10. Борьба
31 декабря 2020 г., 14:15
Жить — это бороться, бороться — это жить.
Теория естественного отбора гласит о том, что выживает сильнейший, за свою жизнь нужно бороться, а благополучие отвоевывать. В Спарте, по поверьям, больных и слабых младенцев сбрасывали со скалы, чтобы нация была сильной и ничто не могло её победить. Подобно древнегреческому государству было и в Топкапы. Если ты слабая, не можешь за себя постоять и лишена амбиций, то тебя сбросят со скалы, именуемой «гаремная жизнь», отправят в старый дворец или ещё куда. И это правило касалось не только наложниц, но и в высших кругах женщина должна быть сильной, уметь находить выход из любой ситуации, гордо держать голову и не терять свое достоинство, статус и положение. Чем выше по иерархии, тем труднее. Хюррем султан из обычной рабыни дошла до Хасеки, зная что это не предел. Но ей стоило быть крайне осторожной, с появлением Шах-султан не только жизнь Хатидже пошла по наклонной, но и жизнь рыжеволосой султанши терпела выпады сестры падишаха. Больше всего Госпожу заботило то, что по каким-то неведомым причинам к Шах-и-Хубан прислушивается младшая дочь султана. Хюррем была уверена, что между Госпожами будет разлад, ведь Шах-султан так ужасно поступила, приписав повелителю смерть, вогнала девчонку в депрессию и буквально утопила её. Но прошло время и они стали неразлучны, постоянно шныряли по дворцу вдвоем, Джихан-султан с завидной частотой каталась во дворец своей тёти, а та первым делом шла к племяннице, если дела появлялись в Топкапы.
— Поразительно, что она простила Шах-султан, — отозвалась Хюррем, наблюдая за гаремом с балкона, всё ещё пытаясь понять что же такого Госпожа наплела своей племяннице, что та повелась.
— Джихан-султан всё больше напоминает свою тётю, Госпожа, — вечные спутники в лице Фахрие и Сюмбюля стояли по разные стороны от Госпожи. После неудачного покушения на Хасеки, служанка чуть сама не отправилась в мир иной, но её спасли и теперь она верой и правдой служила своей Госпоже, не желая предавать её более.
— Они обе друг друга стоят, Госпожа, обе мрачные, хитрые и…— Сюмбюля тут же прервали, не позволяя продолжить.
— Все мы знаем, какие они, Сюмбюль-ага, достаточно! — Хюррем буквально отрезала, не желая выслушивать дальше, поскольку от одного упоминания и одной, и второй её передергивало.
— Вам нужно быть осторожней с ними, Госпожа, по отдельности они не так опасны, как вместе, — Фахрие произнесла это тише, чем свои предыдущие слова, прекрасно зная о чем говорит, поскольку вблизи видела обеих султанш и могла точно сказать, что они стоят друг друга. Многие уверяла, что они похожи, но похожесть – вещь относительная. Да, какая-то схожесть имелась, но делительное время Джихан была этаким отражением Хатидже. Она бы им и оставалась, если бы её не принялась наставлять другая тетя. Сначала все было неплохо и это даже воспринимали с благодарностью, однако позже Джихан стало надоедать, что её учат каким-то очевидным вещам, которые она и сама уже знает. Шах-султан слишком заигралась в учителя и Джихан её весьма резко отстранила от себя, не желая больше наставничества, которое её утомляло.
— Я рождена от султана, Госпожа. От властелина мира и богатой знатной женщины. Моя мать не рабыня, и я это помню, не стоит мне этим постоянно тыкать, я не нуждаюсь в напоминаниях, в моей благородной крови никто не сомневается, — девушка отозвалась весьма дерзко, что сестра султана рот от изумления раскрыла, не ожидая такой реакции. И Госпожа запоминала каждое слово, желала даже как-то поставить девчонку на место, но не успела, ибо та уже шагала по своим делам. Это, конечно, не забыли, но и не спешили о такой дерзости напоминать, ибо были дела намного важнее. Шах было на руку, что между дочерьми султана такой явный разлад. Хюррем обратила Михримах, сделав из неё живое оружие против династии, Госпожа была готова заточить под себя племянницу. Обе дочери султана, но их вынашивали разные женщины, что шло только на руку, этим можно было подколоть Михримах, указав, что её великая матушка, хоть и наделена великолепием, но она рабыня, привезенная с русских земель, где была также без рода и племени. Но даже у таких великих, коей себя мнила Хюррем-султан, случаются неприятности, которые приводят в затруднительное положение. И именно такое произошло со всемогущей женой падишаха. Очередная жажда завоеваний, проснувшаяся в султане, вновь отнесла его далеко от дворца, поэтому стоило ожидать очередных выпадов от врагов. Если бы Шах-султан не переняла на свою сторону младшую дочь султана, как ей казалось, хоть девчонка и имела скверный характер и очень острый язык, стороны не меняла, теперь уже желая защищаться самостоятельно, а не прятаться в Манисе. Бороться с Шах-и-Хубан было довольно сложно, она превосходила всех предыдущих недругов, однако с подросшей дочерью своего мужа было сложнее в несколько раз. Если Шах-султан или Хатидже можно было хоть как-то попробовать поставить на место, то тут же вмешивалась Джихан, которую уже ничем не заткнешь, потому что дочь великого и могучего султана Сулеймана, которая, как и Михримах мнила себя выше всех. Связываться с девчонкой было невыгодно со всех сторон, случись с ней что-то, спрашивать будут с Хюррем, как с главы султанского гарема и как с той, кто должен присматривать за детьми. За всеми детьми падишаха, не выделяя кого-то.
Неприятная ситуация возникла в гареме, благо об этом никто не донес до повелителя. Хюррем не могла выплатить жалование даже простым наложницам, не говоря уже о фаворитках. Девушки таким поворотом были не очень довольны, но перемолчали, не озвучивая недовольства вслух. Однако прошёл месяц, прошла неделя нового месяца, но жалования никто не видел. Хорошо было лишь тем, кто тайком служил младшей из Госпожей, которым она платила из своих средств, коих было достаточно. Когда поползли слухи, что Хюррем плоха и главой гарема неплохо было бы видеть именно Джихан-султан, девушка повысила плату. От неё деньги были регулярны, никаких задержек и урезаний в численности. Понимая, что на этом можно разразить бунт, султанша накинула ещё пару монет, чтобы в определенный момент девушки все-таки подали голос. Бунт, который толком и не состоялся, подавил Сюмбюль, умело заткнув девиц, уверяя, что деньги будут, но если они и дальше продолжат восставать, то могут забыть не только о жаловании, но и жизни во дворце, в целом. Хюррем понимала, что её положение не самое радужное и под уговорами своего верного слуги решилась на то, чтобы занять деньги. Ага нахваливал одну ростовщицу, поэтому ту в ближайшее время доставили во дворец. Это не могло остаться незамеченным, поскольку теперь за всем дворцом следил человек Шах-султан. Все действия Хюррем-султан тут же доносились ей, но когда происходило что-то стремительное, что следовало бы задержать до приезда Госпожи, то всё доносилось до приближенной племянницы, пока во дворец Шах-султан спешил гонец. Именно так произошло и в этот раз, поскольку ростовщица надолго не задержалась в покоях главы гарема, а остановить её нужно было любым способом.
— С каких пор к ней наведывается тень Шах-и-Хубан? — Дерья скривилась в лице, наблюдая за тем, как из комнаты напротив весьма быстро удалились две тёмные фигуры. Ей всё больше не нравилось такое положение дел, поскольку встречи выходили регулярными, хоть и деловыми.
— О, довольно частый гость, — отозвалась Ясмин, отпивая чай, негромко посмеиваясь, — Она объясняет это общим делом, всё-таки в Топкапы доверенное лицо среди знати именно Джихан-султан, из тех, кому может доверять Шах-султан.
— Сомневаюсь, что Шах-султан вообще знакома с доверием, — девушка фыркнула, всё ещё не питая доверия к тёте. Как бы та не старалась, а запудрить мозги Дерье той не удавалось. И Дерья-султан очень гордилась этим, стараясь встряхнуть сестру, которая всё больше переступала на сторону Шах. Это буквально заставляло вспыхнуть девушку, которая видела в родственнице одно сплошное лицемерие.
Ростовщицу встретили весьма любезно, она, как и всякая женщина, была польщена столь теплым приемом от самой Хюррем-султан, согласилась дать в долг необходимую сумму и вскоре её поспешили проводить. Сюмбюль остался подле своей Госпожи уверенный, что Фахрие-калфа проводит гостью также быстро и незаметно, как её привели. Уже у парадного выхода служанку окликнули.
— Фахрие-калфа! Там, Шехзаде, — запыхавшись девчонка спешила к приближенной, что-то стараясь сказать о произошедшем, но внятности от неё услышать нельзя было.
— Что с Шехзаде? — сказанное напрочь перебило все мысли и поставленные планы перед женщиной, но из-за того, что служанка внятно ничего могла сказать, буквально задыхаясь от быстрого бега, пришлось бросить гостью, ведь до выхода осталось пройти лишь лестницу. Ракель-хатун дурного ничего не увидела в том, что её уже не проводят, прекрасно понимая, что важнее благополучие Шехзаде, поэтому спокойно следовала прочь, однако дойти до выхода ей было не суждено. За спиной послышались шаги и в последующую секунду все, кто стоял в коридоре, обеспечивая безопасность и порядок, мигом развернулись спинами, заслышав, что идёт младшая дочь повелителя. Женщина была вынуждена остановиться, держась правого края лестницы. Складывалось ощущение, что из этого дворца она уже не выйдет.
— Ракель-хатун? Я помню Вас, Вы приезжали во дворец, когда тут жила Махидевран-султан, какими судьбами на этот раз? — султанша оказалась слишком быстро рядом, находясь на пару ступеней выше. Ростовщице было запрещено говорить о том, зачем она приехала, судорожно подбирала варианты, но так ничего и не произнесла, — Стало быть ноша главы гарема не так легка, раз в долги залезла и Хюррем-султан.
О том, какие отношения складывались внутри великолепного семейства можно было гадать, но услышанная интонация, которая была полна ехидства и усмешки, говорила о том, что все не так гладко, как может казаться. Ракель что-то попыталась высказать, ссылаясь на то, что совсем не в курсе на что и кому данные деньги, но доверия эти слова не внушали.
— Вы ведь еврейка, а хитростью совсем не наделены. Я ждала более оригинального вранья, — девушка усмехнулась, в последующие пару минут Госпоже протягивали письмо, которое она тут же прочитала, разрывая на части, чтобы не оставлять никаких следов, — Впрочем, у Вас есть шанс ещё попытать удачу и проявить больше фантазии. Мерджан-ага, проводи гостью до кареты, она отправляется к Шах-султан во дворец.
Сопротивляться было бесполезно, поэтому женщина последовала к выходу, откланявшись на прощание. Осознавая, что с Хюррем-султан дела идут не так хорошо, как с Махидевран, еврейка несколько раз прокляла тот момент, когда согласилась дать в долг, ей не нравилось положение дел. Однако Хасеки была более менее спокойна, будучи уверенной, что ещё чуть-чуть и все жалования она раздаст, успокоит гарем и на этом вся история закончится.
От скуки и недовольства девушки в гареме чего только не придумывали, чтобы себя завлечь и при этом ничего не делать. Конечно, получали за это нагоняй, но за бесплатно работать никто не хотел. Их кормили обещаниями, никаких денег от Хюррем никто не видел, что очень не нравилось даже тем, кто жил на этажах фавориток. Но развлечение нашло само себя. Одна из девушек нашла на постели письмо, которое после прочтения она передала по кругу всем, кто был рядом. Позже письмо одна из особо смелых решила зачитать в слух. Все сошлись во мнении, что это Бали-бей написал ответ Михримах-султан. Смех длился недолго, явилась луноликая Госпожа, гневно поглядывая на каждую из присутствующих. Письмо появившееся из воздуха знатно рассердило султаншу, но опозориться на весь гарем она никак не могла.
— Госпожа, я тут не причем, кто-то подбросил на мою кровать, — отозвалась девушка, глядя в пол.
— Эсмахан, — негромко произнесла Михримах, понимая, что только она могла быть способна на такую подлость. Дитя двух небесных тел настолько была обозлена на двоюродную сестру, что не видела никого другого виновного в данном. Поэтому быстро пустила слух о том, что письмо написано именно Эсмахан-султан, ведь её всерьёз собирались выдавать замуж за Малкочоглу. Тем же часом Михримах заявилась в покои к родственнице. Визит был сюрпризом. Пусть и наигранным, но всё же.
— Как горько быть отвергнутой. Раньше знала я одна, а теперь все узнали, — Эсмахан победно улыбнулась, но улыбка была преждевременной. Михримах осадила родственницу, втаптывая в самую землю. Михримах была остра на язык и могла за себя постоять, разбив родственницу парой колких фраз. Эсмахан была не таким сильным соперником, все её ходы выходили девушке же боком.
— Это ведь о тебе и Малкочоглу ходили разные слухи. Вас даже собирались поженить, — слова били неприятно, Эсмахан боролась с желанием разрыдаться, ибо план её с крахом провалился и все его осколки посыпались на неё саму, больно впиваясь в самое сердце. Данный разговор был финалом всех их непростых отношений. Перебросившись «любезностями» девушки разошлись по разные стороны: Михримах в свой дворец, Эсмахан к своей кровати, чувствуя как её разъедает обида. Провал был масштабным, позор неминуем. Однако многих смутил тот факт, что Эсмахан-султан писала письмо, по сути занятому человеку, которому пророчили свадьбу, но это сыграло лишь на руку Михримах, которая уже в данное мероприятие не верила, но очень ловко очернила с помощью этого сестру ещё больше. Она вполне серьёзно намеревалась отвоевывать хранителя покоев у чужестранки, не веря ни в какие возможные чувства между ними. Впрочем, те только крепли с каждой новой разлукой, но Михримах верила, что стоит убрать Ясмин с глаз долой, то и из сердца вон. Разобравшись с одной соперницей, она планировала идти на другую, но тут уже стоило быть аккуратной, чтобы не как в прошлый раз, вмешается ненавистная сестра и план может рухнуть. Однако планы рушились у её матери, складываясь, как карточные домики при малейшем дуновении ветра. Золото, которое должны были доставить от еврейки-ростовщицы похитили, причем спасти его не смог даже верный слуга Хасеки, который хоть и извинялся тысячу раз, клонясь в ноги, облегчения не приносил. Ситуация складывалась патовая, иначе не опишешь. Жалование выплатить было невозможно, появился немалый долг и куча мелких проблем, которые нельзя было решить так запросто, требовалось время, которого именно сейчас не хватало, как воздуха. Госпожа отказывалась верить в то, что разбойники напали сами по себе. Ей всё-таки казалось, что это были нанятые люди, хорошо знающие что и куда везут. Однако евнух уверил её, что всё это было так натурально, да откуда кому-то знать о проблемах Хюррем-султан, ведь девушек очень умело затыкали и пытались задобрить. Пока это выходило, но надолго ли хватит? Хюррем велела сдерживать любые стычки, предотвращать всякие конфликты и уж тем более какие-то волнения. Нужно было не допустить протестов и уж тем более бунта, поэтому Госпожа решается на ещё один отчаянный шаг и планирует занять повторно.
Не менее отчаянные шаги предпринимала Хатидже-султан, которая хоть и сняла траурное платье, траур от себя не отпустила. Жажда мести её не отпускала, а те отчаянные глотки, которые были выражены в разных досаждениях Хюррем, были не столь сильными, чтобы утолить удушающее чувство. Мелочные шалости, которые работали намного быстрее и действеннее, чем более сложные махинации Шах-султан, хоть и вызывали улыбку у Хатидже-султан, но не были столь разрушительны, как хотелось бы. Ещё больше тревоги вызывали новые «увлечения» Госпожи. Она всерьёз начала верить в предсказания, причем намного сильнее, чем раньше, будто от того, что пошепчет гадалка над водой и правда зависит вся дальнейшая судьба. Помимо этого проводила разного рода обряды, призывала духов и прочие весьма неоднозначные вещи. Свои опасения высказала Гюльфем, когда в очередной раз учуяла от Госпожи запах свечей, по доброте душевной, поделилась своей тревогой с Дерьей-султан, которая наблюдая за тем, как тётушка творит что-то непонятное, приглашая к себе всё более и более сомнительных личностей. Апогеем данного стало то, что очередная провидица пришла по просьбе отыскать с помощью духов могилу Ибрагима. Дерья относилась ко всей этой теме несколько скептично, если не с боязнью. Девушка верила в предсказания по звездам, верила в астрологию и все, то что было связано с небом, но черная магия её никак не привлекала, даже пугала. Колдовство — это грех, который жестоко карается, а Хатидже совсем обезумела. Она даже не пыталась бороться за то, чтобы выйти из этого губительного состояния, опускаясь не просто на дно, а втаптывая саму себя в землю. Её не интересовало ничто так сильно, как месть, даже собственные дети не держали её в равновесии. И это очень сильно пугало окружение султанши, которое всячески пыталось вытянуть Госпожу из мрака, но она сама того не желала, по всей видимости, и не помогала, а лишь усугубляла положение, утягивая всех за собой. Продолжаться вечно так не могло, тем более, что странности уже переходили во что-то большее и могли стать чем-то постоянным, а этого не хотелось.
— Если о её, так называемых, увлечениях станет известно Хюррем, которая точно решит донести это повелителю, то Хатидже-султан объявят сумасшедшей, — Дерья нисколько не сомневалась в том, что именно так и будет, если не вмешаться сейчас. Повелитель пожалел её ссылкой, когда она была безумна от траура и только-только ушедшего в мир иной мужа, но прошло время, а лучше не становилось.
— Всё верно, Госпожа. Но ни я, ни Вы ничего не можем сделать. Хатидже-султан ничего не хочет слушать, помешалась на всём этом, — Гюльфем с сожалением развела руками, поскольку неоднократно пыталась как-то вразумить вдову, но всё было без толку, а Шах-султан Хатидже не слушала, как бы та не пыталась. Все попытки заканчивались ссорами, которые приводили к тому, что сёстры между собой не говорили. Нужен был кто-то иной, кого султанша послушала бы. Таким человеком была Валиде, султан или Ибрагим, но никто из этой тройки в данный момент помочь не мог.
— Я напишу матушке. Возможно, что хотя бы её она услышит и хоть как-то придёт в себя, — отозвалась Дерья, понимая, что только на её родительницу можно положиться и понадеяться, что она встряхнет Хатидже, как-то вернет её в былое состояние.
— Это очень хороший вариант, Бейхан-султан точно сможет помочь, — наложница повелителя так и просияла, потому что в Бейхан была уверена, как ни в ком другом, она точно могла бы найти подход к Госпоже. Но пока султанша приедет, нужно было как-то ограничить посещение гадалок и иных личностей, чтобы постоянные и «удивительные» гости наведывались, как можно реже, не привлекли ненужного внимания. С этим было труднее, поскольку Хатидже-султан и слышать ничего не хотела, уверяла, что благодаря данным людям найдёт могилу своего мужа, сможет отомстить за его смерть и вообще, только так она обретет душевный покой. Всё это было крайне страшно слышать и видеть, потому что Госпожа стала нервозной ещё больше, буквально зверела, когда речь заходила о том, что таким способом могилу мужа ей не найти и что многие из тех, кого она считает колдунами и предсказателями — это могут быть шарлатаны, которые за пару золотых монет наговорят столько всего, что человек просто желает слышать и не более того. Но ничто не убеждало султаншу, которая запиралась в своих покоях и выполняла обряды, желая найти могилу покойного Ибрагима. Описывая все подробности происходящего матери, Дерья надеялась, что её родительница приедет, как можно скорее, но при этом девушка понимала, что это может быть чревато и тем, что Бейхан-султан соберется увезти Дерью с собой. Это огорчало, но при этом Госпожа надеялась, что матушка сможет выслушать её и оставит в столице, потому что жить в ссылке желания не было, тем более, что теперь ей было с чем сравнить. Султанша несколько раз оглядела письмо, понимая, что призыв о помощи может выйти ей боком. Если Хатидже вдруг надумают увести, то Дерью не оставят, потому что именно под надзором тёти она находилась, хоть тот был условно. Внутри девушки началась борьба ангела и демона, каждый из которых навязчиво шептал своё. Потирая руки, Госпожа не знала куда себя деть, потому что мысли мешались и не позволяли думать о чём-то другом, кроме написанного письма. Отправлять или нет, сжечь или нет, а самое главное, помочь таким образом Хатидже-султан или оставить всё, как есть. Она ведь не совсем уж и нуждалась в помощи, все эти мистики и предсказатели — это её осознанный выбор, который она сделала сама, хоть и под давлением определенных событий. Дерья скиталась из одной стороны в другую, не зная, как правильно поступить. Её буквально что-то ударило изнутри, подсказав о том, что Мустафа сделал бы всё, чтобы отвести беду от своей семьи, а сейчас эта беда пожирает их тётю. Всё эти размышления, крепко сплетенные с Шехзаде, ударили её по голове уже в постели, когда девушка намеревалась заснуть. Подняться с кровати ей было не суждено, поэтому она постаралась отмести нависшие проблемы в сторону, чтобы заснуть. Однако во сне назойливый внутренний голос твердил всё о том же, что стоит последовать примеру Мустафы. То ли тоска по Шехзаде, то ли что-то ещё, но именно под давлением образа старшего сына султана ей удалось заснуть.
По собственному примеру добродеятеля действовала Шах-султан. Подобно своему племяннику она как бы желала принести благо своей семье. Подливая масло в огонь, подпитывая бунтующих девиц небольшими суммами, женщина порождала всё новые и новые волнения в гареме. Через Нигяр, которая была засланной на территорию врага, получалось незаметно и тихо проворачивать свои дела. К Нигяр особым доверием не прониклась Джихан-султан, старалась держаться от неё отстранённо и все свои махинации проворачивала с помощью своих людей, имея абсолютное предубеждение насчет калфы. Ей было намного проще действовать самой, а не совместно с тётей, причём о подпитке с противоположной стороны ни одна из султанш не догадывалась, считая недовольство девушек своей заслугой. Однако долго это продолжаться не могло и до дочери падишаха дошло то, что Шах-султан подпитывает девиц со своей стороны. Это вызвало крайне неоднозначную реакцию у Джихан, которая не совсем поняла к чему были эти действия со стороны родственницы. Что-то неприятно кольнуло внутри и от этого развилась мысль весьма скверная. Из-за этого дыхание предательски участилось и девушка попятилась назад, упираясь в изголовье дивана.
— Это такой своеобразный вызов? — шумно выдыхая Госпожа перевела взгляд с девушки, которая принесла данную новость, на Ясмин, которая хлопала глазами. Служанка развела руками, потому что ответ не предусматривался на данный вопрос. Складывалось ощущение, что тётушка копирует действия своей племянницы, либо же наоборот. Ясмин выдвинула пару теорий, что подобное действие вполне понятно, поскольку Шах-султан в коалиции против Хюррем и дабы поднять бунт, она растрясает гарем, чтобы свергнуть Хасеки с той вершины, на которую та взобралась. Но это не утешило, а как-то разозлило ещё больше, что в порыве гнева небольшой стол, на котором стояли и чай, и сладости, и какие-то фрукты был опрокинут так, что посуда тут же раскрошилась вдребезги, а всё остальное покатилось по разным углам, заставляя девушку судорожно втягивать воздух через нос. В этот момент дверь отворилась, после нескольких стуков. Увиденное заставило Дерью слегка напрячься, она тут же подозвала служанок, чтобы те немедленно всё убрали. Данное действие поставило Джихан-султан в крайне неловкое положение перед сестрой, пришлось всё рассказать ей, заламывая пальцы.
— Не хрусти пальцами, это некрасиво, — отозвалась султанша, закатывая глаза на все сказанное.
— Тебя волнует только это? Серьёзно?! — это моментально вывело Госпожу ещё больше из себя, последнее слово она буквально выкрикнула, гневно глядя на сестру.
— Да, серьёзно, а чего ты ожидала? Ты постоянно носишься с человеком, который верно служил ей столько лет! Ты сама всё слышала тогда в коридоре! Он не хотел от неё уходить, а она сказала, что он в любой момент может приехать к ней, что он остается её ушами и глазами! Ты правда такая глупая или прикидываешься? — ничего удивительного Дерья не услышала и выдала всё, как есть. Вернее, какой ей казалась данная реальность. Не от большого уважения слуга Шах-султан так часто мелькал рядом с младшей из дочерей падишаха, — Да это скорее всего её очередной приказ, не будь дурой! Чего ты себе там надумала?!
В этот момент Ясмин-хатун предательски хихикнула, вспоминая очень осторожные разговоры подруги, в отношении того, что её напрягает привязанность Мерджана к Шах-султан, причём звучало это не совсем с той интонацией, с которой обычно говорила Госпожа. Султанша как будто ревновала, когда говорила об этом,
— Не вздумай даже думать об этом! — прекрасно понимая почему венецианка засмеялась, Дерья напрягалась ещё больше, сверля сестру глазами.
— Я ни о чём и не думаю! Я пытаюсь понять почему она начала это делать! — назревала очередная разборка, которая снова закончилась бы тем, что между сёстрами проляжет очередная цепь гор со снегом и лютым холодом.
— Шах-султан совсем не глупая женщина, совсем неудивительно, что она додумалась до той же техники, что и Вы, необязательно кому-то что-то было передавать, — вмешалась третья из находящихся в покоях, считая таким образом утихомирить обеих. И в её словах была доля правды, поскольку подпитывать бунтовщиков изнутри — распространенная схема, хоть Джихан-султан отчаянно пыталась приписать её себе, но первооткрывательницей она точно не являлась. Злость и обида мешались воедино, заставляя сжимать кулаки, чтобы не швырнуть на пол ещё что-то. Обида по причине, что её не поставили в известность, злость, что так некрасиво проворачивают дела за спиной, когда с Шах-и-Хубан состоят в союзе.
— Я говорила тебе, но ты не послушала меня. Готовься к войне с любимой тётей, — Дерья-султан усмехнулась, отпивая щербет, ликуя тому, какая она всё-таки смышлёная и как насквозь видит лицемерную родственницу. Ясмин пыталась всячески сменить тему разговора, а когда среди двух султанш ей стало душно, она ловко испарилась в дверях, считая, что на сегодня ей точно достаточно всех этих интриг, которые утомили её только на слух, не хватало ещё быть втянутой во что-то. Откланиваясь, девушка поспешила исчезнуть, однако далеко уйти так и не смогла. К юбке платья что-то прицепилось и она заметила это, когда сделала пару шагов от покоев. Маленький тканевый мешочек с содержимым был быстро отцеплен от бледно-голубого платья и поднят с пола. То, что оказалось внутри удивило девушку не меньше, особенно, если учесть послание. Вместо сада, куда Ясмин-хатун направлялась, она тут же сменила направление и уже у себя могла себе позволить получше разглядеть очень аккуратное кольцо и изучить записку. Это была весьма странная находка, особенно для комнаты Джихан-султан. К ней заходили только слуги и приближенные. Вряд ли кольцо ей подбросила та же Гюльфем или Хатидже, потому что обе были в данном месте очень давно. Исключена была и Шах-султан, и Дерья поскольку проводили всё время во дворце на ипподроме. Да и если бы Дерья-султан хотела, то отдала бы кольцо сама, как подарок, а записка несла определённо романтичный характер. Так казалось Ясмин, которая видела романтику там, где никто не видел. Всё это напоминало жест какого-то тайного поклонника, от чего глаза девушки заблестели, а сердце застучало быстрее. Однако её поспешила приземлить Нурбахар, качая головой на данное предположение. Никаких поклонников у Госпожи мира быть не может, потому что в отличии от своей старшей сестры, девушка ни разу не была замечена с кем-то, а от замужества откровенно бежала, причем вполне реально, раз чуть не сиганула в вечный покой моря. И сказанное ещё больше подтолкнуло на то, что поклонник как раз-таки есть.
— Ты ведь сказала, что замужество её чуть не погубило? Она ведь почти утопилась? — поджимая губы, Ясмин боялась говорить свое предположение громко, но это было единственное, о чем она сейчас думала.
— Всё, верно, спасли же, — служанка покорно кивнула, не отрекаясь от своих слов, но ход мыслей уловить не могла.
— А кто спас? Кто с ней последнее время плечом к плечу? Кто вчера заходил поздно вечером? — потирая руки в заговорщеском жесте, девушка была готова пищать от того, как она рассекретила тайного воздыхателя, но Нурбахар-хатун лишь нахмурилась, ибо ей ход мыслей венецианки совсем не нравился.
— Хотите сказать, что это…— она не договорила, потирая лоб, поскольку отказывалась в такое верить, а произносить в слух, откровенно говоря, боялась.
— Да! Это он! Мерджан-ага! — у Ясмин был полный план, как он и в какой момент мог подкинуть кольцо, — Он пришёл без четверти одиннадцать, мы допивали чай. Я сидела к нему лицом и видела, как он вручил ей письмо, перебросился парой фраз, поклонился и пошёл к выходу. Он шёл спиной назад, держа руки за спиной. Ближе к двери освещения не было и скорее всего он бросил это прям там. Это же очевидно!
— Тогда почему, когда мы выходили, то ничего не видели? Я заходила за Вами и ничего не видела. Почему оно прицепилось только сегодня? — это были очень хорошие вопросы, но Ясмин не желала, чтобы её теорию кто-то ставил под сомнение, поэтому сослалась на то, что мешочек очень невзрачный, поэтому не обратили внимания, а потом сдвинули в сторону предмет, когда уходили, ведь к гладким шелковым халатам мешочек не мог прицепиться, а к расшитой юбке платья дневного обихода — вполне. Это не были очень сильные аргументы, но, с какой-то стороны, всё сказанной и романтизированное Ясмин, имело место на то, чтобы существовать, вопрос лишь в том: насколько долго?
— Если это и правда он, то сильно рискует, — отозвалась Нурбахар, опуская глаза, потому что прекрасно понимала, что если данное всплывет, то не сносить главе всех слуг головы, да и не очень-то это было на него похоже. Однако её собеседницу данная тема не так пугала, сколько радовала, потому что всё это напоминало какой-то сахарный роман, которые девушка любила намного больше, чем какие-то мемуары.
Тревога пропитывала материнское сердце Бейхан-султан, которая получив письмо, тут же бросилась собираться в дорогу, понимая, что Хатидже сходит с ума, если уже не сошла, а около неё и её дочь, и племянники, которые не по своей воле наблюдают страдания матери. Аналогично переживала и Махидевран, только за своего единственного сына. Мустафа с головой уходил в свои деловые вопросы, всё реже и реже уделяя время не только фавориткам, которых никак не прибавлялось, но и полностью игнорируя всех остальных. Конечно, Махидевран-султан пыталась как-то разузнать причину таких действий, но сын очень изящно уходил от ответа, прикрываясь делами. Подсказку дала Фидан-калфа, которая разглядела во взгляде Шехзаде тоску.
— Ты думаешь он скучает? Но кто это может быть? Кто мог так сильно очаровать моего сына? — султанша задумчиво потерла виски, расхаживая по своим покоям. Данная новость её не удивила, хотелось знать, кто тронул сердце наследника. Меньше всего хотелось бы, чтобы этим человеком была венецианка, которая с завидной частотой приезжала к сыну. Но именно её имя Фидан и произнесла, закусывая губы. Это совсем не нравилось Махидевран-султан, поскольку гостья хоть и была вполне себе хороша собой, но она была иностранкой, чужой веры, да ещё и с ребенком. В общем, как деловой партнёр она была ничего, но не более того.
— Это всего лишь моё предположение, Госпожа, возможно в сердце нашего Шехзаде сидит совсем другая девушка, — калфа поспешила успокоить султаншу, не очень желая, чтобы та начала нервничать и накручивать себя.
— Нет, такое состояние у него началось намного раньше, — женщина отрицательно качнула головой, припоминая, что сын стал весьма замкнутым после приезда Хатидже-султан, когда ту повелитель буквально выслал из столицы. Неужели резкий отъезд тети и всего её сопровождения так сильно отразилось на Мустафе? Это было странно, если данное действительно так, поскольку сын мог расстроиться, но не так сильно уходил бы в себя. Махидевран оставалось лишь гадать, потому что Мустафа не признавался, как и его вечный спутник. Несколько раз женщина пыталась добиться чего-то от Ташлыджалы, но тот упрямо молчал, отвечая, что Шехзаде просто занят делами, которые даются ему не так легко, как хотелось бы. В это она верила не охотно, однако прекрасно знала, как важно Мустафе всё доводить до конца, как необходимо вести все вверенные отцом дела не просто хорошо, а отлично, чтобы тот не сомневался в своём старшем сыне. Поэтому новый проект должен был порадовать повелителя. Сложившаяся ситуация заставила Мустафу посмотреть в сторону верфей в Алании. Он весьма доходчиво и точно прописал план, озвучил его Яхье-бею, считая что данная разработка придётся отцу по нраву. Он пишет письмо, где спрашивает разрешение, всё-таки не хотелось в очередной раз ощущать себя нерадивым наследником, который не считается с мнением великого родителя. Он был уверен, что отец даст добро, ведь это делается не для того, чтобы поднять Мустафу в глазах отца, вернуть былое расположение родителя, всё это во благо народа, государства, которое их потомки создавали и передавали из поколения в поколение. Однако сам того не ведая, наследник вступил в борьбу с Рустемом, который письмо перехватил, о чём Шехзаде, конечно же, не догадывался. На самом деле, Рустем — это прямое олицетворение Хюррем-султан, с которой борьба велась уже многие годы. Она подсылала кого-то, чтобы нейтрализовать противника чужими руками, дабы не попасться на глаза повелителя, не лишиться его милости, любви, детей и власти. Тягаться с женщиной дело крайне неблагородное, даже, если эта женщина Хюррем, поэтому в данном случае Мустафа тоже имел и руки, и глаза в лице младшей сестры, хоть и не горел желанием втягивать Джихан во всё это или как-то обсуждать её или свои отношения с женой отца, однако это не стеснялась делать Махидевран-султан, хоть и не при сыне, но она очень явно подпитывала девушку. В определенных случаях, Мустафа был рад, что в последнее время сестра не мелькала в его дворце, иначе мать точно надоумила её на какую-нибудь гадость, а та непременно согласилась бы на неё, желая помочь таким образом брату.
Человек всегда склонен помочь другому человеку, когда это ему ничего не стоит. Поэтому Бейхан-султан спешила помочь своей сестре, как в определенные моменты, на помощь к Мустафе спешила его младшая сестра. Бейхан переживала за Хатидже, поскольку та с самого детства, хоть и была старшей, являлась самой ранимой, слишком восприимчивой и нежной, как цветок. И сейчас этому надломленному соцветию нужно было помочь пустить корни и зацвести вновь. Но вдова Ибрагима наотрез отказалась куда-либо уезжать, как бы её не пытались уговорить. Султанша постоянно повторяла, что никуда не поедет и не покинет столицу, да и вообще отберёт свой дворец обратно, вернёт всё своё себе. Сначала все было в более менее спокойном тоне, но позднее, Хатидже не смогла себя сдерживать, громко отрицая любую помощь, которую ей предлагали. Все вновь завершилось истерикой, полной слез и причитаний по мужу. Бессильна была даже Бейхан, которая всегда могла найти подход к сестре, но в данном случае Госпожа опускала руки, понимая, что она никак не способна повлиять на ситуацию. У неё не было желания ещё больше ссориться с сестрой, как и не было желания оставлять свою дочь в столице. Бейхан, завидя состояние сестры и очень хорошо учуивая настроения, которые веют из дворца, решила увести дочь подальше от очередных разборок, которые непременно закончатся чем-то ужасным, точно прольётся чья-то кровь и ей, как матери, меньше всего хотелось бы, чтобы именно её дочь была в этом как-то замешана. Госпоже вообще не нравилось то, что её Дерья, которая ближе всех была к матери, была её опорой и поддержкой, теперь ошивалась в столице. К детям своего брата она относилась одинаково, причём не выделяла тех, кто рождён от Хасеки, а кто иной женщины. И ко всем у неё было нейтральное отношение, если не легкое безразличие. Повелитель не пощадил её детей, не оказал им милость расти в любви отца, а покойный любил своих чад, почему же она должна испытывать что-то к его отпрыскам? Поэтому никакие уговоры и мольбы о том, что Дерья-султан желает остаться ещё на чуть-чуть рядом с сестрой, которая ей так близка, никак не работали.
— Мы едем домой! — сурово отрезала женщина, сверкая своими карими глазами, как бы завершая данную тему. Если дочь не увезти сейчас, то потом может быть поздно и неизвестно во что она вляпается, как сильно будет причастна к какому-нибудь мрачному делу и что её будет ожидать после этого. Данная новость буквально ломает девушку изнутри, поскольку мать без компромиссов велит собирать все вещи и немедленно их укладывать, уедут они, как можно скорее. Бейхан-султан могла казаться доброжелательной и робкой, однако за её легкостью и некой невзрачностью скрывалась сила воли, какой можно было позавидовать, стойкость и решительность, которыми обладал не всякий. Поэтому ни о каком прощание с сестрой речи не шло, Госпожа, как ураган носилась по дворцу, требуя поторопиться, а Дерья лишь глотала обиду, не позволяя себе пролить слезы при родительнице. Её же призыв о помощи вышел ей же боком, как она и полагала, Хатидже-султан заперлась в своих покоях и не желала никого видеть, ей никто не сможет приказать из тех, кто находится во дворце, а вот Дерья-султан вынуждена подчиняться воле своей матушки. Идти против единственной родительницы она не сможет, мама — это не тот человек, с которым она могла затеять борьбу. Шах-султан, Хюррем, даже Джихан, со своими неоднозначными взглядами в сторону слуги, была достойна борьбы за возвращение в реальность, но не Бейхан-султан. Дерья подчинялась матери всецело и не могла перечить, а если и делала это, то потом корила себя и молила родительницу о прощении. Но данная ситуация не позволила пререкаться или как-то пытаться отстоять свою позицию, мама всё решила — они покидают столицу.
Подобные отношения складывались между Хасеки и луноликой Госпожой, поскольку для Хюррем её дочь была дополнительными ушами и глазами, ибо имела вход в гарем, имела там влияние и возвышалась над всеми, уступая лишь своей матушке. Михримах искренне желала быть полезной своей матери. Было ли это желание просто желанием, просто помогать своей родительнице, испытывая к ней уважение и безграничную любовь или же это было то желание, которое должно было возвысить дочь, не позволить ей всё ещё быть разочарованием, ведь матушка так желала сына. Конечно, многие поступки юной Госпожи были не настолько хорошо продуманы, многие её ходы на условной шахматной доске, именуемой дворец Топкапы, были лишены изящества, поскольку девушка ещё слишком юна, не имела того опыта, что был у её матушки. Но Михримах-султан прекрасно осознавала кем является и кто её родители, а промывка мозгов от Хюррем-султан, срабатывала настолько ладно, что девушка слушалась лишь свою великолепную мать, не считаясь мнением с тётушками, которые всячески пытались завладеть её доверием, но всё было тщетно.
— Михримах, ты должна видеть то, чего я не вижу. Слышать то, чего я не слышу. И говорить то, чего я смогу сказать! — Хюррем произносит это словно вербует дочь, заглядывая через её серые глаза в самую душу, — Пора уже доказать свою преданность династии! Преданность выше любви, Михримах.
— Но, мама, династия — это ведь…— Госпожа только хотела договорить, как мать остановила ей одним жестом, выставленной вперед ладони.
— Династия — это твой отец и твои братья, Михримах. Запомни это. И никогда не смей их предавать, — тут же отзывается Хюррем, считая, что именно эти люди являются её семьёй и за них она порвет любого. Для юной Госпожи эти слова стали суровой действительностью, ведь мать четко дала ей понять, что любовь — это не первопричина, преданность — вот, что по достоинству нужно ценить в своем окружении. Рыжеволосая Госпожа была всецело предана своему мужу на этом воспитывала и своих детей. Это младшая дочь падишаха пусть питает надежды, что брак по любви её как-то спасёт, хотя, конечно, спасёт, если она уедет из столицы за мужем, куда-нибудь очень далеко. Но пока такого счастья не предвиделось, напротив, девушка разъяренно шагала по коридору, желая прояснить столь вопиющую ситуацию. Шах-султан явилась в гарем и принялась раздавать деньги, уже открыто, не жалея своих сбережений, наложницы пищали от радости, принимая долгожданное жалование, которое им выдали со всеми причитающимися издержками. Служанка, которая донесла об этом, была в прямом смысле слова, отшвырнута в сторону, а те, что шли следом едва поспевали за тёмным пятном, которое двигалось со скоростью звука. Ей очень сильно хотелось посмотреть в глаза тетушки, но она успела лишь поймать взгляд её верного слуги. Она могла бы закрыть глаза на то, что он ни разу не обмолвился о том, что Шах-султан также сеет волнения внутри гарема, но данное игнорировать было никак нельзя.
— Что это всё значит, Мерджан?! — каким-то чудом Госпожа затормозила в паре сантиметров, не столкнувшись со служащим, чем заставила его делать шаг назад, склоняя голову. Однако, он успел уловить гнев в голубых глазах младшей из сестер. Вопрос застает врасплох, слов просто так подобрать не удается, поэтому пауза затягивается на более длительный срок, чем он мог предполагать, — Почему Шах-султан явилась во дворец и ведет себя так вольно, будто не знает порядков?!
Впереди послышались шаги, не хотелось, чтобы данный диалог мог быть кому-то интересен, поэтому резким движением первая попавшаяся дверь пихается в сторону и отворяется, в покои заходят друг за другом две тёмные фигуры, оглядываясь по сторонам, а девушки остаются стоять у входа. Спешащий к своей Госпоже Сюмбюль-ага успевает запечатлеть данную картину, изумленно прикрывая рот рукой.
— Аллах-аллах, что они там задумали? — он озирается по сторонам, не желая привлечь лишнего внимания, надумывая как бы отогнать служанок Госпожи, чтобы ему никто не мешал подслушать. И пока евнух думал, перебирая варианты, Джихан-султан не особо церемонилась в подборе слов. Её буквально выворачивало от злости, которую было крайне трудно сдержать, а уж тем более объяснить, если бы у неё это потребовали.
— Как ты мог?! — вопрос прозвучал настолько громко, что на пару секунд заложило уши, а девушки за дверью вздрогнули, — Как ты мог умолчать о том, что планирует Шах-султан?! Почему ты ничего мне не сказал?!
Уже после пояснения стало более менее понятно, что от него хотят, но всё-таки Мерджан не мог знать о том, что сделает Шах-султан и в какой момент, потому что был оторван от неё, что его несомненно терзало и душило. И данный диалог мог ему помочь, вернуть к Госпоже, если правильно донести свою мысль Джихан-султан, уж кто-кто, а эта девчонка имела определенное влияние на своего отца, как и любая любимая дочь своего родителя, а в её случае была привилегия в том, что она младшая и рано лишилась матери. Если правильно преподнести свою просьбу, на которую он никак не мог осмелиться, но сейчас видел последний шанс, который необходим, как утопающему воздух. Какая ирония, что с данным сравнением оба были очень хорошо знакомы.
— Прошу простить мою неосведомленность, но я никак не мог знать о планах Шах-султан, поскольку постоянно нахожусь во дворце, — слова должны были вразумить султаншу, как бы давая ей понять, что вины его тут нет, но всё можно исправить, — Из-за решения повелителя, что моя служба теперь здесь, я почти ничего не знаю о планах Госпожи. Но. Если Вы желаете, я бы мог как-то это исправить.
Сказанное более менее утешает, но не дает полного спокойствия. Напряжение всё ещё висит в воздухе, накаляя обстановку в небольшой комнате. Распрямляя спину и немного вытянув шею, Госпожа внимательно выслушивает, а потом голова немного наклоняется в бок, а бровь выгибается.
— Что ты имеешь ввиду? — кончено, Мерджан не присягал ей на верность и подобное поведение в отношении него было не совсем уместно. Но было одно «но», которое и заставило её взбеситься за пару секунд — последние выходы из собственных покоев сопровождались именно его компанией, письма от родителя приносил тоже он, а всё по той причине, что как-то проводив Шах-и-Хубан, они как-то непроизвольно задержались, оговаривая какой-то её план, в который Госпожа просвятила обоих. С тех пор как-то и повелось, что многие нюансы глава слуг был вынужден обсуждать именно с этакой заменой Госпожи. Младшая дочь повелителя всё ещё вызывала неоднозначную оценку. Если Михримах-султан ему не нравилась своими выпадами в сторону Шах-султан, то Джихан была персонажем весьма непонятным. Она, вроде как, была в коалиции против Хюррем-султан и всей её свиты, но при этом была как-то и сама по себе. Её многие сравнивали с Шах-султан, уверяя, что племянница переняла очень многое от своей тёти, но сравнивать их было невозможно, потому что для него Шах-султан — это подобие бога на земле. А племянница была подобием Госпожи, имея похожий чем-то похожий характер, возможно, что даже внешне что-то между ними сходилось, но Мерджан этого не видел, потому что для него не было чего-то прям очень схожего, если только темные волосы, да и только.
— Я мог бы вернуться на службу к Шах-султан, тем самым Вы бы снова были в курсе всех её планов, — это было очень заманчивое предложение, от которого было бы глупо отказываться. Тётушки бы точно нашли другого человека на место Мерджана, не менее верного и достойного, возможно, что не так быстро, но нашли. Тем более, что Джихан вполне явно рвалась до власти, желала оказаться во главе гарема, а сейчас ей мешает Шах-султан.
— Нет! Ты останешься служить здесь, — произносится это слишком резко и весьма громко, заставляя моментально агу опустить глаза. Такой порыв был для неё самой неожидан, но виду Джихан старается не подавать, выравнивая голос, — Раз тебе вверили данный пост, значит, так надо. Оспаривать волю нашего великого падишаха никто не имеет право!
План провалился и больше пытаться он не решился, поскольку это точно ни к чему не приведет, а ещё больше разгневает Джихан-султан. В её глазах и без того блеснул голубой огонёк, который по слухам ничего хорошего в себе не нес, поэтому стоило смириться с уготованной ему судьбой. Конечно, он не особо верил в то, что волю повелителя никто не может оспаривать, просто в данный момент Джихан этого не хотела, по неизвестным ему причинам, но вполне могла, вопрос лишь в том: как удачно? Но это уже совсем его не касалось, хотя узнать причину такого вот резкого и весьма громкого поведения всё-таки хотелось.
Как многие считаю, в борьбе всегда побеждает сильнейший. Ошибочно считать, что сила — это хорошо натренированное тело, мышечная масса, знания борьбы и умение применять те или иные приемы. Покойный Ибрагим был прав, когда сказал Шах-султан, что оружие мужчин всегда на виду. Женщины же могли не сходить до рукоприкладства, что, в принципе, считалось неприемлемым, но имело место быть, конечно же. Тут нужна была хитрость, изворотливость, умение отстоять себя без применения силы. И нужно отметить, что всем гаремным змеям это очень хорошо удавалось. Иначе обитательниц Топкапы было не назвать, вполне реально, это можно было считать даже комплиментом. Правда, к некоторым личностям это было едва возможно применить. Вышагивая по саду, Ясмин шла под руку с Эсмахан. Последняя явилась во дворец с новостью, что Дерья-султан покинула столицу совместно с матушкой, но сообщить об этом Джихан не смогла, ибо не застала ту в покоях, поэтому было принято решение зайти в комнату напротив, где девушке всегда были рады. С Ясмин-хатун они не виделись прилично давно и за это время довольно многое успело поменяться, особенно в жизни венецианки. Она рассказывала обо всем, что происходило между ней и Бали-беем, хотя происходило не так уж и много. Они стали довольно близки друг к другу, хранитель покоев доверял девушке, а она ему. Интересы у них, безусловно, были разные, но тем было лучше, противоправные стороны притягивались. Рисовать Малкочоглу, конечно же, не научился, а вот итальянский язык познать успел, выучив некоторые фразы. Он не питал тягу к прекрасному в той мере, как это было у Ибрагима-паши, но то, что ему удавалось узнавать и видеть с помощью его названной невесты, определённо нравилось. В свою очередь, девушка без устали слушала о походах и завоеваниях, если Бали-бей выучил фразы на её родном языке, то он обучил её паре приёмов, которые при каких-то непредвиденных ситуациях могли спасти ей жизни или хоть как-то навредить потенциальному врагу. Проще говоря, эти двое жили в полной идиллии и не знали горя, находясь в обществе друг друга, но до полноценного романа было далеко. Они не позволяли себе лишнего, хотя на касания реагировали не так смущённо, как раньше. Могли обняться, соприкоснуться ладонями или плечами, но не более. Бали-бей боялся, что влюбиться, как в первый раз и потеряет голову, а это было бы не к стати. Ясмин тоже чего-то боялась, но чего объяснить не могла. Возможно, её страх был вызван по отношению к нему, что она может ненароком навредить. Но оба никак эту тему не поднимали и шарахались в сторону, когда зрительный контакт был слишком долгим, а расстояние между ними поразительно быстро сокращалось.
— Я так рада за вас, — отозвалась Эсмахан, когда весь длительный монолог, полный энтузиазма и эйфории, закончился, а Ясмин мечтательно вздыхала, ожидая встречи, ибо поход вновь унёс её неповторимого война в далекий путь. И в словах юной Эсмахан не было фальши, она и правда была рада за свою подругу и несостоявшегося жениха. Однако, ей было горько вспоминать, как её выставила Михримах. Обо всем случившемся она не хотела говорить, боясь, что хатун воспримет все это, как подставу, отреагирует на этот выпад и не захочет больше видеть дочь Шах-султан. Поэтому девушка долго сомневается в том, что это стоит произносить в слух, буквально трясётся внутри от страха, но по итогу решается, когда они уходят из замка, чтобы как-то сменить обстановку. О письме Ясмин ничего не знала, скорее всего, по той причине, что просто держалась подальше от гарема, где можно было наткнуться на Михримах. С Нурбахар они всегда старательно избегали лишних встреч с любыми представителями династии, дабы не попасть в сеть и не быть утянутыми на дно к интригам. Было неприятно, что Эсмахан втянула в это Бали-бея, но ещё неприятнее было услышать, что Госпожа двух небесных тел видит бея своим мужем и собирается за него бороться, если потребуется. И Ясмин понимает, что в случае чего, она тоже будет бороться, поскольку её сердце не меньше султанского тронул хранитель покоев, она не намерена его отпускать, тем более, что расположены они так близко друг к другу.
— Михримах та ещё гадюка, нам вдвоём с ней не справиться. Дерья уехала, — девушка раздосадовано разводит руками.
— Верно. Но есть же её вечная соперница, младшая сестра. С ней она и будет разбираться, если расскажем про письмо, — Ясмин этот план казался очень даже неплохим, борьба двух сестёр за все, что можно, шла в данный момент только на руку, поэтому нужно было, как-то аккуратно донести эту новость. Хотя, по факту, у художницы скопилось три вести, которые непременно стоило рассказать. Конечно, некоторые её расстроят, но некоторые могут и поднять настроение, поэтому следовало скорее выловить Джихан-султан в одном из коридоров, раз на месте ей не сиделось. И задача эта была не самой простой, а бегать по всему дворцу — идея крайне сомнительная, поэтому два божьих создания решили вновь отсидеться в комнате, дожидаясь, когда двери на противоположной стороне хлопнут и хозяйка этакой медной горы окажется у себя. Заговорить с Эсмахан о кольце она не решается, почему-то ей кажется, что данная тема совсем неуместна, вызовет кучу вопросов и дойдёт до ненужных ушей, например, Шах-султан. Хоть, все вокруг и отмечали преданность и безграничное повиновение именно этой женщине, Ясмин почему-то казалось, что последние выходы с Джихан-султан не были лишены всего того же, что приписывали Мерджану-аге в отношении другой Госпожи. Дерья была уверена, что раб влюблён в свою Госпожу, Джихан же уверяла, что это лишь привязанность к той, которой он служит. Эсмахан, как правило, матушку не обсуждала и не осуждала, за что и вызывала уважение у Ясмин, потому что для султанши её мать, какой бы та ни была, являлась в первую очередь мамой, родным человеком, а уже потом всем остальным, что диктовала ей иерархия дворца. Поэтому заводить данную тему было определённо глупо.
— Госпожа вернулась к себе, — в комнату зашла Нурбахар, украдкой оглядывая всех присутствующих, — Но у неё скверное настроение, на визиты она, скорее всего, не настроена.
Это несколько расстраивало, поскольку последующие новости ещё больше разозлят Госпожу, поэтому Ясмин отклоняет идею идти прямо сейчас, стоило подождать, когда борьба эмоций закончится.
Дружба между Хюррем и младшей сестрой её мужа, ставшая соперничеством, все больше превращалась во вражду. И вражда прогрессировала, с каждым новым выпадом в ту или иную сторону. Хюррем-султан не могла позволить, чтобы кто-то начал хозяйничать в гареме, который она так старательно завоевывала. Сначала слухи о том, что в случае ухудшения здоровья вся женская часть дворца отойдёт его младшей дочери, а теперь махинации Шах-султан, которая набирает влияние у наложниц. Деньги потребовали вернуть, а помощь вновь отклонили. Хасеки спешно распродавала свои владения, желая таким образом погасить долги и иметь средства для выплаты. Ситуация, которая складывалась вокруг султанши была не самая благоприятная и далеко не самая легкоразрешимая. Одно неверное действие и Хюррем-султан ждал бы, если не провал, то весьма неприятный поворот событий, все были словно гиены, жаждущие укусить её. Она старалась рассчитать каждый свой шаг, чтобы не угодить в яму. После диалога с Шах-и-Хубан, после того, как Хюррем указала ей на правила и порядки, которые Госпожа династия нарушила, не спросив позволения главы султанского гарема, Хюррем-султан судорожно втягивала носом воздух, стараясь успокоить себя.
— Госпожа, есть кое-что, что я хотел Вам рассказать, — Сюмбюль слегка слегка склонил голову в бок, тем самым намекая, что стоит остаться один на один, без лишних ушей и глаз, в лице служанок. Ловким движением руки, Хюррем отгоняет всех, оставаясь в своих покоях с приближенным, внимательно оглядывая его. Сначала евнух задумывается о том, как правильно преподнести услышанное и увиденное. Очернить младшую дочь ему не хотелось бы, поскольку та и без того мрачнее тучи, да и за подобное заявление он мог поплатиться головой, однако Сюмбюль-ага намеревался сказать то, что видел и слышал, ни грамма вранья.
— Ну? Что ты хотел сказать? — Хюррем выжидающе смотрела на него, постукивая пальцами по поверхности дивана.
— Я думаю, что Вы должны знать об этом, — осторожно начал евнух, мысленно подбирая слова для дальнейшего описания. Все-таки он мог ошибаться, мог что-то не так понять, но видимое ранее было настолько четким, что ни одно, ни второе действующие лицо он точно не смог бы спутать с кем-то, — Когда я шёл справляться о том, как обстоят дела с Шехзаде Баязетом, в одном из коридоров я наткнулся на весьма интересную картину. Думаю, Вы, возможно, увидите в этом что-то большее.
Интрига опустилась на Хасеки и она устроилась поудобнее, собираясь слушать очень внимательно, не упуская ни одной мелочи, раз Сюмбюль-ага так серьёзно отнесся к данному рассказу. Он старательно подбирал каждое слово, чтобы не опорочить честь младшей дочери, как бы он к ней не относился, а в данном случае нужно было быть очень аккуратным и не бросить резкого или неаккуратного выражения. На лице Госпожи была неоднозначная реакция, которую её мимика передавала, как нельзя очень успешно.
— Ты хочешь мне сказать, что она ревнует? — это был единственный вопрос, который Госпожа смогла из себя выдавить, хоть и понимала, насколько глупо это звучит. Однако такого исключать было нельзя.
— Звучало это именно так, Госпожа, но я могу и ошибаться, — поспешил добавить ага, всё ещё стараясь понять насколько эта новость радует или огорчает его несравненную Госпожу, — Всё-таки кто он и кто она, чего такого могло бы быть?
— Все верно, Сюмбюль, но вспомни Ибрагима. Кем он был, когда тронул сердце Хатидже? Нельзя исключать этого, — Хюррем была довольна данным известием, ибо это вносило определенные нюансы для её дальнейшей борьбы, как с Шах-султан, так и с Джихан, — Мерджан верно служил Шах-султан, немудрено, если за всей его обходительностью и желанием угодить Госпоже, скрывается нечто иное. А тут новое место службы и новое женское лицо. Мы ведь видели их вдвоем у дворца Хатидже. Если это и правда была ревность, то её нужно развить. Это разрушит отношения между двумя гремучими змеями, Сюмбюль. Джихан не настолько холодна, как её тётя, её ещё детскими чувствами можно управлять, разрушить данный союз, заставить их бороться между собой.
Звучало это вполне логично, только не были точно известны чувства Шах-и-Хубан к своему приближенному, но на это Хюррем закрыла глаза, будучи уверенной, что женщина, которая столько лет около себя держит мужчину, так или иначе, а проявит какие-то эмоции, а особенно такая особа, как Шах-султан, иначе смысл его нахождения около неё. Вряд ли она захочет уступать девушке, которая младше её, которая мнит из себя больше, чем она сама и бьётся в собственных амбициях не меньше тётушки. На фоне Шах-султан, Джихан имела более выигрышное положение, поскольку была моложе, имела более значимый статус и отец души в ней не чаял. Хюррем-султан почему-то задумалась о том, что если услышанное агой и правда ревность, проявление чувств, то девушка всерьёз заявит о намерении выйти замуж именно за этого человека. А отец, который обещал принять её выбор, согласится. Это навеяло бы ненужного человека, который выступал бы против Хасеки и верно служил бы подобию Шах-султан, поэтому чувства необходимо было бы развить, а потом как-то изничтожить их, бесспорно, это разобьёт сердце дочери повелителя, но Хасеки на этом не заостряла внимания, она разбила сердце родной дочери, запрещая видеться с Ташлыджалы, она без сожаления говорила о том, что Бали-бей вряд ли станет мужем Михримах, наблюдая, как та огорчалась и страдала. Было неудивительно, что и младшую Госпожу ждало разочарование, о котором она ещё не мыслила. Впрочем, Джихан-султан отрицала какие-либо чувства по отношению к новому главе слуг, хотя сама не понимала, что её так выводило из себя, когда упоминали Шах-султан совместно с ним. При последнем диалоге она едва сдержалась, чтобы не замахнуться, будто желая таким образом преподнести всю ту неприятную ощутимость, что испытывала султанша, заслышав о своей родственнице. Это были крайне странный ощущения, которые сложно было не только контролировать, но и переживать. В какой-то мере теперь, Джихан-султан могла ощущать всё то, что испытывает Михримах, только различие было в том, что одна свои чувства не особо прятала и принимала, а другая считала, что это просто злость, которую она испытывает в отношении тёти, а не ревность.
Хюррем-султан продумала достойный план, будучи уверенной, что теперь-то ей никто мешать не будет, она спокойно займётся продажами имений, раздаст свои долги и будет стараться больше никогда не допускать таких ситуаций, пока внутри союза её противников будут развиваться нешуточные страсти, которые откинут их в сторону от дел Хасеки. И всё бы ничего, если бы ничего, если бы Хюррем задумалась об этом раньше и не села в яму с золотом. Расписки от сеньоры, у которой жена падишаха взяла новый долг, никак не было, хотя прошло прилично времени, а та не прислала её и сама не ехала. Женщину пришлось вызывать к себе через еврейку-ростовщицу. Всё это заняло определенное время и определенных сил, однако обе прибыли довольно быстро, но разбирательство затянулось и вскрыло те подробности, которые поставили всё на свои места. За распиской прибыли ещё неделю назад ага и калфа, сказав, что они от Госпожи, а с учетом того, что имя Госпожи они не назвали, а Хюррем-султан была единственной, кто занял такую сумму, которую они назвали, то женщина со спокойной душой отдала им документ, мало того, долг был погашен и венецианка со спокойной душой отпустила их, поэтому сейчас её присутствие во дворце казалось ей очень нелогичным и едва понятным. Хюррем сразу же поняла о ком конкретно идёт речь и что за люди наведались к женщине, более того, стало ясно кто выплатил долг и у кого расписка. При всех новых подробностях стало понятно и то, какую роль в данной постановке играла и Ракель-хатун, чьё золото якобы похитили. Всё это было очень неутешительно, особенно, если учесть у кого расписка и как этим могут воспользоваться. Всё это выглядело, как подставное письмо Бали-бея, которое вышло боком Эсмахан, теперь же её матушка будто мстит за свою дочь матери обидчицы. Борьба на двух уровнях, каждый из которых полон лжи, лицемерия, трудностей и борьбы за власть. Шах-султан давно мечтает не о любви, а о власти. Она совсем не в том возрасте, чтобы ожидать принца на белом коне, как её дочка. Госпожа хочет править, конечно, о государстве можно не мечтать, женщин в политике нет и не будет, однако она смело может это делать через своего мужа. Но Шах-и-Хубан, по рождению Госпожа, которая в одно мгновение стала и любимой сестрой султана, и женой Великого визиря, не та, кто желает оставаться в тени. Ей хотелось бы править от своего имени, а не скрываться под чужим именем. В этом она сходилась со своей младшей племянницей, с которой у неё была очень схожая тактика действий. Обе планировали убрать Хюррем-султан с вершины гарема и желали занять её место, однако Джихан-султан, хоть и имела статус «дочери правящего монарха» была всё-таки мала для этого для данного титула, во всяком случае, Шах-султан убедила бы своего брата в том, что данное место должна возглавлять особа с более обширным жизненным опытом, имеющая куда больше влияния и умственных способностей. Но отобрать гарем не вышло, Хюррем вновь извернулась и обе султанши потерпели поражение. Однако было кое-что в руках сестры падишаха, что Хюррем-султан должна была забрать себе по праву. Но с этим, конечно же будут проблемы, потому что глупо полагать, что Шах сидит и ждет, когда к ней приедет Хюррем, чтобы отдать расписку.
Новость о том, что Дерью увезли, Джихан-султан узнает от Гюльфем, которая вернулась в Топкапы с первыми лучами заката. Это было очень неприятно, тем более, что они даже не попрощалась. Девушке совсем не хотелось разлучаться с сестрой, потому что без неё в ней пропадала какая-то уверенность. Какие бы кошки между ними не бегали, как бы они спорили, а близкими они смогли стать в за считанные дни. Да, Дерья была местами очень резка, но она никогда не лгала и говорила все, как есть. И эта своеобразная девчонка стала частью души не менее своевольной Джихан-султан. Эта новость расстроила Госпожу, поскольку по Дерьи она начала скучать уже сейчас, а неизвестно, сколько они проведут в разлуке и когда увидятся. Своими переживаниями султанша поделилась с Ясмин, которая надеялась, что к более позднему времени суток у Джихан-султан будет спокойна или хотя бы менее буйна. Девушка была расстроенной и даже сожалела, что все эти интриги отняли у неё время, которое она могла бы провести с сестрой. И раз уж плохие новости донесли раньше, хатун намеревалась рассказать о том, что могло бы более менее поднять Госпоже настроение. Начала она аккуратно с подставного письма, стараясь как-то помягче подбирать слова и высказывания.
— Перенимает методы своей матери, — Джихан усмехнулась, иной реакции быть точно не могло. Если Шах-султан умело пользовалась с подставными письмами и её до сих пор не раскрыли, то Эсмахан упала в ту же яму, что рыла. Победа Михримах была вполне заслуженной, однако Ясмин вопреки всем ожиданиям, не обозлилась на Эсмахан, а напротив поспешила её защитить, прося о помощи, поскольку девушка не могла показываться в Топкапы, как раньше. Безусловно, передвигаться этакими перебежками было очень унизительно, но при этом более позорно было бы в реальности узнать о подобной переписки, если бы та была. Джихан искренне не могла понять такого жеста со стороны Ясмин, ввиду того, что сама бы закопала девушку, которая рискнула бы как-то позарится на то, что совсем не принадлежит. Политика её подруги была мягче, во многом никак не отвечающая тем требованиям, которым следовала Госпожа, но это ещё раз подчеркивало разность особ, что было больше хорошо, чем плохо, потому что окажись они одного поля ягоды, то не ужились бы. Да и иметь копию Джихан не горела желанием, поскольку, как и всякая, кто хочет сделать своё имя синонимом к слову «великая», жаждет быть уникальной, не имеющей ни копий, ни преемниц. Так сказать, быть одной единственной, неповторимой. Михримах гордилась, когда ей говорили, что она похожа на свою мать, Джихан же считала, что будь она, как её покойная матушка, то давно объединилась бы с ней на том свете, поэтому она могла унаследовать что-то внешне, но быть похожей точно не могла, возможно, что даже не желала, с недавних пор.
— Есть ещё кое-что, о чём я хотела с Вами поговорить, — Ясмин-хатун переключает внимание с одной относительной проблемы, на другую. С письмом и тем, как быть дальше они решат, наверное, позже, сейчас же стоило оповестить и о другом. Нурбахар несколько раз повторила то, что, возможно, будет лучше, если умолчать о кольце или передать его без записки. В общем-то, девушка старалась сделать всё, чтобы как-то отговорить Ясмин от этого диалога, не наводить лишних проблем ни на себя, ни на возможного тайного воздыхателя. Во-первых, не было точно известно, кто и как подложил кольцо, а, во-вторых, гарантия, что владелицей данного украшения должна являться именно данная Госпожа — тоже отсутствовала. Но сказанное уже направляло на диалог и отступить было нельзя, поэтому служанка по взгляду подходит ближе, протягивая вещицу султанше, которая с непробиваемым спокойствием вскрывает содержимое. Нурбахар-хатун покидает покои, как только ей кивают в сторону двери и в ожидании томится в своей комнате, понимая, что данная новость может быть воспринята настолько по разному, что аж страшно.
— Я нашла это случайно. Прицепилось, когда выходила от Вас, — пояснила Ясмин, когда бледные пальцы начали разворачивать записку. За всем происходящим девушка наблюдала с особым интересом, желая запечатлеть каждую эмоцию, которая точно отразится на женском лице. Она ожидала увидеть что-то мягкое, какую-то улыбку или её подобие, удивление, которое сменится чем-то очень приятным. Но ничего подобного не было. Удивление тут же повлекло за собой нахмуренный брови, а записка перечитывалась несколько раз, будто в ней было что-то зашифровано. Венецианка напряглась, понимая, что над Госпожой сгущаются тучи, которые по своей глупости Ясмин и навлекла.
— Где ты это взяла? — вопрос звучит спокойно, однако глаза бегают то по написанному, то по украшению. Видимо, ей самой едва верилось, что кто-то мог на подобный поступок в отношении младшей из сестёр. Набрав в легкие побольше воздуха, художница принялась рассказывать всё в мелочах, как и где обнаружила находку. Она умалчивает о своей теории, надеясь, что её предположения всё-таки будут озвучены, когда Джихан-султан задастся весьма ожидаемым вопросом о том, кто мог это сделать, вот тогда-то Ясмин во всех красках распишет ей свою теорию возникновения кольца, приводя в пример всё то, что она могла наблюдать. После длительного монолога наступает молчание, все содержимое убирается обратно в мешочек и откладывается в сторону. Девушка невольно раскрывает рот, чтобы задать вопрос, но одергивает себя, понимая, что лучше промолчать. Как бы Ясмин не хотелось озвучить свои предположения, она всё-таки решила не подставлять никого этим действием. В конце концов, у неё ведь ничего не спросили, значит, все дальнейшее излишне.
Кольцо завлекло разом троих, занимая девчачьи головы. Девушки одинаково задавались вопросом от кого и как оно попало? Только Дерья теперь грустила по причине того, что кольцо она потеряла. Вообще, она была переполнена тоской и печалью, со слезами наблюдая за тем, как удаляется столица. Мать была непреклонна и даже не смотрела на Дерью в этот момент, утыкаясь в книгу. На душе было ужасно, будто там не просто кошки скребли, а какие-то рыси, проходясь по душевной материи своими острыми когтями, отпрыгивая в сторону одна за другой. Их путь был не очень близким, что ещё более удручало. Однако к вечеру экипаж остановился, что очень удивило девушку. Под всем тяжеловесом своих мыслей, Госпожа уснула, опираясь головой на руку, поэтому пробуждение было весьма резким из-за торможения. Сначала ей показалось, что она настолько сильно заснула, что проспала всю дорогу, тем самым скоротала своё мучительное ожидание. Однако увиденный дворец отличался от того, где жила Бейхан-султан со своими детьми, но показался очень знакомым. Поежившись от холода, который окутал её сонное тело, когда девушка вышла из кареты, она ещё раз осмотрела дворец и тут её будто разразила молния, поскольку в одном из окон она увидела хозяина данного сооружения.
— Быть того не может! — изумленно выдала девушка, прикрывая рот ладонью. Она тут же поспешила найти свою матушку, в ужасе осознавая, что они прибыли в Манису, куда ей въезд был воспрещен. Для Мустафы данный визит не был чем-то непредсказуемым, его известили заранее, что Бейхан-султан остановится именно у него, поскольку на пути в столицу, временем ранее, Госпожа делала остановку вблизи санджака наследника и ему донесли, что его тётя находится относительно недалеко от Манисы, что вызвало негодование, как у Шехзаде, так и у его матушки.
— Почему Вы не остановились у нас? Мы всегда Вам рады, — Мустафа искренне не понимал такого поведения тёти, которая предпочла остановиться в каком-то постоялом дворе. Это было даже как-то оскорбительно, что его дворец проигнорировали. Бейхан поспешила оправдаться, что не планировала останавливаться вообще где-либо, но лошади так устали, что возвратиться сил уже не было. В знак извинения она заверила, что на обратном пути, она точно заедет к племяннику. Поэтому свои слова Госпожа сдержала, хоть и желала бы скорее оказаться дома, вдали от именитого родства.
— Зачем мы здесь? — Дерьи совсем не нравилось, что остановиться им пришлось именно тут. Она буквально требовала у матери объяснений, желая немедленно уехать.
— Мы тут до завтра. Послезавтра рано утром уедем, не переживай, — султанша мягко улыбнулась дочери, мягко касаясь её щеки. Объяснять причину остановки более конкретно Госпожа не решилась, поэтому поспешила поприветствовать вышедшую на порог Махидевран, подзывая дочь к себе. Дерья ощущала себя настолько неловко, что хотелось спрятаться в карете и не покидать её до момента отъезда, но едва ли ей позволят так поступить. Собирая всю волю в кулак, девушка всё-таки делает шаг ближе к порогу, понимая, что выбора у неё нет, а держать лицо необходимо, не позволяя ударить им в грязь. И это было лучшим решением, хотя тоска по столице её не отпустила ни в бане, ни за ужином, ни в постели. Все её действия были очень резкими и спешными, а настрой был лишь на то, чтобы скорее закрыться в комнате.
— Дерья-султан не заболела? Она очень бледна и так быстро исчезла к себе, — Махидевран-султан отметила бледность и растерянность девушки, она будто была чем-то скована или напугана.
— Скорее всего её измотала дорога, — отозвалась Бейхан. С учетом того, что она теперь никуда не спешила, султанша поведала причину своей срочной поездки в столицу. Махидевран это несколько удивило, хотя она прекрасно помнила, с какой яростью собиралась Хатидже обратно, как её вывело из себя известие о том, что Шах-султан заняла её дворец. Было крайне неприятно наблюдать, как её ломает одно событие за другим и как она опускается все ниже и ниже. От прекрасной Госпожи, полной утонченности и изящества почти ничего не оставалось. Жизнь оставила на ней серьёзные изменения, которые делали Хатидже-султан несколько угрюмой, безразличной и нервной.
— Смерть Ибрагима её скосила, — с грустью подметила Махидевран, опуская глаза.
— Смерть любимого человека скосит кого угодно, Махидевран. Уж я-то знаю. Я говорила Хатидже, что она поймёт меня лишь тогда, когда повелитель казнит её мужа, — Бейхан едва усмехнулась, отворачиваясь к окну, — Меня спасли мои дети, я жила и живу для них. Хатидже не спасают даже близнецы.
Это было ещё более печально осознавать, ибо дети были буквально брошены, Хатидже забывалась в мыслях о муже, о его могиле. Ими занимались няньки и прислуга, но все это было не то, что заставляло сердце Бейхан сжиматься. Она не могла себе представить, что смогла бы спокойно спать, не убедившись, что её горячо любимые дочери и сыновья сыты и в безопасности, ни в чем не нуждаются и живут в достатке.
— Вы оказались сильнее, — из мыслей султаншу вывело касание ладони невестки, из-за чего она даже вздрогнула.
— Как показывает жизнь, — Бейхан вновь усмехнулась, — Но не приведи аллах, чтобы такую же силу пришлось выжимать из себя моим дочерям.
Бейхан-султан именно поэтому увозила Дерью, как можно дальше от столицы, чтобы та вышла замуж за кого по проще и жила вблизи матушки, без проблем и интриг. Но молодой особе хотелось иного и это желание вызывало у неё очередной приступ истерики, поскольку обида и жгучее желание оказаться в Топкапы, а не в том дворце, что много лет был ей домом, было сильнее. Дерья утирает слёзы, не желая кого-то видеть или слышать, меньше всего хотелось наткнуться на самодовольного Мустафу, который бы с усмешкой подметил бы то, что он вообще-то ей сюда заходить не разрешал. И девушка бы рада здесь не появляться, но над событиями, где ведущая роль у её матери, она не властна. Так для неё проходит и вечер, и ночь, а утром они никуда не уезжают. Матушка планирует трогаться в дорогу к обеду. Тяжело выдохнув такому положению дел, Дерья-султан шагает из покоев матери в свои и как специально натыкается на главу сиё замка. Он будто бы ждал её за поворотом, стоял, сомкнув руки за спиной, и довольно усмехался, завидя Госпожу.
— Вы даже ко мне не зашли и не поприветствовали, а сейчас собираетесь уехать не попрощавшись? — Мустафа улыбнулся, улавливая легкую растерянность на женском лице.
— Можно подумать, что Вам это как-то прибавило удачи в делах, — Дерья фыркнула в своей излюбленной манере, не очень желая останавливаться, поэтому наследник османского трона был вынужден идти рядом с ней.
— Возможно, что нет, но я был бы польщен тем, что Вы всё-таки явились к нам и не забыли обо мне, — всё-таки он был рад её видеть, как-то по-ребячески радовался её фырканьям и закапываниям глаз, зная, что от этой особы другого и не жди.
— Это вынужденная остановка, не обольщайтесь, — Дерья одарила его тяжелым взглядом и уже была готова шагнуть в свои покои, как дорогу ей перегородила мужская рука.
— Как вынужденная? — ошарашено спросил Мустафа, отрицательно мотая головой. Он сам прекрасно помнил, как Бейхан-султан обещала, что заедет, что, возможно, будет с Хатидже и Дарьей, но приехала лишь с одной, о ком упоминала.
— Вот так, вынужденная! — с психоз произнесла девушка, совсем не радуясь этой остановке, поскольку очень хотела бы вернуться обратно и именно сейчас её глаза предательски заблестели, — Мы едем домой!
Это ещё больше ошарашило Шехзаде, который не ожидал ни реакции от Дерьи, ни того, что её везут домой. Он спешно убрал руку и слегка приобнимая её завёл в покои, закрывая за собой дверь. От обиды, которая глушила все остальные чувства, девушка разревелась, падая на кровать и утыкаясь в подушку, что было для Мустафы ещё более сильным удивлением. Он очень хотел её успокоить, но совсем не знал, как подступиться. Это была не холодная и резкая Дерья-султан, на кровати рыдала самая обычная девушка, чьи мечты и надежды разбивались о суровую реальность. Было ясно, что везут её домой не по своей воле и очень хотелось помочь, но он не знал как, потому что совсем был не осведомлён в причинах вины Госпожи, по которой её и забрали из столицы. Какие-то несколько минут он мялся у кровати, меня положение от одного края к другому, а потом набрался смелости и опустился рядом, все ещё не решаясь прикасаться к всхлипывающему телу. Мустафа чувствовал необходимость коснуться и успокоить девушку, внушал себе, что поступил бы точно так же, если бы перед ним сейчас лила слёзы Джихан. Однако к той он не испытывал очень странного влечение, он не ловил взгляды сестры, не ловил вздохи и жесты. Он знал Джихан, как свои пять пальцев и был уверен, что следовало за тем или иным действием, дочь Бейхан-султан была для него все ещё загадкой. Собирая волю в кулак, одним резким движением Шехзаде всё-таки поднимает женское тело с подушек и осторожно прижимает к себе, желая таким образом перенять её душевную боль себе, как-то успокоить. Девушка причитает о том, что ей обидно и не хочется возвращаться в родные стены, а а мужские ладони крайне осторожно поглаживают её по плечам, отдаваясь тёплыми ощущениями сквозь платье.
— Вам нужно успокоиться и рассказать, что произошло. Вдруг я могу Вам помочь? — когда всхлипы становятся реже, а тело больше не вздрагивает, он отстраняет её от себя, держа крепко за плечи. Карина была очень милая, поскольку заплаканное лицо оставалось прекрасным, а в Дерьи больше нельзя было увидеть надменности и капризности. Она растеряно кивает, не совсем соображая, что происходит, разум был будто затуманен из-за последних новостей. Мустафа заботливо утирает скатывающиеся слёзы, сам не замечая, как ладони с плеч поползли выше и теперь обхватывали лицо. Разум начинал плыть и у него, потому что впервые девушка была так близко, будучи без своей маски безразличия и сарказма. Её хотелось успокоить и защитить от выпавших невзгод, которые её расстроили. И ещё больше её хотелось поцеловать. Все это смешалось воедино и оба напрочь не заметили, как оказались в опасной близости между друг другом. Второго шанса у него могло бы не быть, поэтому нервно облизнув пересохшие губы, старший из сыновей султана, всё-таки коснулся губ рядом сидящей. По телу прошлась дрожь, которую едва ли можно было унять, а девушка не отстранилась, скорее сидела в полном оцепенении, но не шелохнулась. Все произошло за минуту: только он утирал ей слёзы, а уже сейчас аккуратно накрывал своими губами женские. Где-то очень далеко, в ржавой и темной мышеловке, на задворках его душевного покоя, сидела совесть Шехзаде, которую грызла мышь вместо сыра. Это было неправильное действие, он не должен был переступать эту заметную черту, но столько времени жил желанием просто увидеть саркастичную особу, что находясь в такой близости, просто не мог себя контролировать. Все закончилось также быстро, как и началось, он вынужденно отстранился, понимая, что дальше может включиться наглость, а это точно испортит столь невинный момент. Хотя, невинности тут точно нет. Теперь же молчание начало над парой, как меч над головой. Дерья в очень явном шоке касалась кончиками пальцев своих губ, а Мустафа решил проверить, поэтому очень спешно отправился к окну.
— Я поступил неправильно. Вряд ли Вы сможете простить меня за это, — спустя приличную паузу отозвался он, качая головой. Как он только мог на такое сойти, сам Мустафа не понимал, стараясь понять: в какой момент все пошло не так?
— Значит, и Вы не простите меня, если я скажу, что ждала этого? — не то, чтобы прям ждала, но явно была не против этого. Дерья уже отошла от произошедшего, понимая, что скандалить смысла нет, ведь это отнесёт Мустафу на очень далекое расстояние, она всё-таки решила, что лучше признаётся ему сейчас. И её слова заставляют развернуться, недоуменно оглядывая страдалицу.
— Я не хочу признаваться в этом первая, но, по-моему, все и так очевидно, — султанша закатил глаза на недоумевающий взгляд, чем вызвала слабую улыбку на мужском лице.
— Очевидно, что Вы от меня без ума? — поддеть её Мустафа просто не мог, чем вызвал очередную недовольную гримасу, по которой он определённо скучал.
— Не дождётесь, — фыркнула девушка, скрещивая руки на груди, демонстративно отворачиваясь к двери. Однако, когда она рискнула повернуться обратно, её ждало то, что она угодила в объятья наследника, от которых сначала сопротивлялась, но спустя пару минут, всё-таки утихомирилась, понимая, что отрицать свою симпатию бессмысленно.
— Так, я дождусь рассказа, который пояснит мне причину столь горьких слез? — он выгибает бровь, надеясь, что всё-таки услышит о том, что так сильно расстроило девушку. Всё-таки поцелуй поцелуем, а он пришёл точно не за этим. Устроившись поудобнее, Дерья-султан всё-таки поведала о том, что происходит в столице и что побудило её написать матери. Рассказ выдался весьма длинным, занял не один час и по итогу, вскоре она должна была покинуть даже Манису. Мустафа потёр переносицу, стараясь сопоставить все услышанное в своей голове. Конечно, он ничего не знал и был вынужден рассказать о том, как узнал о том, что тётушка остановилась на пострелом дворе и как он взял с неё обещание заехать, что уже для Госпожи было открытием. Стоило как-то быстро соображать, чтобы задержать отъезд, для того, чтобы было время подумать, как-то убедить Бейхан оставить девушку в столице, хотя эта идея ему самому не очень нравилась.
— Вариант только один. Нужно прикинуться больной, — это был самый оптимальный вариант, который Мустафа только мог выдвинуть. И Дерья не охотно, но согласилась, актерской игры ей хватит, чтобы изобразить больную, осталось лишь сообразить недуг. Остановились на самом легком — отравление, ведь для простуды нужна была температура, а для ангины красное горло. И авантюра сработала, хоть Дерья и не была рада тому, что врет матери, Мустафа уверял её, что все получится и данная ложь во благо. Остаться в Манисе определённо было лучшим решением, чем уезжать в ссылку. Иначе Госпожа назвать происходящего не могла, понимая, что её существование в родном дворце именно этим и именуется, после всего пережитого.
Но ссылка ссылке рознь. Если у Бейхан этакое заточение было добровольным, то жена падишаха чаще всего отправлялась в другие имения не по своему желанию. Было крайне странно, что после того, что случилось с Хатидже, Хюррем-султан никакого наказания не понесла. В принципе, Хасеки умело избегала ответственности за многие свои поступки. Однако теперь она попала в западню и сухой из воды уже не могла выйти. Шах-султан отчитала её за то, что Хюррем так безрассудно полезла в долги, начала распродавать принадлежащие имения. Но после всего этого расписку она, конечно же, не отдала. Было бы подозрительно, если бы документ достался владелице так легко. Осознавая, что данная бумага не должна попасть в руки к мужу, Госпожа начала продумывать разные ходы, как данную вещь изъять, но ничего хорошего в голову не шло, кроме как весьма радикальных путей достижения цели. Взвешивая все «за» и «против», Хюррем-султан приняла решение, что расписку нужно выкрасть каким-то образом. Все её размышления заняли не один день, как и принятие данного решение, в конце концов, Шах-султан аналогичными жестокости способами боролась, поэтому нападение на неё было бы достойной платой за трату нервных клеток Хюррем-султан. Более того, нападение, а не убийство на сестру повелителя организовывали её приближённые. Госпожу нужно было припугнуть, а не зарезать. Хюррем тешила себя именно этим, в конце концов, Шах не щадила её, когда отправляла подставные письма, когда устраивала нападение на её людей с золотом или на её детей, так почему же Хюррем-султан должна как-то сжалиться над ней? Она не щадила никого, так пусть же получит по заслугам. Более того, что события складывались таким удобным образом, что упустить момент было нельзя. Повелитель вернулся с похода и остановился в Эдирне, желая передохнуть от дороги и набраться сил, да и не было смысла спешить в столицу, поскольку все дела были улажены и можно было позволить себе отойти от государственной работы и облегченно выдохнуть, посвящая время себе. Поэтому в его планах было привезти семью во дворец Эдирне, чтобы провести время с детьми и женой. Но данный визит пришлось отложить, когда ему в руки передали письмо Шах-и-Хубан, в котором она просила немедленной встречи с повелителем. И своей сестре султан отказать не смог, поэтому велел доставить Госпожу, как можно скорее. Шах рассчитала все очень хорошо, выслав расписку с письмо, зная, что Хюррем просто так не оставит её в покое. Изначально, она планировала взять с собой одну из племянниц, желая тем самым иметь при себе свидетеля, если на них в дороге совершат покушение, но план резко изменился, ведь Михримах с ней не поедет, даже если очень любезно попросить, да и Хюррем прознает об этом и дочь не пустит. С Джихан связываться не хотелось, потому что второй раз втягивать её в смертельную гонку не очень хотелось, а рисковать жизнью своей дочери Шах-султан тем более не была готова. Выбор невзначай пал на Гюльфем, которая не сразу, но согласилась. Об этом тут же прознала Фахрие-калфа и донесла об этом своей Госпоже. Условное шоу началось, занавес поднят, а актеры на своих местах. Хюррем-султан сидела в ожидании, зная, что Шах-султан настолько рисковать своей жизнью не будет и отдаст то, что по праву принадлежит не ей. Хюррем-султан считала свой план блестящим, будучи уверенной, что все получится, однако она ещё не догадывалась о том, что играет с более опытным оппонентом и переиграть Шах-и-Хубан не так просто, как кажется на первый взгляд. Госпожа знала, что так будет, поэтому нападение перенесла спокойно, в отличии от своей компаньонки, которая чуть не умерла от страха и неожиданности. Все шло по тому сценарию, который султанша разработала в самом начале, что вызвало у неё слабую ухмылку, ведь насколько Хасеки была предсказуема. Все события Шах-султан изложила своему великому брату, а все её слова были подтверждены Гюльфем, ведь та стала невольным свидетелем всех этих смертельных игр, которые ей могли реально стоить жизни. По коде пробегала дрожь, стоило ей припомнить, как близко к шее ей поднесли нож, лезвие так и норовило пройтись по тонкой коже и перерезать горло.
— Есть ещё кое-что, повелитель, о чем Вы должны знать. Но об этом расскажу Вам не я, а Джихан-султан, — с нотой озабоченности произнесла Госпожа, решая, что именно сейчас будет уместно раскрыть события давно минувших дней. Гюльфем испуганно посмотрела на султаншу, хватаясь за сердце.
— Она расскажет? — в словах Гюльфем-хатун было больше тревоги, поэтому это очень сильно напрягло султана. Его глаза, голубые от природы, затягивало будто коркой льда, которая обжигала холодом, стоило ему взглянуть на кого-то. Он хмурился и все своим видом давал понять, что зол. Все тайное рано или поздно становится явным, в этом убеждался и сам Сулейман, зная, что истина всплывёт, пусть не сразу, пусть через время. За Хюррем-султан отправился Бали-бей, чтобы доставить её в Эдирне, Госпожа ещё не знала за что и перед кем ей придётся отвечать.
Примечания:
Всех моих читателей с Наступающим 2021!
Очень хотелось выложить данную главу именно в уходящем году, чтобы с новыми силами садиться за продолжение. Надеюсь, что глава вышла более менее достойной, поскольку её написание выпало и на сессию, и на полное отсутсвие вдохновения, и на конец столь своеобразного года. Поэтому всех люблю, всех ценю и каждого обожаю, а так же очень крепко обнимаю! 💘💕
