, Госпожа решила оставить данную тему, подчеркнув, что замуж нужно выйти во время, а не рано или поздно. Девушка ей кивнула, стараясь свернуть с идиотской темы, пока родственница не додумалась ей кандидата подобрать. — Ты послушалась меня и ничего не сказала государю, я рада, что ты прислушалась к моим словам, — женщина аккуратно касается плеча, кивая в знак этакой благодарности, — Очень радует, что мы находим общий язык. — Да, радует, Госпожа. Но я надеюсь, что ситуация не останется без внимания, настанет день, а я надеюсь, что это будет скоро, и я смогу обо всём рассказать, — цепкий взгляд голубых глаз пробежался по султанше, как бы покалывая её, давая понять, что она должна как-то развести Хюррем на что-то подлое. — Безусловно. Но не будем с таким торопиться, — Шах-султан кивнула, разделяя точку зрения своей племянницы, радуясь, что та в отличии от Хатидже не спешит вперед всех. — Но я хочу потребовать у Вас показания свидетеля, — слово «потребовать» неприятно прошлось по слуху Госпожи, от чего она даже скривилась, но продолжила слушать, — Вы, как свидетельница всех событий должны будете подтвердить то, что видели. В свою очередь, перед повелителем предстанет и Ваш верный слуга, который отреагировал быстрее всех. Высказанное заставило Шах-султан напрячься. Она внимательно оглядела племянницу, пытаясь уловить: её кто-то надоумил о таком сказать или всё-таки падение с высоты имело свои последствия? Джихан говорила спокойно, но интонация была больше требовательная, какая-то жёсткость, которая ранее была не так часта в ней, теперь овладела каждым словом и девушка стояла напротив Госпожи, как будто говорила о каких-то будничных делах, как будто ничего такого она не требовала. — Ты не можешь у меня что-то требовать, — отозвалась Шах-султан, вновь скользя взглядом по девушке. — Ещё как могу. Я дочь султана Сулеймана хана. Я младшая дочь властелина мира, нет ничего в этом мире, чего бы я не могла попросить. Все мои прихоти исполнялись, так будет и сейчас, — Шах отрицательно покачала головой, едва веря, что произносит это её племянница, — Нет ничего невозможного для династии, Вы сами об этом говорили. Я повторяю Ваши слова, Госпожа. Я даже даю Вам возможность самой сочинить историю, при каких обстоятельствах Вы поехали меня искать, чтобы не подставить Вас с письмом, как Вы подставили Мустафу. Неужели надеялись, что последствия обойдут Вас? Всё сказанное заставило Шах-и-Хубан напрячься до предела и руку с плеча она мигом убрала, внутренне негодуя. Если бы весь этот диалог был в её дворце, то она немедленно попросила бы проводить своевольную девчонку. Но это уже была не девчонка, а достойный конкурент. Госпоже было трудно сопоставить тот образ, который был в начале и то, что она видела сейчас. Джихан требовала и подчеркивала свои требования тем, что они исполнятся хочет этого кто-то или нет. И это напрягало, явно кто-то что-то сказал ей, раз за считанные дни из разбитой и апатичной она превратилась в слишком уверенную и холодную, даже не прохладную. И все это за короткий срок и совсем незначительное время.       Но все последствия и данное поведение было вызвано рядом действий её окружения. Во-первых, слова Дерьи о том, что сдаваться — это не в стиле династии. Во-вторых, она считала себя переродившейся личностью, которая восстала из воды, всё-таки в любой ситуации стоило искать плюсы. В-третьих, исчезновение Михримах не осталось незамеченным, удалось узнать почему она сидит в комнате, причем данную весть принесла Эсмахан. Старшая сестра не мелькала более, всё внимание перепало Джихан-султан, которая чувствовала себя ни много ни мало, а чуть ли не главным лицом гарема. Хюррем-султан не появлялась на людях, говорили, что она захворала, однако дни шли с момента её первых обращений к лекарю, а Госпожи всё не было видно. Михримах, которой хоть и разрешили выходить из комнаты всё пыталась попасть к матери, но её не пускали. На юную султаншу упала забота о братьях, ей нужно было хотя бы через слуг справляться о матушке и навещать отца. За всем этим детским садом и внезапно нахлынувшей взрослой жизнью, Михримах буквально разрывалась на части и ей некогда было строить козни за спиной своей сестры. — Михримах нужно скорее выдавать замуж, семейная жизнь ей больше к лицу, — уголки губ слегка приподнялись в слабой улыбке, которая не выражала радости, а была больше зловещей, а промелькнувший голубой огонь в глазах султанши именно об этом и говорил. — Не наступи на её же грабли, — фыркнула Дерья, которая стояла рядом. В гареме они появлялись поразительно часто, появляясь на том месте, откуда обычно за всем наблюдала Хюррем-султан. Девушки шныряли из стороны в сторону под тяжелыми взглядами двух султанш, то и дело поглядывая наверх и склоняя головы. — Я похожа на садовника? — Джихан усмехнулась, — Кто-то написал от имени Бали-бея ответ на письмо Михримах. И этот кто-то явно к ней неравнодушен. — С чего ты взяла? — Госпожа нахмурила брови, соображая над сказанным. Что-то ей подсказывало, что письмо могла написать сама Хюррем, поскольку ту напрягали встречи дочери с хранителем покоев. Впрочем, не её одну. — А есть ещё варианты? — султанша перевела взгляд на сестру, она считала, что её ход мыслей очень даже верный и какой другой мотив тут мог бы быть? Но Дерья-султан не очень спешила рассматривать один единственный вариант и озвучила ещё альтернативу. И логика в словах другой Госпожи была, потому что письмо могла написать не только Хюррем, чтобы отвадить от хранителя покоев дочь, но нельзя было исключить, что послание могло быть оформлено и от Ясмин, а также Шах-султан могла и тут объявиться, поскольку письма — это в её стиле. — Он не согласился жениться на Эсмахан, поэтому она могла узнать от дочери о симпатии Михримах, всё вполне сходится, — кивнув, отозвалась Дерья. Этот вариант был наиболее реалистичен, но как-то углубляться во всё это сёстры не стали. Не особо было важно, кто написал письмо, даже, если этим кем-то был и сам Бали-бей, но просто не решался сказать правду (хотя на него это не очень похоже), важно было лишь то, что Михримах вновь пролетела мимо, ответных чувств к ней не питали. И это было ещё одним поводом, чтобы Джихан повыше поднять подбородок.       С каждым днём Хюррем-султан становилось всё хуже. Она плохо спала и скверно себя ощущала, не подпускала к себе детей, потому что боялась, что всё это заразно. Лекарства ей помогали, но складывалось ощущение, что ко-то будто специально подмешивает что-то ей в еду или распыляет в воздухе из-за чего ни одно снадобье не вылечивает полностью. Нигяр-калфа, которую Джихан невзлюбила с тех самых пор, как узнала про её связь с Ибрагимом, рассказала Хасеки о том, что сестры султана прибегли к чёрной магии. Это вывело Госпожу из себя и она мигом велела готовить ей платье, чтобы отправиться во дворец к Шах-султан, где и ошивалась Хатидже, а заодно и её племянницы. В самом деле, Джихан и Дерья заезжали на ипподром, чтобы повидаться с родственниками. Их визиты были очень частыми, девушки несколько раз даже оставались на ночь, что очень радовало Эсмахан. Но все эти разъезды почему-то начали напрягать Дерью, которая не очень понимала сути в том, что они следуют за Хатидже, когда султанша живёт в Топкапы и они могут заходить к ней, пусть и поздним, но все же вечером. Более того, ей не нравилось ещё то, что Джихан как-то любезно и мило держалась рядом с Шах-султан. Было ли это наигранно с обеих сторон или же их отношения и правда стали столь тёплыми — неясно. Но факт того, что между двумя Госпожами был мир и согласие, пусть и мнимое, был слишком видимый. Шах была вынуждена принять условия своей племянницы, хотя вывернула всё так, будто слова Джихан шли в сочетании с её собственной волей. Поэтому продолжала внушать и себе, и окружению, что всё это по её воле и никак иначе. Джихан же, усмехаясь и самодовольно улыбаясь, когда присутствовала во время диалога на данную тему, бросала частые взгляды на свою тётю, которая так желала быть независимой. И это было её право, султанша ей не мешала. Но при этом данные выпады Шах-султан недооценивала Дерья, которая закатывала глаза, когда Госпожа начинала навязывать, как ей казалось, свою точку зрения. Находится в одном дворце с Шах-и-Хубан Дерья не могла, особенно, больше одного дня, считая, что лучше уехать. — Ты поезжай, а я ещё останусь, — Дерья не собиралась оставаться, но и ехать одной ей совсем не хотелось. Стоя у порога дворца она всё ещё пыталась уговорить сестру ехать с ней, а не оставаться. Дочка Бейхан-султан не могла понять, что так тянуло Джихан в этот дворец, неужели какое-то общее дело с Шах-султан? Понимая, что девушку не склонить к поездке в Топкапы, Дерья-султан нехотя прощается. — Надеюсь, что завтра ты уже будешь у себя, — бурчит Госпожа, обнимая сестру. — Конечно, буду, не успеешь заскучать, — Джихан улыбается ей и вскоре Дерья отстраняется, оглядывает сопровождающего их слугу с явным пренебрежением, втягивает щеки и закатывает глаза, прежде чем отвернуться и пойти прочь. Джихан-султан ещё какое-то время смотрит, как отходит сестра, успев даже слабо махнуть ей рукой, когда та оборачивается. А после, она разворачивается, слегка напрягаясь. — Шах-султан уже оповестила тебя? — ей приходится сделать шаг вперед, чтобы не говорить слишком громко и не привлечь внимания. Понимая, что кроме него нет никого у порога, Мерджан лишь кивнул, медленно моргая, в знак согласия, —Чудесно, повторишь всё то же, что и мне. И Джихан-султан хотела сказать что-то ещё, но пока подбирала слова, заметила, как к дворцу разъяренной походкой шагала Хюррем. Вид её был не очень. Она была бледна и очень уставшая, глаза были красными, видимо, от нехватки сна. Женщина казалась даже несколько исхудавшей, вымученной и какой-то не такой, какой её всегда знали. — С дороги! — фыркнула она, когда своим быстрым шагом достигала двери, слегка отталкивая младшую дочь своего мужа. Понять её было можно, она устала, зла на то, что недуг от неё никуда не уходит, поэтому лучше бы было отойти, но Джихан не могла сориентироваться, она бы отошла, однако её задели и она качнулась в сторону, припечатываясь щекой к мужской груди. В один момент её пробило разом на несколько эмоций, которые она постаралась заглушить, чтобы не показать своей обескураженности. И страх упасть, и внезапное соприкосновение со слугой, и что-то ещё так и всколыхнуло девушку. Всё это было пару секунд, но показалось чем-то очень долгим. — Госпожа, я …— Мерджана тут же прервали выставленной вперед ладонью, когда он поспешил вернуть Госпожу в обратное положение, чуть ли не шарахнувшись в сторону. — Будем считать, что ничего не произошло, — отозвалась Джихан, тут же поправляя диадему и делая шаг вперед, стараясь сохранить невозмутимый вид. Внимание привлекли шаги позади. — Теперь ясно, чего нас так тянет во дворец на ипподроме, — Дерья, полная сарказма и с недовольным видом, прошла мимо, опережая Джихан, чтобы зайти. — Это совсем не то! Ты ведь уехать должна была! — Госпожа поспешила за сестрой, которая спешила за Хюррем. Неловкость предыдущей ситуации просто убивала, а потом следовал накал тех страстей, что царил в помещении, куда ворвалась сначала Хюррем со своей свитой, а потом друг за другом сёстры.       Очередная стычка между сёстрами султана и его женой, которая громогласно разрешалась в главном зале, не могла остаться без внимания. Хюррем была зла, её повышенный тон разлетался от одной стены к другой. Сёстры лишь переглядывались, пытаясь уловить суть всего происходящего. Было ясно, что Хюррем-султан напугана и бессильна, раз на неё навели порчу. От этих слов Дерья испытала неприятную дрожь в теле, будто порчу только что на неё навели. Вопли Хюррем не нравились никому, поэтому Шах-султан приняла решение выпроводить незваную гостью. Но стоило Мерджане-аге сделать шаг вперед, оставляя позади юных султан, как по комнате разлетелся ещё более громкий крик. — Ещё один шаг и я прикажу казнить тебя! — лицо рыжеволосой Госпожи было искажено ужасом, отчаянием и злостью одновременно. Слуга был вынужден остановиться, никакая казнь ему не грозила, поэтому он усмехнулась, глядя в упор на перепуганную Хасеки. Дерья с ужасом прокручивала слова о порче и чёрной магии, Джихан с тем же ужасом наблюдала, как Хюррем распыляет обвинения и угрозы. Выпустив весь свой пыл, Хюррем-султан ушла так же быстро, как и появилась. Но напряжение из комнаты исчезло, как только экипаж Хюррем потерялся в поле зрения. — Браво, Нигяр, — отозвалась Хатидже, наблюдая в окно, — Вижу, Хюррем поверила каждому твоему слову. Это была неожиданная реакция, Дерья-султан тут же оглядела ту самую Нигяр, а Джихан даже сделала шаг вперед, чтобы убедиться, что ей не послышалось. Как выяснилось в ту же минут всё это было никакой не черной магией, а просто последствием определенных веществ, которые разжигались в виде благовоний у Госпожи в покоях. Это было не совсем гениально, даже как-то глуповато, но это работало и как бы скептически Дерья на это не смотрела, работу тётушки оценила. В свою очередь Джихан с каким-то особым вниманием старалась уловить что-то ещё о магии, которая её так привлекла почему-то. Как выяснилось, Шах-султан узнала лишь сегодня о планах Хатидже и лишь всплеснула руками, поражаясь тому, до каких абсурдных методов дошла старшая сестра. Но каким бы этот метод ни был, он работал, а именно это и требовалось. Хатидже-султан была уверена, что испуг Хюррем — это только начало, начало, потому что дальше будет только хуже, Хюррем-султан сама будет молить её о смерти. Дерья в этом сомневалась, ровным счётом, как и Джихан. К ним же присоединялась и Шах-и-Хубан, поскольку все трое считали, что такие методы доведут максимум до сумасшествия, но никак не до смерти. Но никто ничего говорил, лишь перегляделись между собой, понимая, что вариант Госпожи пока единственный вариант, который приведён в исполнение. Хатидже впервые за долгое время улыбалась и не была облачена в траурное платье. Это не могло не радовать, хотя наряды были сдержанных тонов и Дерья-султан подметила, что Госпожа таким образом походит на свою младшую племянницу, которая больше не рисковала надеть что-то ярче тёмно-красного и то, такого случая пока не было.       Хюррем-султан отчаянно пыталась делать вид, что ей легче, пару раз она появилась на людях. Но это не вселяло в окружение доверия к ситуации. По Госпоже было видно, что ей не просто нездоровится, ей явно дурно и любое действие дается ей весьма тяжело. После визита к заклятым врагам, султанша слегла на неделю, задыхаясь в ночи от духоты и кошмаров, которые ей снились. Однако победа вдовы Ибрагима была не такой уж и продолжительной. Во дворце было велено провести обыск, якобы не все сбережения покойного визиря были конфискованы, что-то осталось и требовалось, по закону, всё это отдать. Это вызвало очередную волну гнева в Госпоже, которая начала протестовать и верещать от ярости. Хатидже тем самым ещё больше вызывала подозрений, поскольку Шах-султан, которой нечего было скрывать спокойно отреагировала на данное заявление. Хатидже с визгом покинула дворец сестры, направляясь к брату, который с каких-то пор начал опираться на законы, как казалось Госпоже. — Где был этот закон, когда ты казнил моего мужа?! Его убили во сне, ничего не подозревающего и беспомощного! Ты позвал его на ифтар! — диалог шёл спокойно первые пару минут, а потом её вновь прорвало и она еле сдерживала себя, чтобы не зарыдать. Ей было больно говорить о муже и уж тем более в прошедшем роде. Его не было рядом и это было для ранимой Хатидже, которая привыкла к ласке и заботе, самым страшным испытанием. Повелитель не разрешил ей поселиться обратно в своём дворце, не разрешил оставить вещи покойного мужа. Было ещё много «не», которые убивали всё внутри Госпожи. Убитая очередной порцией резких слов повелителя она вышла из покоев, аккуратно укладывая перстень своего мужа, который некогда был подарком от султана. — Я приму все, что Вы для меня уготовили, повелитель, — на прощание произнесла султанша, горько усмехаясь. Султан морщится от внутренней боли, которая расходится по всему телу и больно бьёт в голову. Воспоминания неприятно колют его сердце и разум, заставляя чуть ли не плакать. Султан, каким бы безэмоциональным не пытался казаться, каким бы жестким и справедливым он ни был, являлся человеком со всеми чувствами и переживаниями. И смерть Ибрагима, которую он сам ему назначил, Сулейман переживал также тяжело, как и все, кому был близок Паргали. Однако то, что визирь мертв, а дух его всё ещё бродит среди живых безумно раздражало Хюррем, как и то, что в его смерти обвиняли именно её, а не повелителя. Все обвинения и клевета, которые не несли в себе позитива, а на фоне всех последних новостей они добивали Госпожу ещё больше. Особенно по ней ударил слух о том, что Джихан-султан чувствует себя хозяйкой в гареме, а Хюррем не поднимается с постели. Это ещё больше подтрунивало султаншу, которая потребовала готовить платье, чтобы развеять небылицы. — В гареме одна хозяйка! И это я, — гневно пыхтела женщина, пока ей помогали одеться, — Никаких регентов! Возомнила о себе! Её так и бросало в дрожь, когда она пыталась представить, что власть в гареме может каким-то образом перейти к дочери мужа, которая точно не пощадит никого из людей Хюррем. Впрочем, это было бы не только ожидаемо, но и вполне логично, Джихан бы быстро продвинула тех, кто верно склонял голову перед ней многие годы. — Пока я жива, до последнего вздоха, эта власть моя! — свирепо произнесла Госпожа, обращаясь к Сюмбюлю, будто тот как-то позарился на святое. Мужчина закивал, смотря исподлобья на то, как нервничает Хюррем. Её несколько раз пытались отговорить от того, чтобы вставать с постели и куда-то идти, она была слишком слаба, но ту было не уложить обратно. — Дорогу! Хасеки Хюррем-султан Хазретлери! — слуга протянул каждую гласную, сопровождая свою Госпожу взглядом. Девушки подорвались с места, приветствуя владычицу сие места. Она была белая, что даже губы не были оттенены привычным розоватым цветом, не было на ней привычного румянца, а глаза будто заплыли, еле открывались. Хюррем старается идти ровно, держа прислугу за собой, шагает неуверенно, но сама. Оглядывает наложниц, слабо улыбаясь, хотя улыбка у неё совсем натянутая, что это слишком очевидно. Госпожа желала разоблачить слухи, но у неё не вышло. Её вид говорил сам за себя, а обморок, который случился посреди белого дня, заставил всех ещё раз убедиться, что с Хасеки всё очень плохо. Она упала замертво, заставляя всех всколыхнуться и ринуться за лекарем. — Полёт не может быть вечным, когда-то она должна была упасть, — Джихан усмехается, наблюдая за данным зрелищем с высоты балкона. Долго она на нём не задерживается, усмешка сходит с её лица также быстро, как и появляется, вместо неё на лице запечатляется высокомерный взгляд и полная безэмоциональность. За девушкой верно следуют две служанки, привыкшее ко всем выпадам своей повелительницы. Джихан-султан усмехалась каждый раз, когда Хюррем говорила свою любимую фразу. «Я буду падать и падать. Но, когда я встану — упадут все!» — данное высказывание даже стало от части крылатым и все последовательницы русской рабыни употребляли его, желая быть похожими на рыжеволосую Госпожу. Однако Джихан-султан не считала созданный афоризм чем-то прекрасным и столь сильным, как и его создательницу. «Птице от рождения не нужно падать при полете, если она не курица,» — именно так отозвалась девушка, когда Михримах-султан попыталась использовать цитату своей матери.        Хатидже-султан ступает прочь из покоев брата, кусая губы и тая внутри себя обиду. Ей больно осознавать, что султан так зверски вырезает Ибрагима отовсюду. Он вырвал его из своего сердца и теперь отчаянно пытается убрать упоминание о своем товарище отовсюду. Гонимая такими мыслями, султанша не видела никого и ничего, шагая по кафелю и с пустым взглядом следуя куда глаза глядят. Когда же свои глаза открывает Хюррем, она находится посреди гарема и чувствует руки Афифе, то видит над собой Шах-султан, которая успела проводить взглядом племянницу и занять её место. Всё становится ясно, Хюррем-султан старается подняться без помощи и сохранить достоинство, не поднимая своей диадемы, она шагает прочь, буквально летя по коридорам. Свирепый взгляд её зелено-серых глаз цепляется за приближающуюся к ней фигуру. Хатидже-султан в своём темно-зеленом платье шагает к своим покоям, желая выплакать свою боль, но ей уже не удается вернуться в комнату. Всё происходит слишком быстро, чтобы что-то понять. Даже сама Хюррем понимает, что творит спустя время. В пустом коридоре слишком хорошо слышно, как удар один за другим проходится по лицу. Ненависть, ярость, обида — все вместе вытекало наружу, Госпожа замахивается и с чувством, которое состоит из тех троих, наносит удар по лицу султанши. Хасеки не в себе, она это поймет чуть позже. Она не помнит, как подходит к Хатидже, которая не пятится назад, а напротив идёт к ней навстречу. Хюррем-султан лишь хочет узнать, что с ней сделали и ответ ей не нравится. — Это только начало, — спокойно произносит вдова, — Ты будешь гореть в адском пламяне. И после этого одного удара Хюррем-султан хватает, чтобы повалить Госпожу на кафель. Пощечина за пощечиной, которые должны были припугнуть Хатидже, заставить заговорить, но они заставляют её замолчать и истекать кровью. Состояние аффекта отходит, Хюррем видит кровь на своих руках, чувствует, как она будто жжёт её. Она в ужасе смотрит на бессознательное тело Госпожи, судорожно глотая воздух ртом. Её прическа разлохмачена, лицо побледнело ещё больше, а красные глаза от недосыпа так и горели пламенем. Хюррем выглядит, как исчадие ада, сидя на полу в крови и в своём красном платье. Она старается придти в себя, кривится, ужасаясь происходящему. — О, аллах, всевышний! Защити нас, о, всемогущий, — Сюмбюль спешил за Хасеки, бережно неся её украшение, но застыл в ужасе, понимая, что наделала Госпожа. Хатидже-султан так и лежала изуродована, а Хюррем он спешно уводил прочь, однако нежелательный свидетель нашёлся, но важнее было отвести Хасеки, как можно дальше от места преступления. Хюррем повезло, что именно верный ей Сюмбюль-ага следовал за ней, который довольно быстро исполнил всё, что ему приказали, тщательно заметая следы.       Глупо было полагать, что исчезновение Хатидже-султан останется незамеченным. Её хватились, причем весьма серьёзно, поскольку Госпожа носила траур по сей день и могла бы что-то с собой сделать после такой выходки своего брата. Первой тревогу забила Шах-султан, припоминая истеричное состояние своей сестры. Цикличность ситуаций: сначала хватились Джихан-султан и первая её пропажу заметила Дерья, теперь же исчезла Хатидже-султан и тут же всех тормошить начала её младшая сестра. Но разность была в том, что Джихан по своей воле ушла, а Хатидже испытала на себе последствия того, что сделала. Обезумевшая Хюррем накинулась на неё, зная, что на неё навели порчу, которая и губила её. Вряд ли кто-то мог предположить, что всё обернется именно так. Гнетущая обстановка овладела дворцом моментально. Начали допрашивать слуг, причем не тех, кто мог что-то слышать или видеть, а поголовно всех. Из-за этого Бали-бей был вынужден оставить свою прогулку. Его это несколько огорчало, потому что, во-первых, с, теперь уже Ясмин, которую он через раз все-таки называл Лизой, они виделись не так часто, как хотелось бы, а, во-вторых, мероприятие прервала Джихан-султан, которая появилась настолько неожиданно, что Ясмин-хатун вскрикнула от испуга. Вальяжно она дошла до пары, слабо усмехаясь на реакцию подруги. Бей напрягся, припоминая их последний диалог. — Скоро все во дворце будут знать маршрут, по которому вас легко найти, — девушка оглядела сначала подругу, потом её спутника, — Я вынуждена забрать его у тебя. Девушка сначала не очень поняла о чём речь, потому что звучало это несвойственно холодно для Госпожи. Но Джихан тут же пояснила, что пропала Хатидже-султан, начали допрашивать слуг и Малкочоглу, как доверенное лицо повелителя, верный династии и стране, будет во главе этого расследования. — Я хочу присутсвовать при допросах, — желание султанши было несколько неожиданным. Бей нахмурился, уже открывая рот для того, чтобы сказать, что это невозможно. Но последующие слова заставили его крайне нехотя, но пересмотреть решение, — Хатидже-султан была со мной с самого рождения и по последние минуты. Она была всегда рядом, как мать с ребёнком. Я хочу присутствовать. Хранитель покоев обещает подумать, хотя настроен весьма скептически, если не категорично. Не хотелось бы ему таскаться везде с Госпожой, да и Джихан девушка, при ней особо и не сойдёшь до той грубости, которую он мог бы проявить, поскольку рядом же сама дочь султана. Но девушка была весьма настырна, выжидала ответ, но сочла молчание за согласие и ушла не сразу. — Для неё это будет большим потрясением, — задумчиво протянула Ясмин, поглядывая, как тёмная фигура удаляется, — Если с Хатидже-султан что-то случится. — С ней ничего не случится, мы быстро её найдём, — звучало слишком самоуверенно, девушка покосилась на своего собеседника, надеясь, что так оно и будет, в нём она не сомневается, но что-то всё-таки неприятно сжало её сердце. Обнимаясь на прощание, уже не особо скрывая друг от друга симпатии, Ясмин всё-таки осталась в саду, провожая взглядом мужскую фигуру, которая направилась быстрым шагом во дворец. Стоило появится бею в коридоре, как первым же кого он встретил была Джихан, которая будто поджидала его. Она не спрашивала против он или нет, а слабо улыбнувшись, пошла рядом. — Госпожа, — понимая, что пока они далеко не ушли, девушку нужно оставить за пределами этого дела, — Я понимаю Вашу тревогу и Ваше стремление весьма похвально, но Вы не можете быть со мной во время этого процесса. Поймите меня правильно, Ваш отец этого не одобрит. — Мой отец лично ездил искать Хюррем-султан, когда та пропала. Много лет назад. Кто мешает мне в поисках того, кого люблю я? Речь идёт о моём близком человеке, пропала не просто Госпожа, а Хатидже-султан. Я буду её искать, с тобой или без, — слова были слишком резки в произношении, от чего Бали-бей слегка скривился, понимая, что настойчивости в данной особе ни чуть не меньше, чем в её старшей сестре, просто выражено это в другом. — Тогда пообещайте, что будете осторожны и выполнять то, что я скажу? Если я скажу Вам выйти, то Вы выйдете? Всё может быть не так просто и где-то будет опасно, — тёмно-карие глаза внимательно следили за каждым жестом и каждым вздохом Госпожи, которая нехотя, но приняла его условия. Было странно, что даже слова об отце её не спугнули и Джихан-султан продолжала настаивать на том, чтобы быть везде рядом с хранителем покоев. Надеясь, что ей надоест через час или два, Малкочоглу жестом пригласил её идти дальше. Но он ошибся. Причём дважды. Найти Хатидже быстро не удалось, а допрос сильно затянулся. При всём этом его условная напарница не просто не устала, а в некоторых случаях проявляла больше жестокости, чем он сам. Неугодных девушек, которых она почему-то могла в чём-то подозревать непременно ждало наказание и тут он не мог вообще ничего сделать, хотя несколько раз пытался остановить Госпожу, но понимал, что дело гиблое. Что-то воину подсказывало, что дело было не только в пропаже тёти, а в чём-то ещё. — Она буквально самоутверждается за счёт этого, — произнес устало мужчина, потирая переносицу, — Не понимаю, что могло вселить в неё столько спеси. Высокомерия и вот этого непонятного желания указать, что она главная. Её и так боялись во дворце за один только неприветливый вид. А теперь ей вздумалось закрепиться таким образом. Покачав головой, он хотел было добавить, что все девушки династии со своими причудами, определенно, но чем моложе, тем хуже. Будто каждое новое поколение впитывало всю дурость и весь негатив предыдущего. В Джихан он четко видел всё, что она переняла в большей степени от Шах-султан, кто бы что не пытался сказать и как бы Дерья-султан не хотела этого отрицать. Всё это высокомерие, какая-то наигранность в определённых моментах, местами лицемерие, гордо поднятая голова — это не её. Но при этом, не трудно было различить и то, что передалось от покойного Ибрагима, который частенько сидел с племянницей жены, а та впитывала и его повадки, его стремления. Возможно, что что-то и от самой Хатидже к ней отошло, но больше от покойного визиря, причём проявилось это только после его же смерти. И Ясмин не могла судить, поскольку дворец знает относительно недавно, но тоже отмечала некоторые изменения. Она не очень-то желала втягивать Бали-бея во все эти сплетни и интриги, даже в те, которые были между сёстрами, не говоря уже о рангах выше, где борьба шла у более взрослых Госпожей. Поэтому чаще всего молча кивала или старалась сменить наболевшую тему, которая самой была не очень приятной. — Ну, ты же сам говорил, что мягкой она никогда не была. Определенные события и люди рядом, думаю, что это и повлияло, — девушка сконфуженно оглядела своего собеседника, который искренне не понимал, что происходило во дворце за время их отсутствия, от чего все резко изменились. Со словами Ясмин-хатун он не был согласен на все сто процентов, хоть долю правдивости видел.       Михримах-султан всё чаще и чаще сталкивалась с Рустемом, которого не воспринимала как-то серьёзно. Он её не столько раздражал, сколько она просто не желала его видеть лишний раз, а приближённый её матери будто специально всплывал в самых неожиданных местах. Госпожа искренне надеялась, что во дворце он не задержится и скоро исчезнет туда, откуда прибыл. Девушка попросту не подозревала, что нравится Рустему, причём нравится именно в том смысле, в каком сама Госпожа Луны и Солнца испытывала чувства к Бали-бею. Но о чувствах последнего можно было смело забыть. Поиски того, кто от его имени написал письмо, воин не двигал, всё чаще исчезал с той, кому приписали статус невесты и будто не замечал никого, кроме себя и художницы. Михримах лила слёзы, убивалась от такой несправедливости, но понимала, что всё сказанное её сестрой ранее — это правда, которую необходимо принять. Малкочоглу женится не на ней, как бы Госпожа не пыталась помешать венецианке. Любые её попытки предотвращала мать, чтобы не нагнать гнев повелителя, поэтому ей пришлось сдаться и понадеяться лишь на чудо. Хранителя покоев к рукам прибрала ненавистная сестра, которая расхаживала по замку, как единственная хозяйка, чем жутко злила. Особенно разозлила её выходка, которая касалась допросов и поисков. Всё, кончено, удалось провернуть в пользу Хюррем, но Джихан, как и все её сторонники, не верили, что Хатидже исчезла куда-то по своей воле. Не верила и тому, что говорит Шахин-ага, который являлся главой всех слуг Топкапы. То, что он произносит, разом заставляет Госпожу выйти из себя, что она, сама того не ведая, цепляется ему в горло, перекрывая возможность вдохнуть и выдохнуть. — Я лично задушу тебя! Ты всё лжёшь! — она буквально озверела, что оттащить султаншу от несчастного стало настоящей проблемой для бея, который никак не ожидал такой реакции от Джихан, — Что с ней сделали?! Говори! Но сказать ему едва ли удалось бы, поскольку мёртвая хватка Госпожи не позволяла вдохнуть, не говоря уже о том, чтобы поддерживать диалог. Было достаточно поздно и хранитель покоев решил, что отчитывать за такое Джихан-султан он не может и произошедшее, скорее всего, последствия нервов и переживаний. Поэтому он аккуратно отводит её в сторону, стараясь огородить видимость в сторону слуги, который приходил в себя. — Госпожа, Вы уже устали, давайте продолжим завтра? — свирепый взгляд бросается и на него, но Бали-бей уже привык к тому, что мог едва различить в голубых глазах не менее голубой огонь, — Вы были достаточно убедительны, уверен, что кто-то за ночь одумается и придет утром с новыми сведениями. Вам нужно идти отдыхать. Это было маловероятно, что кто-то придёт и что-то расскажет, но шанс был. По крайней мере, те девушки, которые вышли живыми, хоть и с красными щеками от пощёчин, были перепуганы и, если что-то видели, то ещё одного такого дня постараются избежать. Всё это были догадки и предположения, которые могли не стать реальностью. А из реальности сейчас имели лишь серёжку Хатидже-султан, которую нашла Афифе-хатун. Спать во дворце никто не собирался, его выворачивали вверх дном. И пока вся эта суматоха происходила, Михримах, разъяренная дерзостью своей младшей сестры, мчит к отцу, рассказать о том, что та творит. — Папа, как она может? Только мешает ведь. И ты ей совсем не разрешал, что это за дерзость? — раздосадованно произносит Госпожа, опуская свои глаза, — Ведет себя, как хозяйка, будто главнее неё нет никого. — Я поговорю с ней, — султан кивает, не очень одобряя такого поведения дочери, а слова о том, что у дворца появилась хозяйка его и вовсе не радуют. У этого места лишь один хозяин и пока султан Сулейман стоит на ногах, видит солнце и дышит, ни о каком другом хозяине речи идти не может, а уж тем более о хозяйке. Где видано то, чтобы женщина мнила о себе главенствующую роль, пыталась занять по праву мужскую роль? Он мог понять желание дочери помочь в поисках, но никак всего остального. Подобно старшему брату, Джихан угождает в немилость. Отец зол, говорит о том, что она должна знать своё место и спрашивать разрешения, а не вольно идти на поводу своих «хочу» и «буду», что ранее ей было совсем не свойственно. — Что произошло, что ты так резко изменилась?! Кто тебя подменил?! — султан редко повышал голос на своих детей, но дочь ни разу не опустила глаза, наоборот, смотрела с вызовом и желанием что-то доказать ему. Это ещё более выводило из себя. — Произошло достаточно, чтобы я могла ходить с гордо поднятой головой и не бояться тех, кто убил мою мать! — понимание, что лучше прикусить язык и попросить прощение, было, но она невольно повышает тон, в упор глядя на родителя, не желая сдавать своих позиций. Ею впервые овладела ненависть к той несправедливости, которую Госпожа наблюдала за отцом, — Что плохого в том, что я хочу найти Хатидже-султан? Что в этом такого, что ты так отреагировал?! Или ты тоже веришь, что она сама ушла?! Почему я должна была, что-то говорить, когда надо действовать?! Чтобы найти часть моей души, мне нужно спрашивать твое разрешение?! Так почему ты раньше молчал, когда я спрашивала, где мне найти маму?! Не давал разрешения, почему?! Слова лезвием проходятся по сердцу и повелитель вынужден лишь наблюдать, как глаза дочери наполняются слезами, покрываясь стеклянной плёнкой. Он только более менее отошел от того, что ему высказала Хатидже, а теперь его словами добивала не сестра, а младшая дочь. Он старается проглотить ком в горле, зная, что Хатидже любила свою племянницу, как родного ребенка, она и правда была частью души. Они обе нуждались друг в друге и весь этот порыв эмоций он даже может объяснить, но в данный момент не в состоянии сказать и слова. Молчание затягивается, оба стоят с ужасным грузом на сердце, но не двигаются. Хатидже-султан была всегда лучом солнца для своего старшего брата, для своей племянницы, да и вообще для своего окружения. Потерять Хатидже означало и для султана, и для его младшей наследницы, что это потерять часть себя. И Сулейману было очень больно видеть мучения сестры, больно слышать её резкие высказывания в свой адрес. Как и больно слышать в словах Джихан упрёк, касаемый её матери. — С Вашего позволения, повелитель, — Госпожа откланивается, кусая губы, чтобы не зарыдать прямо при отце. Сулейман опускает глаза, оставаясь стоять на месте и наблюдать, как его младшая дочь, которая всегда была тише воды и ниже травы, выходит из его покоев, удушенная обидой. И ей правда обидно, больно, что её попытались оклеветать. И обида начинает выходить из неё, хотя Госпожа отчаянно пытается её заглушить, подавить внутри себя, но ничего такого не выходит, поэтому Джихан сворачивает с одного коридора, в другой, пока не выходит прочь, к выходу в сад. Такие же чувства терзают и её отца, который тяжело выдыхая, ступает к балкону, чтобы охладить свои мысли. Хатидже назвала его тираном, а родная дочь обратилась, как к монарху, а не отцу. Неужели где-то снова он не прав? Неужели справедливость, которую он вершил мнимая? И, если это справедливость, которая должна идти на благо государства, семье, которая стоит во главе империи, то почему же его любимые люди льют слезы и ненавидят его? Всё снова падало на него большим снежным комом, что становилось трудно дышать, не то что соображать.       Лить слезы умела не только Михримах. Слезы появляются на лице каждой из династии Османов. Данная ночь была особенно плаксива, поскольку слёзы проступили даже из глаз Шах-султан, но совсем ненадолго. Из эмоционального состояния её вывел стук в дверь. В комнате, где жила Хатидже появилась Гюльфем, потом Нигяр, а ближе к глубокой ночи появились обе племянницы. Дерья взяла на себя заботу быть рядом с детьми Хатидже, чтобы те ничего не знали и не были травмированы. Двойняшек было жаль, поскольку за свои юные года они увидели достаточно, чтобы разом вырасти на несколько лет вперёд. Разлады в семье, вечные слезы и крики матери, смерть отца, ссылка, что же им ещё уготовано? Хуриджихан рассуждала не по-детски, её мысли можно было записывать, а Осман был очень тих и больше любил рисовать, чем говорить. Узнав об этом, с ним начала заниматься Лиза, развлекая не только юного художника, но и себя, когда оставалась вне своей вечной компании. Впрочем, проводить время с детьми было совсем не в тягость, таким образом можно было отдохнуть от тех интриг, которые словно водоворот тянули в свою пучину всех, кто попадается на пути. Ясмин строго настрого запретил ввязываться в авантюры «высших кругов» сам Бали-бей, буквально умоляя девушку не лишать себя спокойной жизни и не создавать самой же себе проблем, не наживать себе врагов и несчастий. И она соглашалась и божилась, что не нарушит слов, данные ему, но что-то шло не так, когда на горизонте появлялся неразлучный дуэт из двух султанш. Отказать им она никак не могла, как и не могла дать четкое согласие, поскольку ей не только хранитель покоев, но и Нурбахар твердила о том, что лучше не лезть в подобные игры, живой можно не выйти из такого «развлечения». Очередная интрига закрутила Хатидже-султан и неизвестно вернется ли она живой. Но все твердили об одном, что Госпожа найдётся и всё будет хорошо. В это очень хотелось верить. — Госпожа, Вам лучше отдохнуть, Вы не спали всю ночь, — отзывается Гюльфем, наблюдая за тем, как усталая Шах-султан, подперев рукой голову сидела в наигранном отчаянии. Они все находились в мучительном ожидании, которое разъедало всё внутри, заставляя душу будто бы выходить из тела. — Я не смогу заснуть, пока не увижу свою сестру, — произносит Шах, отрицательно качая головой, — Одному аллаху известно где она. В её голосе не было расстройства, но она почему-то очень упорно делала вид, что опечалена. Но стоило кому-то зайти, как Госпожа становилась ещё более холодной и серьёзной, ей всё-таки было очень важно найти Хатидже, поскольку та была ей нужна, пусть и без сестринской любви, но нужна. Шахин-ага допрашивался всеми, хотя особенно запомнил встречу с Бали-беем и младшей из дочерей султана. Но своих показаний не менял, а о Хатидже не было никаких известий — именно это и принесла с утра Афифе-хатун. Это вновь огорчило всех присутствующих. Шах-султан и Джихан сходились во мнениях, что ага врёт. Ещё бòльшую волну негодований вызвали появившиеся Хюррем и Михримах-султан. — Госпожа, я уже не могу сидеть и ждать новостей, — Хюррем всё ещё была бледна и слаба, но не так, как временем ранее, а платье, которое подобрали в тон к её бледной коже, выгодно эту бледноту оттеняло, — О Хатидже до сих пор ничего не известно? — Мне нет, — ответ последовал с вызовом, Шах-султан приподняла подбородок, оглядывая Хасеки, — Скорее это тебе что-то известно. Обстановка начала накаляться, в воздухе пронесся едва уловимый запах пороха, все разом обратились к Госпоже, которая своим появлением принесла и новый мотив исчезновения султанши. Не понимая таких беспочвенных обвинений, Госпожа попыталась ответить на выпады, но к Шах-султан подключилась Гюльфем, понимая, что если с Хатидже что-то и случилось, то всё вывернут, как самоубийство, а ведь у Хюррем-султан был повод насолить сестре своего мужа за, так называемую, порчу. Конфликт обрастал новыми показаниями и доводами, обвинения сыпались, поэтому за мать вступилась Михримах. — Иди в свои покои, Михримах, — присутствие племянницы было лишним, хотя бы потому, что та подавала голос и Шах-султан решила её выпроводить. — Вы не смеете мне указывать, что делать, — девушка была непреклонна и стояла на своем, не позволяя соперницам накинуться на матушку, а её слова о том, что Шах-и-Хубан сделала ранее, заставило напрячься, — Мама сказала мне молчать, иначе Вам бы пришлось отвечать перед повелителем. Шах-султан оглядела девушку с ног до головы, не очень веря, что та способна на такую дерзость. Да, она помнила её выпад в сторону Хатидже при всём гареме, но никак не ожидала такого в свою сторону. Ошарашенно на луноликое дитя смотрела и Гюльфем-хатун, не находя слов. Хюррем-султан была тоже в шоке, но видно в её глазах одобрение, которое в слух она не решилась бы сказать. — А разве тебе не пришлось бы перед отцом отвечать? — за спиной Михримах прозвучал неприятный голос сестры. Из-за того, что Джихан, Дерья и Эсмахан сидели на другом диване, у той стены, которая шла по линии двери, то видно их не было, однако это не отменяло их присутствия. Все снова переглянулись между собой, понимая, что тут идёт огонь на воду. Не желая оставаться в стороне данной разборки, свой голос подала и младшая дочь повелителя, считая, что если и говорить, то обо всём. И, как она ранее говорила Шах-султан, то позволила бы ей перекроить историю, а сама бы вышла не только потерпевшей, но и свидетелем. Султанша демонстративно заняла ту сторону, где стояла Шах-султан, выступая вперед, как бы показывая, что в данном случае, победа будет за ней, потому что за ней и её двоюродные сёстры, и тёти, и их приближённые, и ещё много кто, если она напряжется. А в данном случае Джихан бы напряглась, лишь бы заткнуть старшую сестру раз и навсегда. — Неужели ты думаешь, что если эта история всплывёт, то я останусь в стороне? Отец узнает о том, что произошло. И больше не будет спрашивать о том, что меня так изменило, — Госпожа слабо усмехнулась, оглядывая то одну, ту другую султаншу. Хюррем напряглась, нервно забегала глазами, а Михримах было нечего сказать, ибо данная история ударит и по ней, и по её матушке. Но все это заканчивается, потому что в покои вносят изуродованную Хатидже-султан, один её вид ужасает всех и сразу. Все безусловно рады, что Хатидже жива, но её состояние плачевно, а вид, мягко говоря, не очень, если так вообще можно сказать. Взлохмаченные волосы, кровь от ран и ссадин, бледное и очень усталое лицо, мышцы которого едва могли шевелиться. Ей было больно говорить, она едва открывала глаза из-за отёчности, поэтому тут же обессилено рухнула, теряя сознание. А как только Госпожа приходит в себя, то сдает свою обидчицу, ни разу не задумываясь над ответом. — Хюррем, это она, — сквозь боль произносит Госпожа, что изумляет всех, Михримах-султан в слезах и отрицаниях выбегает из покоев, утверждая, что это не её мать сотворила, рыжеволосая султанша на такое не способна. Однако, если бы Михримах только знала, на что ещё способна её матушка.       Последствия должны были быть у данной ситуации. Хотя, ни один свидетель не сказал то, что хотели бы слышать приближенные Хатидже. Это огорчало, потому что Хюррем-султан вновь вышла сухой из воды. Всё шло против династии, Хюррем тщательно продумала каждую мелочь и это добивало. Хатидже-султан было не просто плохо, ей было ужасно. Морально, физически — все вместе. Джихан не отходила от тёти, сменяя Гюльфем, когда та уставала, пока Шах-султан решала все вопросы с повелителем. Все были на нервах, наблюдая за Госпожой, которая страдала очень явно и видимо. Но ещё больше страдал султан, который понимал, что его любимая и нежная сестра его ненавидит, винит его во всём и желает своей участи. Её можно было понять, можно было жалеть и стараться облегчить её удел. Конечно, ей могла поверить Гюльфем, могли поверить племянницы и даже сестра, но повелитель был настроен скептически, ведь всё говорило о безвинности Хюррем, о том, что она никак не участвовала в данном мероприятии по устранению Хатидже-султан. Но как-то надо было предотвратить её возвышение, что у Шах-султан должно было получиться. — Эта проклятая ведьма за всё заплатит, — Шах не желала более говорить о делах при сестре, чьё состояние было очень шатким и почти безумным, а при упоминании Хасеки была готова встать с постели. Из-за своих слов ранее, что Госпожа хочет убить Хюррем, Хатидже платила сейчас тем, что ей не верили и считали чуть ли не сошедшей с ума. — Но как видите, пока платим только мы, — подметила племянница, когда они шли из покоев Хатидже. Дерья не могла не уколоть Шах-султан и сейчас её острое слово приходилось ко времени, но не к месту. Назревал очередной конфликт, который нужно было немедленно сгладить и этаким миротворцем на сей раз выступила Джихан, заворачивая за старшей султаншей. — На фоне такого повелитель должен одуматься, это ведь нападение на его сестру, а не какой-то рядовой раздор, — Джихан-султан попыталась как-то нейтрально подойти к сказанному, соединить два различных взгляда, — Мы не должны сдаваться. И все втроем понимают, что сдаваться и правда не вариант, если отступить, то это значит предать Хюррем ещё больше сил, а она и без того впитывает в себя всё больше и больше влияния. Сворачивая с одного коридора в другой, компания направлялась на переговоры с тем самым несчастным Шахином, который, как огня боялся Джихан, а тут была еще и Шах, которая нисколько не уступала своей племяннице. До кучи приведенная Дерья доверия тоже не вызывала. От своих показаний мужчина не отказывался, ещё раз произнес всё то же, что и ранее. Уговоры сестры султана прошли даром, поэтому его вывели, участь его была ясна. — Его убьют, а что дальше? На его место назначат нового человека, которого также купит Хюррем, — Дерья усмехнулась на выходку своей тётушки, оглядывая её пренебрежительным взглядом. — Хюррем может купить только тех, кто нам не верен, Дерья. Если на месте главного слуги будет кто-то из тех, кто верно служит династии, то Хюррем бессильна, — женщина одаривает девушку не менее «доброжелательным взглядом». — Бали-бей на такое не согласиться, — султанша усмехнулась, качая головой. Усмешка тронула губы и её сестры, они переглянулись, едва не желая засмеяться, но подавили свое хотение. — Очень остроумно, но есть человек, которому можно доверять, — Шах несколько самодовольно улыбнулась, потому что ей кандидатура была известна, однако ни одна из племянниц не догадывался, обе внимательно изучали лицо Госпожи, будто на том отобразится ответ. У неё, безусловно, есть верные люди, одного они даже в лицо знают, но обе даже не думали над тем, что Шах-султан отправит в Топкапы кого-то из своей свиты. — И у Вас такой человек, конечно же, есть? — Дерья-султан с настороженностью смотрела на Госпожу, потому что от той можно ожидать всё, что угодно. Шах-султан кивнула, считая, что эти две особы достаточно умны, чтобы догадаться, но молчание затянулось, девушки лишь переглядывались. Госпожа недовольно цокнула языком, понимая, что переоценила обеих. — Место Шахина-аги займет, — интрига так и витала в воздухе, две пары глаз так и пожирали Шах-и-Хубан, которая будто намеренно тянула с ответом. Джихан закусила внутреннюю сторону щёк, из-за чего скулы вырисовывались чётче, чем обычно, а при полумраке комнаты, где хоть и горели свечи, но не было светло, как днем, черты лица становились всё более острыми. Дерья нервно теребила пальцами край платья, чувствуя, как у неё горят уши. Ожидание их буквально сжирало внутри, хотя оно не было долгим, девушки сгорали от любопытства. Шах-султан молчала, внимательно вглядываясь в девчачьи взгляды, стараясь уловить там что-то азартное. — Его место займёт Мерджан-ага, — абсолютно спокойно, без каких-либо эмоций произносит султанша, наблюдая реакцию. Обе переглянулись, но взгляды были разные, наполненные смешанными ощущениями, которые шли изнутри, — Завтра повелитель об этом объявит. Об этом никто не должен знать. Недолго думая, Госпожа вышла из комнаты, оставляя девушек одних, считая, что всё, что нужно было они теперь знают. На то, что они не проболтаются, можно было рассчитывать, поэтому со спокойной душой Шах исчезла, намереваясь всё-таки лечь спать, усталость не могла обойти её, как бы она не пыталась держаться до последнего. — Ты об этом знала? — Дерья сосредоточилась с первой же секунды, как узнала имя кандидата. Это её напрягало, складывалось ощущение, что Джихан за её же спиной проворачивает какие-то дело совместно с хитрой родственницей. — Если бы знала, то так не удивлялась бы, — девушка с недовольной интонацией отвечает, хмурясь на такое косвенной обвинение. Её эмоции были весьма правдивы и Дерья-султан мысленно кивает на то, что сестра и правда могла не знать, но её буквально будоражило то, что Шах-султан как будто ведет свою игру, пользуясь ими. — Почему она не обсудила с нами это? Почему так своевольно поставила своего слугу? — негодование начало захлестывать девушку, ей не нравилось то, что она является средством достижения чьей-то цели. Тем более быть игрушкой в руках Шах-султан — это последнее дело. — А у тебя есть предложения? — Джихан усмехается, потому что её как раз-таки всё устраивало и претензий она не имела. Да и кого-то на данный пост султанша из своего окружения не имела. — А вдруг? А даже, если и нет, то тем не менее! Она обсуждает с нами лишь то, что кажется ей непосильным, во всем остальном мы просто предметы для достижения её прихотей! Неужели ты этого не понимаешь? — волна гнева всё нарастала, но султанша всё это сдерживала, стараясь оставаться в здравом уме и спокойном расположении духа, хоть и выходило это с трудом, — А, хотя, подожди. Тебе это только на руку, теперь мы точно перестанем кататься от дворца ко дворцу, ведь он будет у тебя перед носом! — О чём ты? — слова сестры были ей от какой-то части, но всё-таки ясны, однако хотелось конкретики и хоть какой-то обоснованности, — Я ничего не знала, как и ты! То, что место предателя займёт верный человек Шах-султан — звучит логично и выглядит более, чем достойно. Во всём остальном я тебя не понимаю. Дерья усмехнулась, качая головой, желая сдержать эмоции. Но у неё это едва получается, потому что сначала она облизывает губы, а потом девушка рассмеялась, поскольку чувствовала, что её выставляют дурой в данной ситуации. — А всё остальное — это твои «случайные» встречи с верным человеком, о, аллах, как мы теперь его называем, — она нервно потёрла виски, всё ещё не веря в то, что происходила. Джихан же не нравился этот непонятный диалог, высосанная из пальца грызня, которую сестра лишь ещё больше распыляла, будто этого ей не хватало всё то время, что они проходили в мире и согласии. — Всё это чистой воды случайности, что ты себе навыдумывала? — Я говорю о том, что видела, а не выдумала. Не забывайся. Слова крайне неприятно влияют, как на слух, так и на восприятие их в целом, причём были бы эти слова хоть как-то сопоставимы с правдой. Дерья лишь видела то, что её соратница как-то уж слишком спокойно начала относится к Шах-султан и это бы ладно, возможно, это только видимость, но все эти странные встречи в коридоре и прочее, что было связано уже не с Госпожой, а её тенью — заставляло мыслить несколько в иных формах. Всё изменилось после той нелепой попытки суицида и продолжалось по сей день. А после инцидента у дворца Хатидже, Дерья-султан ещё больше закрепилась в мысли о том, что у её сестры нездоровое влечение к тому, кто ей, мягко говоря, не по статусу. Об этом она сказала Ясмин и та, будучи человеком очень романтичным, восприняла информацию слишком уж весело, хоть и засомневалась, хотя была бы искренне рада, что у Госпожи могли проснуться чувства. Пусть и к тому, к кому проявлять их не положено. Но то была Ясмин-хатун, которая находила даже в самых гадких местах что-то прекрасное и видела в самых чёрствых людях что-то нежное. Поэтому было неудивительно, что на данную весть девушка отреагировала именно так. — Не забывайся? Мне об это ты говоришь? — Джихан усмехается, глядя на сестру, которая темнила в отношениях с её родным братом, — Не забыться нужно тебе, когда вновь окажешься в Манисе. Бросив гневный взгляд на султаншу, дочь Бейхан покинула комнату, не желая далее вести диалог, который ей был невыгоден и даже опасен. Двери покорно закрылись и оставляя Госпожу в гордом одиночестве, мысли разом накинулись на вселенского ребенка. Она даже не проводила Дерью взглядом, продолжила стоять на своем же месте, слабо вертя головой, как бы осматриваясь по сторонам. Вышло очень некрасиво, но ситуацию уже не изменить, каждая остается при своем мнении и своей правде. И отступать от этого ни одна не желала, потому что ещё не до конца признались себе в том, что ощущали внутри.       Неприятный скрежет был внутри и у Рустема, поскольку поиски золота результата не приносили. Обыски дворца на ипподроме результата не давали, как и обыски иных мест, куда покойный мог заложить свои богатства. Некоторые даже поговаривали о том, что очевиднее всего, паша мог отправить все свои сбережения отцу и брату, на свою родину или женщине, которая его выкупила и дала жизнь в империи. Доводов было очень много, но это никак не помогало с поисками и уж тем более не приводило к желаемому результату. Рустему нужно было попасть в совет, как можно скорее, поэтому отличиться перед падишахом надо было каким-то значимым образом, а тут такая оказия. Быть бейлербеем безусловно почётно и важно, но хорват желал большего. Ему хотелось быть значимой частью того государства, которому он так верно служил. Рустем прибыл в империю за лучшей жизнью, сам, его никто не похищал и не увозил насильно. Он считал это своим главным достоинством — он сам себя делал, пусть и с подачи Хасеки. К ней он питал какое-то особенное уважение. Хюррем была не только хороша собой, даже как-то экзотично красива, выделялась славянской внешностью на фоне того многообразия, что было в гареме. Но Госпожа была хитра и умна, была привезена наложницей, которую никто бы и не заметил, если бы не её дерзкий поступок. Она сделала себя сама, чем и вызывала желание почитать её и поклоняться. Рустем видел в ней что-то знакомое, что-то своё. Поэтому верно служил, не желая менять стороны. Он был уверен, что попадёт в совет, но было и то, что вызывало сомнения в довольно самоуверенном служители династии. Этим сомнением была Михримах-султан. Прекрасная луноликая Госпожа, старшая дочь повелителя и единственная дочь Хюррем-султан, которая с легкостью завладела сердцем бея, который был влюблен в неё искренне, ибо видел в Госпоже её несравненную мать. Но, если с карьерным ростом всё было более менее ясно, то с его желанием стать зятем Сулеймана Великолепного ничего не понятно, всё-таки кто он такой? Хотя, два этих желания были между собой очень плотно связаны, что ещё более подначивало Рустема на то, чтобы найти золото Ибрагима, будь тот проклят. Рвение отыскать то, что скрыли было не просто долгом перед государством, но и каким-то личным счетом, поскольку Ибрагим-паша совсем не жаловал Рустема, впрочем, их чувство неприязни было взаимным. — Золото внутри дворца, я уверен, Госпожа, — он привычно отчитывался перед Хюррем-султан, стараясь не разочаровать её положением дел, поэтому поспешил рассказать план, который должен точно сработать. — Делай, что угодно, лишь бы его нашли! — гневно отрезала Хюррем, нервно шаря глазами по помещению, поскольку одну и ту же фразу она слышит не первый день и даже не первую неделю. Это, естественно, напрягало и не могло не раздражать. На фоне последних событий данное известие её ещё больше заставило напрячься.        Султан прислушался к сестре и назначил на недолго пустующее место её человека. Для Хюррем это было настолько не выгодно, что на лице Хасеки можно было прочесть все эмоции, когда она стояла у повелителя. — Она не обрадовалась, — Джихан довольно облизнула губы, констатируя факт, поскольку в момент оглашения новости была у отца. У дочери он просил прощения, задаривая очередным подарком. — В отличии от тебя, — Дерья-султан усмехнулась, шагая бок о бок с сестрой, её эта новость никак не грела, но и не холодила. Уловить ехидность в словах Госпожи не было чем-то мудреным, поэтому султанша лишь шумно выдыхает, закатывая глаза. Им удалось помириться, потому что общее дело сближало, а в их случае этим общим стала Хатидже-султан, которая понемногу, но приходила в себя. На неё было больно смотреть, потому что лицо было изуродовано царапинами, ссадинами и парой неглубоких ран, а когда покраснения прошли, на их смену пришла отёчность и синяки. Госпожа никуда не выходила, а если бы и вышла, то точно прикрыла бы лицо, оставляя лишь щель для глаз. — Будешь меня этим доставать, я приглашу к нам Мустафу, — имя старшего Шехзаде заметно отрезвило Дерью, которая после секундного удивления тут же усмехнулась. — Надо же, мы только подумали и кого видим, слуга народа, — слова Дерьи-султан были громки, а по складывающейся впереди них картине можно было легко понять, что разговор Шах-султан и уже не её слуги был не для лишних ушей, хоть и посреди коридора. Это было очень странным манёвром Шах-султан, которая могла на важные темы говорить не за закрытыми дверями, а вот так. — Замолчи! — девушка шикнуло, бросая мимолётный гневный взгляд на сестру, — Я хочу подслушать, а ты орёшь на весь коридор. — А спросить не пробовала? — султанша не очень понимала почему им надо подслушивать, но охотно согласилась на эту идею, — Ты ведь в таких хороших отношениях и с Шах, и с ним, почему же мы должны подслушивать? И это, кстати, некрасиво. — Раньше тебя это не тревожило, во-первых, а, во-вторых, они могут обсуждать то, что нам никогда не скажут, — голос резко стал тише и Джихан-султан говорила уже шепотом, аккуратно сворачивая к колонне. — Ого, к тебе вернулся здравый смысл и ты наконец-то меня послушала! — даже шепотом Дерьи удавалось быть громкой, поэтому её несильно толкнули, заставляя таким образом замолчать, но вместо того, чтобы и правда замолчать, она чуть не запищала, когда чуть не упала. Но в за считанные мгновения девушка приняла серьёзный вид и навострила уши, желая тоже расслышать то, о чем говорили. Но сказанное долетало обрывками из-за того, что колонна, за которая служила укрытием была слишком широкой и не позволяла слышать абсолютно всё, чётче доносились слова Шах-султан, ибо она говорила громче, чем её собеседник, а голос был звонче. Она говорила ровно и без каких-либо эмоций, хотя что-то уловить можно было в столь спокойной интонации. Обеим пришлось знатно напрягаться, вслушиваясь в каждый вздох, и всё было бы ничего, если бы не тот факт, что девушки вжимались в стены, желая не засветить краями платьев и не привлечь внимание. Получалось это весьма успешно, хоть и трудно. Диалог не нёс в себе чего-то важного для относительно благого дела, однако уходить ни одна, ни другая не собирались, вслушиваясь в слова. — Я уходить от Вас не хотел бы. Я хотел бы постоянно быть около Вас, моя Госпожа, — чтобы это расслышать пришлось напрячься, но данная фраза вызвала очень неоднозначную реакцию на лице одной из султанш и какое-то злорадство на лице другой. — Так будет лучше, Мерджан. Ты мои глаза и уши в этом дворце. Но никто не запрещает тебе появляться у меня, — данное слышно было чётко, Шах-султан скорее всего даже слабо улыбнулась, —Тем более, что это будет необходимостью в нашем случае. Глаза Джихан нервно бегают, а губы она поджимает. Дерья же буквально жаждет, что будет какое-то продолжение, которое закрепит окончательно её догадки насчёт тех двоих. Произносится что-то ещё, но оно уже относительно новой работы, после чего Шах-султан уходит первая, а после коридор становится окончательно пустым. — Уходить от неё не хотел, романтично, однако, хотя, кто бы его спрашивал, — Дерья усмехнулась, когда они наконец-то вышли из своего укрытия, всё ещё прокручивая слова, которые слышала минутами ранее. Но Госпожа их словно проигнорировала, став резко поникшей, хотя это могли разглядеть в ней самые приближенные, кто хорошо знал её мимику и эмоции. Дерья-султан хотела что-то сказать, спросить, но на их пути возникла пара, с которой следовало переговорить. — Всё больше напоминаете супружескую пару с детьми, — султанша усмехнулась, когда увидела хранителя покоев и его названную невесту, рядом стояли близнецы Хатидже-султан. Осман с большим интересом рисовал вместе с Лизой, а в данном случае у них была даже модель в лице Хуриджихан-султан, а как помощник со всеми красками, кистями и прочим конкретно сегодня выступал Бали-бей. На слова Дерьи она даже как-то смутилась, опуская глаза. — Отлично, мы уже даже и детей имеем, а ведь в поход я уходил в звании жениха, — воин поддержал нить своеобразного юмора, который он никогда не любил, но тут охотно продолжил, улыбаясь женскому окружению. — Подожди немного и вам припишут что-то ещё, — к дискуссии подключилась Джихан, усмехаясь, хотя усмешка была больше наигранной. Они простояли так недолго, потому Осману не терпелось начать рисовать, задерживать их никто не стал. На месте Джихан тоже не стала стоять, пошагала вперед, как только они разминулись и Дерья уже еле поспевала. Дни выдались тяжелыми, поэтому по словам Госпожи, она отправилась спать, желая восстановить свои силы. Дерья-султан решила последовать примеру своей родственницы, хотя слабо верила в то, что дело только в этом. Её неоднозначная реакция её всё ещё напрягала и заставляла задумываться о невозможном. Хотя, сама султанша была в похожей ситуации и у неё так же висело в воздухе «невозможное». Она ничего не спрашивала о Мустафе, довольствовалась лишь тем, что могла редко услышать от кого-то во дворце. О нем почти и не говорили, а узнать о Шехзаде хотелось, особенно, как закончились его встречи с какой-то там Габриэлой, если вообще закончились. Но девушке хотелось верить, что все эти «деловые свидания» подошли к концу и венецианка исчезла так же, как и появилась. В голове все ещё были мысли о кольце, но оно, видимо, пропало бесследно. В гареме бы наверняка всплыло, если бы обронила султанша его именно там. В своих покоях она его тоже бы смогла найти, а, если в комнате Ясмин или Джихан, то тоже как-то обозначилось. Но ничего такого не произошло, поэтому теперь приходилось лишь вспоминать о нем.       Кольцо подобно золоту куда-то закатилось и его не могли найти. Но, если первое было столь мелочно и не так дорого, на фоне второго, и можно было как-то оставить поиски, понадеяться, что когда-то украшение всплывет, то с золотом покойного Ибрагима так поступить было нельзя. Хатидже-султан, естественно, знала, где оно, хоть и всячески это пыталась скрыть, однако её нервозность при упоминании золота выдавала её. Шах-султан, как заботливая сестра (что ей было не очень-то свойственно) увезла покалеченную Госпожу к себе во дворец, там-то султанша и призналась, что золото и правда во дворце, в тайном месте, о котором она и сама не знала, если бы не Ибрагим. Покойный слишком хорошо знал правила и законы государства, которому он служит, прекрасно осознавал, что в случае его смерти, Хатидже-султан и его дети не будут лишены достатка, но он желал сохранить сбережения лично, хотел, чтобы они ни в чём не нуждались, потому что он об этом позаботился. Паргали знал, что его пост высок, значим, но и опасен, он предполагал, что смерть его настигнет не в глубокой старости, а значительно раньше, правда, никак не ожидал, что гибель его будет по приказу повелителя. Хатидже совсем не думала, что брат будет так жесток в отношении личных вещей своего соратника, в отношении её самой. Между ними было слишком много недопониманий, но султан по определенным и известным только ему причинам не раскрывал Хатидже причин такого отношения к памяти своего друга. Он был уверен, что сестра его не поймет, всё равно будет винить и упрекать, чтобы он ей не сказал. И она и правда винила, только не брата, а его жену, которой всем сердцем и своей больной душой желала смерти. Но складывалось мнение, что от всех пожеланий отойти Хасеки в мир иной, она становилась лишь сильнее и ничто не способно её убить. — Золото Ибрагима-паши нашли, ты ведь уже слышала? — за завтраком, который чаще всего собирался на троих, Дерья сообщила одну из первых новостей, которая уже летала не только по всему дворцу, но, и скорее всего, по столице. — Бали-бей помог Госпоже переправить все богатства, — отозвалась Ясмин, как бы окончательно заверяя в том, что слух совсем не слух, а истина. — Совсем не удивительно, — Госпожа усмехнулась, качая головой. То, что золото есть и где-то лежит — это было ясно. Хатидже-султан могла бы делать вид, что ничего не знает, хотя бы могла продолжить строить из себя ничего неведущую и дальше, хоть и выходило у неё не очень, но всё же, — Она сама себя выдала, когда ринулась скупать все его вещи на базаре, было ясно что расплачиваться будет не своими сбережениями. Их просто не хватило бы. — Говорите в точности, как Шах-султан, — Ясмин-хатун потёрла ладони, мысленно посмеиваясь, как влияние тёти перешло на султаншу. — Так сказал бы любой, кто хоть как-то соображает, Хатидже-султан обезумела. Она могла бы попросить в долг, пусть не у Шах-и-Хубан, а у Бейхан-султан. Сложила бы все свои деньги с тем, что есть у Гюльфем-хатун. Мы бы тоже могли ей как-то оказать помощь. У Мустафы, в конце концов, он не отказал бы, — вся эта ситуация была очень глупой, родственница проявила себя не лучшим образом, чем и вызвала недовольство окружения, которое всячески пыталось её огородить от неприятностей, а та будто намеренно создавала их сама, — Её беспечность ей и вышла боком в данном случае. — Хорошо, что был Бали-бей, иначе что-то очень нехорошее произошло, — Дерья утвердительно кивнула, соглашаясь с тем, что Госпожа поступила глупо. Если ей удалось утаить золото, то почему же уберечь она его не удосужилась, разом перечеркнула всё и лишилась такого состояния. Но опять-таки, ситуация была бы хуже, не окажись бея рядом. Благодаря тому, что он всегда был вне интриг и игр с огнем, падишах не стал возбраняться на сестёр, поверил на слово. Малкочоглу своим присутствием и словом смог убедить султана в том, что всё совсем не так, как могло показаться. Ему пришлось прикрыть двоюродных сестёр, о чем он слишком долго рассказывал Ясмин, которая половину ночи и выслушивала о том, что все эти карусели, куда его втягивает именитое родство, стараясь перетянуть каждый на свою сторону, очень сильно надоели, что он служит только Сулейману Великолепному, но вынужден склонить голову и перед двумя своеобразными дочерьми, каждая из которых стоит друг друга, и перед сыновьями, слава аллаху, тут всё было проще, и перед интриганткой женой, и перед такими же интригующими сестрами. Всё это стояло поперек горла, но оставить службу он пока не мог, поэтому был вынужден не то, чтобы терпеть, но как-то копить очень многое в себе. И всё это можно было смело назвать последствиями за всё то время, что он служил повелителю во дворце. Всё чаще он ловил себя на мысли, что было бы неплохо попросить султана оказать ему милость и отпустить на Родину, к семье. Но что-то не позволяло ему этого сделать, вернее, кто-то. Кто каждый вечер сидел на его диване, как личный психолог, выслушивал все наболевшие темы и старался помочь. А после резких слов младшей дочери султана, что уже теперь правоверная мусульманка Ясмин Эдже-хатун — это его забота, которую он мог перекинуть на Госпожу лишь на время, а не на всю жизнь. Осознание этого пришло как-то само собой, после выпада от Джихан-султан. И, наверное, этой заботы можно было избежать, если бы он согласился жениться на той же Эсмахан или, не приведи господь, на Михримах. Его статус, обязанности и жизнь круто бы изменились и уже было бы не до этих всех разговоров поздними вечерами и сопровождениями в сад. Но перемен в данный момент точно не хотелось, особенно таких кардинальных, можно было спокойно дышать, пока слухи о женитьбе не дошли до высшей инстанции, именуемой повелителем или же, пока тот сам не вспомнил их диалог до похода. Всё это было бы очень не к месту и пришлось бы искать какой-то выход, который был бы лишён лжи и лицемерия, которых сам Бали-бей не выносил на дух, никогда не применял в своем общении и старательно избегал окружения с подобными составляющими, однако глупо было полагать, что султанская семья лишена этих качеств. Именно поэтому Бали-бей старательно избегал положение зятя в данном семействе, понимая, что не сможет жить бок о бок с изворотливой и лживой особой, коей являлась и Михримах-султан, и её младшая сестра, и исключением тут не была и Эсмахан или Дерья. Кто угодно, но не султанские родственницы станут частью его семьи. Именно поэтому к венецианке он сам себе обещал присмотреться, потому что ни одного из вышеуказанных качеств в ней, слава аллаху, не было, к власти она тем более не стремилась (хотя, кто бы ей её дал) и каких-то завышенных требований от неё замечено не было. Но куда уж выше, если жила она в главном дворце империи и имела всё, чего не имела ни одна девушка, попавшая сюда впервые.       Неприятности одна за другой происходили во дворце. Повелитель разрывался между делами государственными и семейными разборками. Хюррем удалось убедить его в невиновности произошедшего, хоть султан не верил ей всецело, улавливал что-то неладное, размыливать данную тему не стал, считая, что всё тайное станет явным. Если его горячо любимая жена и правда виновата, то понесет наказание. Ранее все его переживания с ним мог разделить Ибрагим, он доверял ему, в случае каких-то неурядиц внутри семьи, мог высказать свои наболевшие мысли, высказаться и получить, если не совет, то как минимум поддержку. Сейчас такого человека рядом не было. Несмотря на то, что муж Шах-султан получил должность, которую некогда имел Ибрагим, лучшим другом, близким по духу стать он не мог. Лютфи-паша был больше близок отцу Сулеймана, приходясь почти его ровесником. Безусловно он имел ряд плюсов, был хорошим отцом для своей единственной дочери, но не был близок падишаху, так же, как не был расположен к его сестре. И как бы сам паша не пытался, как бы Шах-султан иногда не закрывала глаза на определенные вещи, а любви не было, а иной раз к мужу пропадало всякое уважение и она срывалась, больше от злости на то, что этот брак ей ненавистен, чем по делу. И будучи свидетелями одной такой размолвки, причем совсем случайными, обе её племянницы невольно посочувствовали каждому из них, потому что женский голос выдавал обиду не столько на слова супруга, сколько на то, что перед ней стоит совсем нелюбимый человек, которого Шах-и-Хубан была готова уничтожить из памяти, если бы ей дали такую возможность, а Лютфи-паша искренне не понимал того, чем вызвал такой всплеск негодования одним своим присутствием. Это был первый и, скорее всего, последний, раз, когда Михримах и Джихан стояли рядом друг с другом молча, вслушиваясь в женский крик за плотно закрытыми дверьми. Тогда обеих прошиб страх, что их жизнь может быть такой же. А, что может быть ужаснее жизни с человеком, которого на дух не переносишь? Это больше напоминает существование, а не полноценную человеческую жизнь. Все равно, что книга пылится на полке, так и Шах-султан долгие годы сидела в своём дворце, находясь рядом с мужем и, наверное, если бы не дочь, то она точно долго не протянула. Её единственной радостью была Эсмахан, которую она любила, как могла, из-за эгоизма могла забываться, сделать что-то в ущерб дочери, считая, что так будет правильнее, что она мать и ей виднее. Так могло бы быть с замужеством, однако оно не состоялось и девушка была благодарна своей матушке, что та не стала настаивать на браке с хранителем покоев, оставила бея в покое и даже была как-то слабо, но рада за то, что тот женится на той, кого выбрал.