Little dark age

Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы.

      Рано или поздно любая тайна становится достоянием общественности. Вопрос лишь в том: а как обширно понятие общественности и насколько велико будет осуждение? Как бы не хотелось, а чаще всего секреты хранить лучше глубоко в своей душе. Двое могут хранить секрет, если один из них мёртв. Даже бумаге нельзя доверять, ведь велика вероятность, что и она предаст, сама того не ведая. Хранить какие-то секреты, живя в гареме, практически невозможно. Обязательно найдётся кто-то, кто сдаст с потрохами, стремясь опозорить. В своё время главным секретом Хюррем-султан было её прошлое, которое внезапно постучалось в двери её нынешней жизни. Возлюбленный, которого она похоронила в тот день, когда её похитили, явился в Топкапы и столько времени был рядом с ней. Данную тайну пытались проявить в реальность и Ибрагим, и Валиде, но ничего не вышло, изворотливой Госпоже удалось всю эту ситуацию замять, а самое главное — выжить. Лука умер, отдавая свою жизнь во имя своей прекрасной и любимой Александры, понимая, что ей есть ради чего жить, у неё новая жизнь и ему места в ней, увы, нет, как нет и той девушки, которую он любил, есть Хюррем. Тайны и секреты вообще вещи неоднозначные, скорее, продажные, поскольку в самый неподходящий момент принимают сторону совсем невыгодную и несут последствия не очень лицеприятные. Однако, если тайну держит при себе кто-то один, то гарантий нет, что её удастся сохранить навечно в покое. Хюррем была уверена, что никто и рта не посмеет открыть о её причастности к пропаже Хатидже, а младшая дочь повелителя уже забыла о своём падении в воду. Её волновало лишь то, как скоро перед ней будет расписка. Из головы не выходили слова Шах-султан, которая насмехаясь над Госпожой, обвинила её в государственной измене, ведь деньги были заняты у венецианки. Складывалась не просто неприятная ситуация, а патовая. Нельзя было допустить, чтобы Шах-султан доехала до Эдирне с этой чертовой распиской. Но события происходили столь стремительно, что вскоре за Госпожой явился Бали-бей. — Приказ повелителя доставить Вас в Эдирне, — ему не было известно, зачем и почему доставить нужно лишь жену, тем более без детей. Почему приказ был именно таким никто уточнять не решился, да и кто бы стал как-то ставить под сомнение приказ из высшей инстанции. Хюррем-султан собралась довольно быстро и с болью на сердце принялась прощаться с детьми, потому что если бы всё было хорошо, то все наследники следовали бы вместе с ней. Изначально всё выглядело вполне невинно, как и могло бы казаться со стороны. Но что-то давало подсказку, что в Эдирне ничего хорошего Хюррем не ждёт. И, наверное, было бы не так неприятно, если бы муж свирепствовал только из-за расписки или золота, наверное, можно было найти какой-то выход, как-то замолить эти грехи перед султаном. Но он был зол за иные вещи. Госпоже припомнили пропажу Хатидже-султан, на лице которой живого места не было, после, с подтверждения Гюльфем, он яростно подметил то, что напавшие на Шах-султан требовали не деньги или золото, а именно расписку, которая уже давно была на руках повелителя. И последней каплей стали его слова в отношении дочери, о чём запамятовала Госпожа и надеялась, что уже никто об этом и не вспомнит. Сначала Хюррем попыталась как-то выгородить себя, ссылаясь на то, что всё это было по вине Шах-султан, но слушать её уже не стали. Слишком много тайн хранила в себе Хасеки, от чего в данный момент её словам повелитель верить не желал. — Хватит, Хюррем! Ты во всем сейчас готова обвинить Шах-и-Хубан, — и, наверное, так оно и было в действительности, потому что тут везде сплошь и рядом козни именно её разума. Но, если бы не прошлые промахи Хюррем-султан, то ей, возможно, бы дали слово, однако всё, что касалось детей не подлежало никакому обжалованию. Это касалось абсолютно всех его детей, как сыновей, так и дочерей от любых женщин. Закрыть глаза было возможно на случай с Хатидже, но не на всё остальное. Поэтому скелеты из шкафа друг за другом выпали, стоило дверь слегка приоткрыть, Хюррем погрязла в своих секретах, которые вышли ей же боком. Наказание за все содеянное было вполне себе справедливым — ссылка. Дворец в Эдирне стал местом заточения влиятельной особы, которая хоть и пыталась как-то возразить, как-то оправдать себя, все-таки была покинута и оставлена. Простить два таких масштабных проступка просто невозможно, как бы сильно Сулейман не любил свою жену.        Доверять родителям очень важно, хоть и не всегда возможно. Конечно, на душе куда спокойнее, когда ты чист перед своей семьей, однако не всё может восприниматься легко и просто. Если бы Шах-султан не попросила молчать, то Джихан всё равно не решилась бы рассказать отцу о том, что произошло временем ранее. Было элементарно страшно. Как он воспримет рассказ о случившемся, что будет сидеть внутри него все время, что будет идти повествование. Как, в принципе, на подобное реагируют люди? К несостоявшимся самоубийцам отношение, как правило, ещё хуже, чем к тем, кто всё-таки смог отойти в мир иной. Подобные личности вызывают или жалость, или отвращение. Одни отчаянно жалеют тех, кто соскочил с петли, другие же хают подобных, нарекая их трусами и слабаками. И иной раз, прокручивая в голове, как однажды Джихан-султан будет стоять перед отцом и говорить о том, как чуть не захлебнулась в солёной воде, она старалась понять, а как сама относится к себе после случившегося: она себя жалеет или презирает? Слабая она, раз под натиском определенных обстоятельств решила выбрать более легкий путь и пасть замертво, или всё-таки это был удел сильной личности, которая через определенные страдания отошла бы к господу? Подобные мысли, особенно перед сном, её просто сжирали изнутри и не позволяли спокойно заснуть. Её бросало из одной крайности в другую, поскольку в один день она считала, что это был поступок, пусть и глупый, но весьма подобающий, особенно к той ситуации, что сложилась. А, в другой вечер, Госпожа испытывала к самой себе такую ненависть, что данная выходка казалась ей самым ужасным решением, которое она когда-либо принимала. Но всё это были лишь мысли, которые в очень скором времени стали материальны. Когда отец вернулся, она узнала об этом самая первая, поскольку именно её велели привести в его покои, причём одну. Было бы очень неплохо, если бы Шах-султан известила о том, что сказала повелителю, Джихан была бы хоть немного настроена на серьёзный диалог, менее растеряна и нервозна, знала бы что говорить и в какой последовательности. Но такой возможности не выпало и пришлось на ходу не только приводить себя в порядок, но и раздумывать о том, почему позвали именно её одну, почему именно сейчас и что всё это значит. В сопровождении шёл Бали-бей, который лишь разводил руками, потому что никогда не вникал в подобные дела. По первым секундам нахождения в комнате стало ясно, что диалог легким не будет и отец настроен весьма сурово. Мало того, что изначально он стоял спиной, что уже ничего хорошего в себе не несло, так и повернулся лишь спустя некоторое время, когда тишина неприятно сдавливала ребра, конечно, можно было скинуть этот грех на шнуровку платья, однако с ней Госпожа проходила сутки и горя не знала, поэтому определенно молчание было гнетущим и удушающим. Однако начинать диалог никто не спешил. Пока в девушке боролись мысли вопросительного характера, то султанская душа обратилась в поле боя, где сражались отцовская боль, тревога, гнев и непонимание. Было бы чудесно, если хотя бы Гюльфем как-то донесла ей о разговоре в Эдирне, то определенно сейчас было бы легче. Искренне не понимая своего нахождения в покоях отца, Госпожа несколько раз обратила к родителю вопросительный взгляд, но он был проигнорирован весьма беспощадным образом, поэтому взгляд вновь и вновь упирался в мужскую спину. Было страшно представить, что сейчас происходит в голове властелина мира, ещё страшнее произнести хоть слово, пускай очень хотелось узнать зачем и почему её позвали, да ещё и так спешно. Подобный случай был впервые, ибо ранее было всегда понятно почему и зачем звали к отцу, в каком он настроении, на какой диалог настроен, а тут ничего конкретного, что знатно выбивало почву из-под ног. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — вопрос заставляет вздрогнуть, вернуться из разъедающих нутро мыслей. Конечно, ей было, что рассказать, но явно не о девчачьих заботах хотел слышать монарх, интонация подчеркивала его требовательность. И теперь нужно было соображать, о чем же таком прознал глава государства, что это так его разозлило. В голове вертелась куча мыслей, которые лишь мешали друг друга, путаясь, как девицы в слишком длинных платьях. Но раз отец приехал из Эдирне, куда не так давно отбыла несравненная Хюррем-султан, следовало лишь то, что что-то она наплела, обработала родителя своими ядовитыми речами и теперь придётся как-то выкручиваться. Однако что-то сказать не удалось, стоило поднять глаза, как убивающий все вокруг, взгляд отца заставил опустить взор. Если глаза — это зеркало души, то отцовская душа сейчас бьется в гневе, яростно сжигая нутро. Определённо, Хюррем донесла о чем-то, прознала через своих приближённых о бунтах в гареме или же что-то было сказано в этакий укор. — Как ты посмела об этом умолчать?! — голос повысился и это заставило ещё больше поджать хвост, совсем не понимая, что от неё требуют. В такие мгновения ощущалась собственная какая-то беспомощность и хотелось просто исчезнуть, дабы не видеть этих злых глаз. Но при этом становилось ещё более непонятно: о чём же она должна была сказать? Неужели настолько отца интересовали взаимоотношения между женой и дочерью, что он желал знать обо всех стычках и уловках? Это звучало не очень убедительно и походило больше на какой-то бред, который не мог быть правдой. Госпоже вновь стало не по себе и дышать уже было буквально нечем, становилось то душно, то жарко, что хотелось исчезнуть куда-нибудь на воздух, но это было невозможно. Да и бежать от проблем совсем не вариант, за свои поступки нужно было отвечать. Несообразительность дочери в данный момент больше раздражала, чем совсем не вызывала желание подсказать и помочь, а напротив хотелось таким тираническим методом додавить до истины, как бы заставить говорить обо всём. В голове не укладывалось то, что собственный ребёнок был готов расстаться с жизнью, да ещё так глупо, будто родитель её и правда дикатор, который бы без разбирательств одобрил брак и сослал её куда-то с мужем. На фоне всех разборок с Хатидже, припоминались слова другой сестры, а потом ещё цеплялись и все эти вопросительные взгляды, с примесью разных осуждения или злорадства, которые обрушились после казни Ибрагима. Джихан трёт переносицу, собираясь с мыслями, чтобы хоть что-то сказать, издать звук, а не стоять в затяжном молчании. — Я не понимаю, что Вы требуете от меня, отец, — горло пересохло так, будто в июльский день она вышла куда-то на самый солнцепек и простояла на нем, слова выходили с трудом, вновь раздражая султана, который от злобы стукнул кулаком по ближайшему к нему столу. Это заставило вздрогнуть, улавливая накал ситуации. Лучше было бы промолчать, но тогда родитель вряд ли бы понял, что Госпожа вообще не смыслит в чём суть допроса, иначе это не назвать. Но султан был приятно тронут тем, что она не сказала «повелитель», а как бы смягчила углы, обратившись к отцу, а не властелину мира. — Это я не понимаю, чего тебе не хватало! Как ты посмела додуматься до того, чтобы броситься в воду?! Как ты только на это решилась?! Почему я узнаю о таком в последнюю очередь, хоть и от Шах-султан! — слова звучали настолько громко, что заставили зажмуриться, нервно сглатывая. Но теперь всё встало на свои места, теперь было ясно, что от неё хотят слышать. Осталось только правильно подобрать слова, надеясь, что её фразы не будут противоречием тому, что уже успела поведать родственница. Воздуха вновь не хватало, а голова кружилась, но следовало оставаться стоять, судорожно перебирая варианты повествования. Но рта ей вновь не дали открыть, отец с новой разрушающей волной гнева обрушился на женские мысли, не желая сбавлять обороты. И его безусловно можно было понять, будь, кто угодно, на его месте, был бы подобным образом разгневан. Добавить что-либо к столь эмоциональному монологу было нечего, а рассказывать о событиях давно минувших дней всё еще не хотелось, хоть отец все уже и знал обо всём. Но будучи даже в бешенстве, повелитель видел, что данная тема весьма сильно задела его младшую дочь, которая побледнела и пыталась не рухнуть на месте. Осознавая, что данные слова прошлись по ней не хуже пощёчины, султан принял решение, что нужно закругляться, а не добивать дочь ещё больше, ни к чему хорошему это не приведет, а он желал отчитать её, дабы подобного больше не было, желал прояснить ситуацию, но не угробить собственное дитя. Шумно выдыхая, мужчина делает несколько шагов навстречу к своей младшей Госпоже, которая, по всей видимости, не только поняла свою ошибку, но и приняла все происходящее, как справедливое наказание, за свою тайну. Объятья отца становятся неким облегчением, которое заставляет отпустить напряжение, а вместе с ним и все эмоции, которые выходят из султанши фонтаном слез. Слова сбиваются и внятными выходят лишь отдельные фразы, которые полны сожаления и просьб о прощении. И он, конечно же, простит её, тяжело вздыхая и целуя в лоб, уже злясь на себя, вновь испытывая жгучее желание как-то наказать себя за то, что страдает собственный ребёнок, который плачет от его слов. Не столь больно, когда страдают сыновья, как сердце рвётся на части при виде слез дочерей. Слава аллаху, у него две дочери, иначе орган с аортой точно бы остановился в какой-то момент, если бы наследниц было больше, а их переживания проходили через него.       Но, если повелитель имел только две дочки, то Хюррем-султан четко делила детей и в её материнском списке лишь одна наследница. Госпожа очень умело выстраивала свои отношения с дочерью так, что та повиновалась ей во всем. Михримах ощутимо прибавила в собственной значимости после слов матери, ведь та не упускала возможности подчеркнуть статус дочери, её принадлежность. Почему-то ей льстило, что она дочь Хюррем-султан, будто рождена от богини, хотя, с какой-то стороны её мать себя именно так и позиционировала. Ссылку матушки юная Госпожа различила сразу же, не очень веря, что в Эдирне та осталась для того, чтобы подлечить здоровье. Это она внушала и братьям, подстрекая тех на то, что они должны выгораживать родительницу при любых обстоятельствах и любых личностях. Как Хюррем-султан промывала мозги дочери, так та занималась тем же по отношению к своим братьям. Можно было считать, что это была мини копия Хасеки, которая имела не меньше влияния не только на ближнее родство, но и на гарем, слуг и иных личностей, поскольку Госпожа от рождения, старшая дочь султана, как ни крути. И вряд ли кто-то посмел бы что-то возразить, если бы речь зашла за данную тему. Но родиться Госпожой мало для того, чтобы обрести счастье. Недостаточно тут и красоты, коей была наделена старшая дочь султана. Красивая и умная — это ещё не показатель того, что по жизни все будет легко и просто, важно иметь удачу, которая у Хюррем, в отличии от её дочери, присутствовала. Однако и та сдавала, раз Госпожу увезли в столь дальние края, лишив и семьи, и власти, и всего, что у неё было в Топкапы. Только, если Хюррем была далече от своих детей не по своей воле и физически, то Хатидже, хоть и находилась рядом со своими отпырсками, мысленно была крайне далека от семьи и реальности. Госпожа постоянно читала какие-то молитвы и пила отвары перед сном, все надеясь узнать, где могила мужа, а на утро постоянно требовала к себе Нигяр, которая лишь разводила руками, хоть и знала, где могила. Но эта была тайна, которую нужно было скрывать от Хатидже-султан всеми силами и способами, иначе та точно ещё больше сойдёт с ума, если не лишиться разума окончательно. Видимо, о её увлечениях с магией и колдуньями стало известно государю и он решил её выдать замуж. Хотя, это было вполне логичным решением, так требовали традиции, но для Хатидже-султан — это был удар ножом в спину. После смерти мужа известие о свадьбе стало ещё более сильным потрясением, что первые дни Госпожа не выходила из своей комнаты. За неё, естественно, стали переживать, опасаясь, что наложит на себя руки. А ведь и вправду могла, ибо пример уже был, а несостоявшаяся самоубийца начала навещать тетушку с завидной частотой. — Она совсем потеряна. Данная новость для неё, как кинжал в только зажившую рану, — Хатидже было жаль, определённо, но всей её боли Джихан никак не могла разделить, потому что пережить подобное ей не удалось, что определённо радовало. — Судя по всем Вашим рассказам, она была всецело предана мужу и очень сильно его любила. Чувства, живущие столько лет не могут погаснуть, даже если одного человека не стало, — Ясмин со всей своей романтизацией нашла происходящему лишь такое объяснение и определённо была права. Хатидже не мыслила себя рядом с кем-то другим, после Ибрагима никто уже не имел шансов не то, что на любовь, а просто на симпатию. — Да, наверное, ты права. Однако… Шах-султан делает все, чтобы уговорить Госпожу на этот брак. И ведь чего ради, зачем? Получится ли у неё? — вопрос не подразумевал ответа, но тем не менее, был озвучен. Шах-султан и правда билась с уговорами и душевными разговорами, лишь бы сестра приняла предложение. Вернее, её никто и не спрашивал, воля повелителя уже объявлена, просто так было бы определённо проще и легче для всех. Но старшая из сестёр лишь лила слёзы при каждом новом упоминании о свадьбе, повторяя то, что не позволит касаться себя, не позволит находиться рядом с собой чужому мужчине. И её определённо можно было понять, но Шах-султан её не понимала ни с какой-то стороны, поскольку её сердце было настолько холодным, что никакое сочувствие, в данном случае, Госпожу не брало, то Шах продолжала уверять, что Хюсрев-паша далеко не худший вариант и Хатидже просто нужно принять данный выбор брата. — Он визирь совета, Хатидже, такой человек определённо нужен нам для общего дела. Он будет представлять наши интересы, — Госпожа совсем не думала о состоянии сестры, больше её волновали люди, которые были на её стороне, состоящие в совете. Но Хатидже это не настолько радовало, чтобы она могла отпустить ситуацию. Ей было мерзко от осознания, что ей придётся жить с чужим мужчиной, видеть его, находиться в одном доме, но и тут хитрость Шах-султан обыграла ситуацию. Она пообещала, что сестра и её дети останутся во дворце, все будет, как прежде, а брак просуществует лишь на бумаге, пока Хатидже сама не пожелает чего-то большего. — Нет, это невозможно. Повелитель это все узнает от Хюсрева-паши. Он все расскажет ему, — султанша отрицательно замотала головой, с нескрываемой болью опускаясь на подушку. Вряд ли хоть кто-то был бы согласен на такую женитьбу, чтобы потом жить, не видя жены. — Предоставь это мне, Хатидже. Паша женится на сестре султана, что ещё ему нужно? У наших рабов нет права голоса, — другого от Шах-и-Хубан ждать не стоило, поэтому данные слова не оказались чём-то новым, но Хатидже невольно прислушалась к сестре, которая надменно приподняла подбородок. Сказанное не внушало доверия, но сестра была единственным человеком, которому можно было сейчас доверять, как могло казаться. Через силу, стиснув зубы, со скрежетом между рёбер, Хатидже-султан обрекла себя на новый брак, со слезами на глазах, давая своё согласие. Она мысленно уверяла себя, что все это ради благого дела, ради того, чтобы наконец-то убрать Хюррем раз и навсегда.       Вряд ли для новоиспеченного жениха было тайной то, что невеста никаких чувств к нему не питает. По просьбе Шах-и-Хубан с пашой поговорили и донесли то, что брак, по сути, фикция, никакой любви и уж тем более совместного быта у них не будет. Но на что-то больше мужчина и не рассчитывал, прекрасно понимал, что к чему и по какой причине. Было иронично, что обо всех «прелестях» будущего брака ему говорил Лютфи-паша, который со своей женой имел больше деловых встреч, чем иного времяпровождения. Отношения и до этого держались на разговорах о дочери, а в столице прибавилось иных забот, которые хоть и сплочали, но ближе супругов не делали, если не отдаляли. Один неверный шаг и пашу ждал скандал, полный упрёков и помыканий. Определенным образом с этим можно было смириться, но жить постоянно в подобной карусели, которая то затихает и перестает крутиться, то вновь начинает движения по кругу, проходясь по всем острым углам и задевающим сторонам, принижая достоинства. И так было на протяжении многих лет, что определенно надоедало и оседало в душе, а вечно терпеть нельзя, единожды чаша терпения переполнится и опрокинется. Слава аллаху, пока паше удавалось держать себя в руках. Что касалось Хюсрева, то он был вполне доволен тем, что ему даровали, поэтому никаких претензий точно не имел, повелитель оказал великую честь, сделав пашу своим зятем. Одним падишах даровал счастье, у других он его отнимал. И такой несчастной, брошенной в одиночестве в данный момент была его жена, запертая в Эдирне. Провести в данном месте всю свою жизнь женщина не планировала, поэтому из ссылки должна была выбраться, как можно скорее, однако это не самая простая задача, и самой Госпоже никак не справиться. Масла в огонь подливала Фахрие, которая неоднократно уточняла: а можно ли доверять Рустему? До определенных пор сомнений в нём не было, но всё могло измениться, Шах-султан из тех, кто быстро оборачивает ситуацию в свою сторону, чего стоила история с неудавшимся утоплением, которую сестра повелителя обернула настолько ловко, так изящно вывернула все события, что повелитель и слушать не стал ничего в оправдание. Оставалось понадеяться, что написанное письмо, в которое Госпожа вложила всё своё сожаление, скорбь, тоску и много чего ещё, хоть как-то заставит сердце мужа вздрогнуть. Страдала не только Хюррем, которая несла своё наказание, но и её дети, которые невольно отвечали за тайные дела своей матери. Подпитываемые провокационными речами Михримах-султан, Шехзаде весьма воинственно настроились освободить мать, но у них вряд ли бы это вышло, потому что ни один наследник не мог отлучиться от отца, а уж тем более ехать к матери, которую повелитель намеренно заточил. Но такая возможность был у Михримах, которая имела шансы на то, что отец поддастся уговорам и согласится отпустить её не надолго. Мысли юной султанши теперь занимала лишь далекая от неё матушка, которую нужно было вернуть в столицу, как можно скорее. Без Госпожи Топкапы уже не был тем местом, которым являлся в её присутствии, стоило позаботиться, чтобы хозяйка гарема, как можно быстрее вернулась в свои покои и утёрла нос всем своим врагам таким действием. — Никак тоже отправляешься в ссылку? — стычки с сестрой уже были не такими частыми, но они всё-таки не могли никуда исчезнуть, поэтому в коридорах можно было наткнуться на единокровную соперницу и вернуться в былое время, когда их ссоры были чаще, чем теперь. — Не дождешься, я вернусь с матушкой и она ещё отомстит тем, кто подстроил ей такую подлую ловушку, — Михримах фыркнула, оценивающе пробегаясь взглядом по сестре, которая мнила о себе слишком много в последнее время, — И ты тоже ответишь за это, отец узнает о том, что Шах-султан причастна ко всему, что ты рассказала! — Допустим, ты расскажешь и тебе даже поверят, но что мне с этого? Я всё равно выйду из этой истории, как пострадавшая, а отец узнает, что больше всех ты пеклась о моём замужестве, — девушка усмехнулась, качая головой, ведь при любых раскладах на её стороне была и удача, и благосклонность родителя, вне зависимости от того, кого своим рассказом подставит Михримах, — А вот тебя что будет ждать — это уже вопрос. Советую тебе не натворить глупостей, ведь твоей мамы сейчас нет во дворце и некому тебя выгородить. Хотя, быть может, это пойдёт тебе на руку? Наконец-то начнешь делать что-то сама, думать своим умом. Ни манера разговора, ни тон, ни тем более посыл слов Джихан старшей из султанш не нравился, поэтому она стискивала зубы, чувствуя, как в ней подкипает злость, которую так и хотелось выместить на самодовольном лице сестры. Ненависть была и до такого очевидна, а теперь можно было смело утверждать, что между двумя сёстрами самая настоящая вражда. — Как ты смеешь со мной так говорить?! Я дочь султана Сулеймана и Хюррем-султан! — Михримах-султан делает шаг вперед, хоть и понимает, что это может быть чревато тем, что в определенный момент она себя не сдержит и снова замахнется, возможно, что более удачно, чем в прошлый раз. — И что? Я тоже дочь султана Сулеймана. Младшая дочь повелителя мира, если ты забыла. И я рождена от женщины благородных кровей, а не от рабыни, — наверное, это можно было считать самым настоящим козырем, ведь Хюррем-султан хоть и имела на момент рождения Михримах сына, какое-то влияние, но она оставалась рабыней ещё долгие годы, — Твою мать освободили намного позже, чем ты родилась. Так что не обольщайся, хоть ты и дочь султана, но не столь знатного происхождения. В родных краях Александры Роксоланы о твоей матери стали знать лишь, как о жене падишаха, благодаря этому она и известна. А род моей покойной родительницы славился ещё до того, как она стала женщиной султана. И славится до сих пор. Дожидаться ответа или какого-то действия Джихан-султан не стала и весьма быстро испарилась за углом, оставляя Михримах со всем сказанным. Госпожа Луны и Солнца не успела сообразить, чтобы что-то сказать, будь у неё чуть больше времени, то она определенно поставила бы младшую сестру на место, хотя, стоило признать, что её аргументы были весьма сильны, если уж и мереться родителями, то только теми, кто вынашивал наследниц. И да, определенно, свободная и знатная еврейка превосходила Хюррем-султан, но было одно «но», которое доказывало, что Хасеки превзошла свою соперницу — Сигаль-хатун мертва, а это означает, что поражена раз и навсегда.       Повелитель всё ещё не мог уложить в голове то, что ему рассказали ранее. От дочери требовать рассказа было бессмысленно, поскольку состояние, которое охватило её, было слишком уж пугающим, в том плане, что как бы эта истерика не переросла во что-то иное, не заставила неприятные моменты всплывать в сознании вновь и уходить в себя. Как свидетеля произошедшего он вновь позвал к себе Гюльфем, которая не стала бы что-то утаивать или приукрашивать, тем более, что она была с первых и до последних минут той страшной ситуации. Данный выбор шёл на руку и Шах-султан, которая на обратном пути из Эдирне обо всем проинформировала невестку, предугадывая действие брата. Гюльфем-хатун не стала врать, лишь сгладила некоторые углы у столь некрасивой истории, а во всем остальном рассказала все, как есть. Женщина говорила спокойно, но тем не менее, интонация её менялась в зависимости от того, что ей приходилось говорить. Все это заставляло повелителя хмурится, опираясь подбородком о кулак. Он только стал забывать о казни Ибрагима, более или менее научился вновь ровно дышать, как тут на него обрушилась новая волна неприятных инцидентов, которые друг за другом окружили его близких и дорогих людей. Но на этом огорчения не закончились, стоило отпустить наложницу, как тем же часом явился Рустем, который вскоре должен был покинуть столицу и отбыть на свою службу. Но прежде чем покинуть Стамбул паша всё-таки решил донести о том, что он тщательно скрывал. Выкраденное письмо от старшего наследника, которое он прятал, теперь могло стать для честолюбивого паши ещё одним плюсом к выслуге. Преподнести данную весть Рустем смог с весьма озадаченным и чуть ли не прискорбным видом, будто сам узнал о том, что Шехзаде Мустафа строит верфи, только вчера. — Что ты такое говоришь, Рустем? Кто же мог взяться за верфи в Алании? — сдерживая смех, султан старался не высмеять сказанное окончательно, хотя интонация выдавала его. — Шехзаде Мустафа, — отозвался Рустем, не теряя времени и хватки, паша решил не ходить вокруг да около, а сразу сказать о том, кто активно работает над данным проектом. Улыбка тут же сошла с лица повелителя и он весьма заметно охладел. Мустафа. И этим одним словом, именем собственным сказано абсолютно всё. Мустафа вновь ослушался отца и затеял свои игру, чем, конечно же, вызвал ярость. Отец всегда и во всем ждал повиновения от своих детей, прознав об этом «золотом правиле», Хюррем всячески стремилась заложить данный принцип в основу отношений с детьми. Все безоговорочно должны были подчиняться воле своего отца, никаких укоров, упреков или оговорок, как бы и в чём то не выражалось. Таким образом она старалась воспитать в своих детях преданность, поставить их выше, чем Мустафа, который всячески оступался и совершал ошибки. Но, как известно, что не ошибается только тот, кто ничего не делает, а Шехзаде был известен своими заслугами перед народом. Люди были довольны тем, как правил Мустафа, хоть тот и впадал в немилость отца, правил справедливо и достойно.       Не только подданные, но и родная матушка считала, что её сын правит благородно. В данном случае было важно не перехвалить наследника, не позволить ему прыгнуть выше головы и не зазнаться, как его наставник. Горячо любящая мать компенсировала все те строгие взгляды и неукоснительные фразы отца. Можно было сказать, что он находился между льдом и пламенем — и то, и другое могло, как облегчить участь, так и уничтожить несчастного. Махидевран слишком пеклась иной раз, как огонь, могла по неосторожности обжечь, если не сжечь Мустафу в своей заботе и любви, а султан иным часом оказывался излишне холоден к сыну, из-за чего корка льда, исходящая от государя, могла смело заморозить Шехзаде насмерть. Находясь между двумя антиподными личностями, очень важно не потерять себя, не утонуть в либеральности своих высказываний перед отцом и режущей глаза правде перед матерью. Иногда Мустафе казалось, что себя он определенным образом похоронит в какой-то момент, когда в очередной раз будет разрываться между родителями. Но его некоторым развлечением, с недавних пор, стало донимать Дерью, таким образом, отвлекаясь от внешних проблем. Оставить её в Манисе было делом не самым лёгким, но тут, словно сам господь увидел их затруднительное положение, поэтому и прислал новость о свадьбе Хатидже, что безусловно всколыхнуло всех, но Бейхан-султан домой не последовала. — Госпожа, я думаю, что Вы должны кое о чём знать, — слова Фидан моментально заставили напрячься, ибо интонация ничего хорошего в себе не несла, а вид у калфы был не то, что бы встревожен, но как минимум обеспокоенность присутствовала, которую перекрыть было крайне сложно. — Что случилось? — откладывая все свои дела, кои являлись чтением, султанша взволнованно смотрела на служанку, понимая что произошедшее доброго в себе ничего не несло. Фидан ещё раз прокрутила в голове все, что видела в последние дни, как бы убеждаясь, что это достойно внимания Махидевран-султан. Она заметила ещё в самый первый день, как сестра повелителя остановилась в Манисе, что Шехзаде как-то заметно ободрился, хоть и старался вести себя, как и обычно. Наверное, это удавалось бы ему и дальше, если бы Фидан не наткнулась на картину весьма интересную. Приобнимая дочь Бейхан-султан, наследник зашёл с ней в её же покои, осторожно прикрывая двери, калфа не могла не подслушать, хоть это было и трудно, и некрасиво, но некоторые фразы различить всё-таки можно было. — Я расслышала лишь то, что Дерья-султан не хотела уезжать и очень сокрушалась по этому поводу, а Шехзаде Мустафа обещал что-то придумать. Этим же днём она слегла с отравлением, как Вы помните, — Фидан разложила все по своим местам, а Махидевран с ошарашенным видом начала понимать, кто так бессовестно похитил сердце её сына. Султанша довольно хорошо относилась к племяннице повелителя, уважала Бейхан-султан, неоднократно слышала о том, что у Дерьи-султан очень тёплые отношения с младшей дочерью султана, что не могло не радовать. Девушка хоть и была весьма холодной, вызывала определенно тёплые чувства из-за рассказов окружения. Однако, теперь эти чувства пошатнулись. Госпожа всегда с особым трепетом отбирала наложниц для сына, всегда пеклась о том, чтобы у Мустафы было всё самое лучшее, как из предметов быта, гардероба, так и вообще. И её порывы можно было понять, потому что сын у неё единственный, о ком ей ещё так беспокоиться? Поэтому Госпожа поняла бы, если бы Дерья была обычной наложницей. Такая связь явно обрадовала не только Махидевран, но и самого султана, будь девушка дочерью какого-нибудь визиря или даже паши. Данный союз, который молодые люди скрывали, не может существовать и не имеет будущего. Женщина хватается за голову, осознавая, что это ещё хуже, чем ситуация с Еленой. Тогда, казалось, что ничего страшнее быть не может, а сейчас вышло ещё более дурно. Мысли были разные, с одной стороны, знатная девушка, которая не нуждается ни в обучении, ни в воспитании, знающая себе цену и всё по нарастающей, но её родство с наследником перечеркивало все достоинства. Нельзя было допустить какого-то развития данных отношений. Ибрагима нет, и теперь нужно было думать о том, кто сможет отговорить сына от необдуманных и очень рискованных шагов.       Беспокоиться о каких-то отношениях определенно стоило, поскольку за пару дней Дерья прибрала к рукам Шехзаде достаточно быстро, а тот был и не против ввиду того, что не видел ничего плохого в том, что между ними происходит. Вернее, он понимал определенную неправильность, но закрывал на неё глаза. Девушка не особо злоупотребляла той вольностью, которая исходила от неё, так как, всё-таки осознавала то положение, в котором оба находятся. Но явные изменения всё-таки были, которые выражались не так, как при сестре в виде ревности. То были очень открытые претензии на определенные вещи, которые не то, что бы смущали Мустафу, но как минимум забавляли. В отличие от остального женского населения своего дворца, девушке было позволительно находится при Шехзаде, когда тот был занят какими-то своими делами, перебирая очередные бумаги, пожалуй, это были единственные моменты, когда они были вдвоем без лишних глаз. Весьма тактично речь зашла за то, что Хюррем-султан в ссылке, ибо Шах-султан прислала письмо, где описала все последние события, которые очень обрадовали Махидевран. — Когда-то это должно было случиться, — Мустафу новость удивила, но не произвела фурора, как на его матушку, та на радостях велела готовить сладости и щербет. Вражда двух султанш никогда не закончится и не станет мягче. — А знаешь почему она теперь в ссылке? — будучи извещенной о всех проступках Госпожи, Дерья решила заострить внимание на самом выгодном для себя нюансе. — Думаю, что причин несколько, и все они довольно серьёзные, — это казалось очень логичным предположением, но, судя по интонации, Дерья знала что-то интересное, что желала рассказать, — Но выслушаю с интересом и твою версию. — Она не могла выплатить жалование и заняла деньги. У венецианцев, — султанша подняла глаза на молодого человека, стараясь тем самым узреть его реакцию. Но тот даже не шелохнулся, хотя глаза несколько быстрее забегали по написанному, — Ты ведь тоже помогал одной венецианке. Как бы тебе эта помощь боком не вышла. Подмечено это было с присущим девушке ехидством и неким коварством. Мустафа прекрасно понимал, что Дерья не совсем ангел, но крылатого существа он и не просил никогда, в данной девушке удалось увидеть то, что он хотел бы найти хоть в одной своей наложнице, однако смог отыскать в родственнице, сам не замечая, как влюбился. — Спасибо, что переживаешь, но твои опасения напрасны, — он едва подавил усмешку, едва отрываясь от бумаг, чтобы взглянуть на девушку, — Но мне очень приятна твоя своеобразная забота. Это была не совсем та реакция, которую она хотела увидеть. Шехзаде явно не понял, к чему клонила Госпожа. Или же понял, но тактично проигнорировал. Что из этого выводило больше, сказать было нельзя однозначно. — Надеюсь, что ты тоже позаботишься о себе и порвёшь все связи с венецианцами. Твоё общение с Габриэлой точно не остаётся в стороне, — слова были будто вымочены в котле ревности и спеси, которую девушка питала к названной особе. Теперь было ясно, почему Дерья заговорила о ссылке и о Венеции. Только был один нюанс: откуда султанше стало известно о сеньоре? Махидевран старательно избегала данной темы и заводить по собственной воле диалог точно не стала бы. Все это было вызвано не только тем, что Мустафа помог венецианке, но было и ещё одна деталь, которая не давала покоя матери наследника. — Мое общение с сеньорой Габриэлой ограничивалось несколькими деловыми встречами, которые больше не повторятся, — все это произносится спокойно, но с ноткой определённой жестковатости. Ему было приятно, что Дерья ревновала, но при этом совсем не нравилось, что в голове Госпожи могли возникнуть мысли, касательные чего-то большего, чем деловые встречи. Как казалось самому Мустафе — это было просто исключено. Тем более, что сама женщина преследовала иную цель. Именно поэтому Махидевран-султан активно замалчивала любые всплывающие разговоры о недавней почетной гостье. Габриэла по наводке своих людей искала свою пропавшую сестру, которую неким ветром занесло именно в гарем Шехзаде. Габриэла планировала как-то вызволить свою давно пропавшую сестру из своеобразного плена. В общем-то сеньору весьма быстро рассекретили, та во всём созналась и получила встречу с сестрой. Шехзаде поступил весьма благородно и решил, что наложница может выбрать: остаться в гареме или же покинуть Манису, зажить свободной жизнью. В общем-то в паре слов, он постарался объяснить всё Дерьи, которая так и прожигала своим взглядом, сидя в относительной близости, из-за чего складывалось впечатление, что ещё чуть-чуть и бумаги в его руках точно воспламенятся. Всё изреченное не сильно-то обрадовало Госпожу, которая с благочестивым видом сидела, сложив руки на груди. — И что она выбрала? — с не скрываемой ревностью отозвалась султанша, очень рассчитывая, что девушка исчезла из поля зрения. Почему-то ей довольно сильно не нравилось то, что могло бы получиться, если наложница осталась. С тяжелым выдохом, Мустафа, прекрасно осознавая, что дальнейшие слова не понравятся Дерьи, поспешил набраться терпения и такта. — Она выбрала жизнь в гареме, — как можно спокойнее произнёс Шехзаде, принимая данное действие Румейсы, как нечто обыденное, вполне само собой разумеющееся. Предположения были верными, Дерья-султан фыркнула, закатывая глаза. — Кто бы сомневался. — Тебя это так беспокоит? — Ни разу. А тебя нет? — Она сделала свой выбор, раз ей так лучше, то пусть остается. — А ты этому рад? — Ну, точно не огорчен. Что тебя так напрягает? Отвечать на вопрос девушка не стала, лишь судорожно втянула носом воздух, отворачиваясь в сторону. Можно было бы отпустить ситуацию, не втягивать себя в эту диспозицию, но ревность оказалась сильнее, чем здравый смысл. Поэтому немота, которая сидела в обоих, тягостно опускалась на душу, заставляя каждого думать о своём. Чувства симпатии, если не чего-то большего, совместно с ревностью не позволяли дальше трезво мыслить Госпоже.       Скрывать свои чувства, как правило, самая сложная вещь, которая зарождается внутри души. Если бы человек не поддавался чувствам, он бы ненавидел жизнь и хотел бы, чтобы она поскорее кончилась или никогда бы не начиналась. Без чувств было бы определенно скучно жить, но лучше жить в безмятежности, чем в вечном покое из-за этих самых чувств. Рустем был с первой встречи очарован юной Госпожой, которую все именуют повелительницей Луны и Солнца. Упав с лошади, Михримах тут же оказалась в руках конюха, который передал султаншу отцу. Тогда она была ещё ребёнком и ничего, кроме умиления, не могла вызывать. Но уже тогда, в ней, совсем ещё девочке, что-то дивное, что не могло не оставить отпечатка в разуме. Время шло, года сменялись и от очаровательной девочки ничего не осталось, ей на смену пришла восхитительная девушка, о красоте которой слагали легенды. Но, как и всякое прекрасное, Госпожа была очень недоступна. Дочь султана, старшая и невероятно красивая, с весьма непростым характером. За нежным и хрупким образом скрывалась заносчивость и стойкость. Ради желаемого, Госпожа готова по головам пойти, а вечная гонка за первенством, в ней эту жажду желаемого лишь усиливала. Находясь под сильнейшим влиянием своей матери, Михримах переняла некоторые её черты, чем во многом напоминала Хасеки. Возможно, видя в дочери повелителя его великолепную жену, Рустем и проникся к юной султанше симпатией. Но просто симпатией ограничиться было глупо, ведь перед ним периодически появлялась самая красивая и завидная невеста Топкапы. Да, что там Топкапы, всей империи. Луноликая Госпожа с усмешкой смотрела на Рустема, само собой, не зная о чувствах. А, если бы и знала, то все равно посмеялась бы, потому что замужество с ним ей не грозит. Аналогичная реакция была у нынешней жены паши, Нигяр ловко раскусила Рустема, причём мысли такого плана её удивили. Все бы ничего, о таком можно было лишь мечтать, но хорват был близок к Хюррем, поэтому стоило задуматься о том, что с целеустремлённостью Рустема и поддержкой Хасеки брак может оказаться реальностью, причём совсем не смешной. Бывшая калфа поспешила рассказать о планах своего мужа Шах-и-Хубан, чтобы можно было хоть как-то помешать столь опасному браку. Шах-султан удивилась, но что-то такое проскальзывало в её голове, только инициативность она видела в Хюррем, а не бывшем конюхе. Но суть данного дела никак не меняла, нужно было всяким образом избавить Михримах от данного брака, если намёк на нечто подобное пробежал уже где-то. Конечно, все это было не из-за того, что все пеклись о счастье племянницы, совсем нет. Не очень-то хотелось, чтобы благодаря этому браку Хюррем стала ещё сильней. — Если так случится, что этот брак состоится, то Рустем займёт место в совете, — в слух рассуждала Госпожа, расхаживая из стороны в сторону. — Все верно, Госпожа, он об этом давно мечтает. Как и о женитьбе на Михримах-султан. Каждый раз напоминает, что при первой же возможности, он разведётся со мной, — отозвалась Нигяр, поджимая губы в плоскую линию. Паше надо было как-то помешать и обе это понимали. Шах-султан как-то раз предлагала Рустему своё сотрудничество, однако тот предпочёл не менять сторону и остался с Хюррем. На этот раз ставки были выше, Хюррем далека от столицы, а Рустема нужно было заманить в свои сети, где его без зазрения совести задушат. Именно поэтому гордая Шах-султан решила ещё раз потребовать встречи с пашой, как бы протягивая ему некую руку помощи, ведь он более без покровительства. Но все это было не так просто, каждое действие стоило продумать и отточить, а слово верно подобрать, прежде чем позволить сей встрече случиться. По некоторой иронии, которую отмечала Джихан, около тётушки вновь вертелась её верная тень, умеющая совмещать дела дворца с личными просьбами Госпожи. При данной особе свою ревность приходилось прятать за сарказмом и язвительностью. Полным ходом шла подготовка к свадьбе Хатидже, поэтому Шах-султан прибыла проконтролировать весь процесс. — Как радостно встретить Вас, Госпожа, в центре того места, за которое мы с Вами так отчаянно боролись, — султанша появилась буквально из тени, спускаясь по лестнице, в то время, как Шах следовала с главного входа и её объявили, тем самым призывая всех встроиться. — О чем это ты говоришь? — Госпожа выгнула бровь, не особо понимая к чему клонит племянница, надменно поглядывающая на всех вокруг. — Я говорю о том, что Хюррем-султан нашими совместными усилиями покинула дворец и оставила гарем, однако власть в нем ни Вы, ни я не получили, как планировалось ранее. Если бы Вы не умалчивали о своих планах, то все могло бы быть иначе, а Вы поступили по принципу «Ни себе, ни людям», — без зазрения совести Джихан-султан высказала все своей родственнице на глазах у всего гарема, что заметно заставило Шах-султан напрячься. — Следи за своим языком, Джихан! Как ты смеешь меня в чём-то обвинять или причислять, да ещё на глазах у рабов! — все сказанное сильно прошлось по Госпоже и во избежание слухов она решила отмахнуться от слов племянницы, крайне гневно бросая на девицу взгляды. — А мне нечего бояться, Госпожа. Мои враги сгорят, как свечи. Они потухнут стоит лишь набрать побольше воздуха в легкие и загасить их, — реакция султанши Джихан позабавила и она лишь усмехнулась, делая шаг вперёд, — А, что касается рабов. Стоит ли Вам чего-то опасаться, ведь у наших рабов нет права голоса. Из девушки вылетел смешок, который знатно унизил Госпожу. Джихан-султан исчезла после всего сказанного, тем самым оставляя женщину один на один со всем гаремом. Наложницы переглядывались, но молчали под пристальным взглядом Шах-султан, которая желала бы растоптать нахальную девицу. Однако Джихан шла к себе с весьма приподнятым настроением. Шах недооценила девушку, просчиталась, что помимо внешних врагов, в, так называемом, союзе есть и внутренние. Исчезла одна язва по имени Дерья, как её место заняла Джихан, которая время от времени что-то выкидывала этакое, как в данный момент. Да, Шах определенно хотела бы подчинить себе гарем, ей бы хотелось заправлять всем в Топкапы, тем самым превознести себя ещё выше, чем есть. Но то, что об это каким-то образом станет известно её племяннице, которая ещё таким способом её опустит — это в голове не укладывалось. — Какая дрянь, подумать только! — разум отказывались покидать мысли, которые были пропитаны воспоминаем уходящего дня. — Девочка выросла и научилась обороняться, — Хатидже слабо усмехнулась, поглядывая на дно своего стакана. — Разве этому ты её учила? Так должна вести себя дочь правящего султана?! — Шах все никак не могла успокоиться, поэтому пошла в нападение на сестру, которая её всячески поддевала. — Все, чему я учила Джихан осталось в прошлом. Явилась ты и она превратилась в то, что ты сейчас называешь «дрянью», — Хатидже-султан усмехнулась, делая глоток щербета, наблюдая, как её младшая сестра угодила в собственную ловушку. Это её забавляло и заставляло даже гордиться своей племянницей, которая так ловко опозорила Госпожу. Ну, или хотя бы принизила. До этого только Шах высмеивала своё окружение, а теперь высмеяли её. В скором времени, Шах-султан отпустило, потому что всю свою злобу она выместила на Рустеме, который явился во дворец на ипподроме для встречи. Ему были поставлены очень чёткие вопросы и конкретные цели, добившись которых он обретёт себе место в Совете. — Что же я должен сделать, чтобы получить это место? — вообще-то Рустем предполагал, что ему сейчас ответят, но всё-таки решил переспросить, убедиться в своих догадках. — Ты должен убить Хюррем, — голос Шах-султан прозвучал, как гром среди, пусть и пасмурного неба, но весьма громко на фоне той тишины, что их окружала. Чего-то такого он и ожидал, поэтому про себя лишь усмехнулся. Предложение было крайне заманчивое, но не сулило чего-то хорошего, Шах-султан Рустем не доверял, да и в дружеских отношениях никогда не состоял, поэтому с первых минут, мысленно, он отказал ей в действии. — С Вашей стороны, получить такую услугу — большая честь. Это очень заманчивое предложение, Госпожа, мне стоит подумать, — опуская глаза в пол, произнёс паша, понимая, что нужно покидать дворец, как можно скорее. — Я ведь говорила, что мы поладим. Подумай, такой шанс даётся не всякому, Рустем, — женщина усмехнулась, выпрямляя спину. Будь она на месте приближённого Хюррем, то непременно бы согласилась, к счастью, Шах-и-Хубан на месте паши не была и никогда не будет, поэтому переживать ей не за что. Тем не менее, Госпожа и тут просчиталась, воспользовавшись не самым удачным методом вербовки. Первым делом она в грубой форме, что для неё было нормой, напомнила Рустему, что он — сын свинопаса, не ему мечтать о дочери самого падишаха. Никак нельзя было этих слов говорить, произносить султанше в адрес Рустема такое определенно не стоило, если хотелось переманить на свою сторону. Тем более перед таким ответственным заданием. Рустем хоть и попытался скрыть свою ярость, но она проглядывалась в нем очень отчётливо. В данный момент он не сильно видел разницу между собой и покойным Ибрагимом: один сын рыбака, а другой сын свинопаса. Конечно, были нюансы, которые знатно отличали одного от другого, но в данный момент, брошенные слова от Шах-султан лишь ещё больше разуверили Рустема как-либо действовать в её интересах.       Отличилась и Хасеки, находясь в дали от столицы. Нужно было всеми силами ослабить Шах-султан, вывести её из равновесия, отвлекая её тем самым. И выбор пал на её мужа, поскольку с ним она хоть и имела общие дела, но столь близка и любима никогда не была. Госпожа не делилась подробностями своей личной жизни, старалась избегать этой темы, что выходило очень удачно, но то, что мужа она не любит — это было видно с первых минут и очень заметно по их взаимоотношениям. Более того, Лютфи-пашой она вертела, как хотела, тем самым, принимая участие в делах государства от его имени. Хюррем-султан успела разглядеть в данных «высоких отношениях» выгодные для себя нюансы, которые в данном случае должны были помочь ей. Скрыв от жены истинное место своей поездки, Лютфи-паша всё-таки поехал к Хюррем, желая узнать, что же ему предложат. Он прекрасно знал, почему и зачем Госпожа его позвала, но ему хотелось узнать, что же женщина предложит взамен за своё возвращение. Предложение было не менее заманчивым чем то, что предложила Шах-султан Рустему. Пост, который занимал паша, хоть и был пределом всех мечтаний, однако не был столь устойчив и вечен. Хюррем это прекрасно понимала и знала, что быть Великим визирем не так просто, более того, долго данную должность занимать невозможно, ибо вокруг полно недоброжелателей, которые желают сместить визиря и занять его место. — Как Вам известно, паша, Ваш пост очень значим, но не так надёжен, как кажется, — Госпожа начала не так уж издалека, аккуратно подбираясь к самому важному, — Не многим удаётся задержаться на данном месте надолго, Вы это знаете и без меня, как известно, но те, кто на нём задерживаются тоже платят, ведь даже Ибрагима не спасла дружба с повелителем и он отошёл в мир иной. Мужчине все эти сравнения и рассказы не нравились. Подобно жене, он не любил сравнения с семьей Хатидже, они были слишком разные и говорить о том, что что-то не спасло даже Ибрагима было абсурдно, ведь теперь пост занимает не покойный паша, а человек с совсем другими качествами и характером. — Я понимаю, чего Вы от меня хотите, но никак не могу понять то, к чему Вы все это рассказываете, Госпожа, — паша говорил в своей привычной манере, которая была спокойная и нерасторопная, изредка поднимая свои темные глаза на султаншу. — Я прошу посодействовать Вас в том, чтобы я скорее вернулась в столицу. Взаимен я обещаю сделать все, чтобы Ваше правление было, как можно долгим, да пошёл аллах Вам долгих лет жизни, — звучало это вполне разумно и заманчиво. Хюррем-султан не глупая женщина, имеет влияние на своего мужа, а если верить слухам, то вражда с Ибрагимом закончилась её победой, якобы по её вине тот отошёл в мир иной. Водить дружбу с рыжеволосой султаншей было бы делом неплохим, но есть одно масштабное «но» в лице жены визиря. — Я буду занимать этот пост столько, сколько мне положено, Госпожа, — поспешил ответить мужчина, делая небольшой шаг назад, тем самым давая понять, что диалог стоит заканчивать. — Вы хотели сказать «столько, сколько позволит Шах-султан»? — Хюррем очаровательно улыбнулась, приподнимая бровь в вопросительном жесте, в то время, как её собеседник напрягся всем телом и заметно покраснел от злости, — Она Вас совсем не любит и никогда не любила, Вы это не хуже меня знаете. Госпожа избавится от Вас, как только исполнит все свои прихоти. Но Вы должны кое-что знать. У Хатидже-султан и Шах-султан есть свой секрет. Они обе в прошлом любили одного и того же мужчину — Ибрагима-пашу. Слова острым лезвием проходятся не столько по сердцу, сколько по всему мужскому самолюбию. Верить Хюррем или нет — дело второстепенное, потому, что если это её домыслы или сказки, то почву они точно имели в реальности. Впрочем, многие вещи вставали на свои места, если у Шах-султан и правда были (или всё ещё есть) чувства к Ибрагиму. Отсюда и желание остаться в столице, и ужины у Хатидже. В принципе, очень многое теперь было объяснимо и не нуждалось в пояснении. Хюррем-султан, как обладательница ядовитого языка смогла ужалить весьма больно, выпуская яд в самую кровь, которая всё больше и больше закипала. Хюррем высказала довольно много, и все её слова вертелись в голове паши, не позволяя отойти от сказанного ни на шаг. Вернувшись позднее, чем обычно, Лютфи-паша благополучно соврал жене и отправился к себе, всё ещё переваривая неприятный разговор.       Иной раз человек становится невольным участником той или иной тайны или заговора, сам того не желая. В таком случае очень важно не стать ненужным свидетелем, которого постараются убрать при первой же возможности. Довольно много невинных людей пало замертво, получив звание такого свидетеля. Намного хуже, когда оказываешься втянут в то, что, по сути, тебя не касается, но по ложному доносу становишься тем, кем совсем не являешься. Рустем и Лютфи-паша были равнозначны в своём положении, которое они заняли у разных султанш. И одна, и вторая избавилась бы от того, кто помог бы избавиться от соперницы, не моргнув и глазом. И это было вполне закономерным концом для того, кто предал свою Госпожу. Если Рустем не скрывал того, что его к себе приглашала сестра повелителя, то Лютфи-паша справедливо опасался, что его визит к Хасеки донесут и истолкуют неверно. Пока Шах-султан была занята свадьбой сестры, уговорами Хатидже и постоянным разъездами от одного дворца к другому, то волноваться не стоило о том, что кто-то что-то донесет. Более того, камень с души паши спал, когда рядом с женой перестал мелькать человек, к которому он ревновал Госпожу. Шах-султан частенько проходилась по болевым точкам своего супруга, принижала его или же могла оскорбить, самодовольно хлопнув дверью и уйти. Однако, больше всего унижало пашу то, что жена отдалялась от него и находилась в очень близких и доверительных отношений со своим слугой. Муж не мог зайти в покои жены, не спросив, а раб имел такую возможность, иной раз только постучав в покои. Конечно, вслух высказывать своих подозрений Лютфи-паша никак не мог, это отдалило бы Шах-султан ещё больше, но подозрения были не на пустом месте. Между Госпожой и её приближенным и правда что-то пробегало, но каждый трактовался это по своему, ведь человек видит то, что хочет видеть, а эти двое своё слишком тесное общение объясняли лишь тем, что Мерджан просто единственный человек, кому Шах-султан может доверять. Звучало это не очень убедительно, но никто оспаривать это не решался, да и стоило ли? Это навело бы лишнее внимание и шум, которое глава всех слуг старательно избегал. И все-таки даже ему не удалось избежать участи, быть втянутым в интригу. Если дочь Бейхан-султан уже и не надеялась найти где-то свою пропажу, то эта самая вещь знатно нервировала её сестру, не давая спокойно засыпать. За несколько дней она так и не уточнила, вернее, не решилась на это, чтобы узнать больше о вещи. С одной стороны, что её приближённая могла бы такого знать, ведь просто нашла кольцо? Но, с другой стороны, девушка будто что-то знала, но не говорила. Или же желала сказать, однако отмалчивалась. Что-то очень странное, напоминающее страх услышать не то, что хочется, сковывал изнутри, заставляя тем самым игнорировать любой позыв любопытства. Сама же Ясмин уже более спокойно относилась к сложившейся ситуации, хотя, первое время всё-таки ожидала того, что спросят о чем-то и она точно выдаст свою блестящую идею, утягивая туда мрачную фигуру слуги, совсем не щадя его. Но дни сменяли друг друга, энтузиазм притуплялся, а Госпожа была занята выбором платья к свадьбе. Именно примерка платья и стала роковой, поскольку к платью следовало подбирать ещё и украшения. Не сказать, что для Джихан свадьба тёти было событием знаменательным, но раз та дала согласие, то, значит, с её выбором нужно просто смириться. Зная свою тётю намного лучше, чем все остальные, султанша могла смело сказать о том, что Хатидже вынудили и данное торжество не стоит слишком пышных сборов, но и в чёрном платье туда не явишься. Ни черное, ни красное, ни белое надеть было никак нельзя. Зеленый и все его оттенки тоже отметались, поскольку была вероятность, что выбор Шах-султан падёт на какой-нибудь оттенком изумрудного или малахитового. Фиолетовый или сиреневый Госпожа не очень жаловала и поморщила нос, отметая данный цвет. Заявится в чем-то ярком было непозволительно, а в чем-то мрачном оскорбительно. Ломая голову, Госпожа решила, что самый беспроигрышный вариант — это синий. Данный цвет во всех оттенках пользовался особой популярностью, поэтому именно синее платье принялись готовить, а все шкатулки с синими украшениями неслись в покои. — Что-то я прям даже не знаю, — девушка придирчиво оглядывала то, как подобрала кольца, намеряя одно за другим, — Вот так много. А так… чего-то не хватает. Ясмин, поджимая губы, смотрит через плечо, аналогично подбирая платье себе, ибо приглашена, её статус во дворце расценивался, как статус Гюльфем-хатун — подружка султанши и не более. Ясмин против такого титула не была. Вглядываясь в то, как монаршья особа ломает голову над композицией на пальцах. С ещё одним кольцом, где камень был большим, все выглядело как-то безвкусно и даже нелепо, а одно кольцо смотрелось как-то скучновато. — Сюда бы что-нибудь менее яркое, — вслух озвучила девушка, тяжко выдыхая. Участь султанши по рождению только кажется лёгкой, на самом деле дочери падишаха имели ряд приказаний, закрепленных как письменно, в протоколах, так и на словах, передаваясь из поколения в поколения. Так и тут, надо было быть идеальной: хочешь ты этого или нет. Аналогичное правило было соотносимо и к невесте, которая с приближением свадьбы всё больше лила слёзы, так и к её сестрам, племянницам и иным родственницам, которые будут присутствовать на торжестве. Оглядывая бледные пальцы Госпожи, Ясмин-хатун без задней мысли предложила кольцо, которое прицепилось к её юбке, считая, что оно точно не лежит колом в какой-то шкатулке. Рассуждая по себе, девушка решила, что вещь носится, даже если совсем неизвестно её происхождение. Служанки покинули помещение, как только им взглядом указали на дверь, что слегка напрягло венецианку, что она с некоторым сожалением посмотрела на закрывающиеся двери. — Я совсем не знаю от кого оно и с какой целью мне подброшено, — по глазам было видно, что данная тема была не то, что бы какой-то больной, но заметно тревожила. — И даже не предполагаете? — вопрос Ясмин заставил удивиться ещё больше, ибо откуда такое знать, ничего о себе хранитель сердечной тайны не оставил. Разве, что можно было сказать, что он даже неосторожно оскорбил Госпожу своими словами о холодности, но это было не столь важно. — Если бы я предполагала, то вряд ли бы прятала вещь, — теперь же всё встало на свои места и Ясмин с привычной улыбкой, откладывая платье, уселась рядом, чувствуя, как внутри у неё подкипает кровь от того, что она сейчас может рассказать. Девушка невольно программировала себя на то, что её догадка — это правда. Чище её слов нет ничего, даже слеза ребенка не такая прозрачная, как то, что хатун может сейчас изложить. — Я считаю, что Вы должны знать, — интригующее начало, заставило Джихан нервно сглотнуть, а её собеседница чуть ли не пища от радости, подвинулась ближе, выдыхая, чтобы начать свой длительный рассказ, полный всех мелочей и приторности романтизации. Она говорила всё так уверенно, будто всё происходящее было столь очевидным или происходило прямо на её глазах. Иной раз казалось, что Ясмин поминутно помнит каждое действие, что несколько смущало. Ещё больше смятение накатило на султаншу, когда Ясмин произнесла имя предполагаемого воздыхателя. — Нет! Нет-нет! Быть того не может! — моментально подорвавшись со своего места, Джихан-султан отошла к окну, открывая его настежь, ощущая, что от такой новости стало душно, как никогда. — Да! Может! — Ясмин не желала слышать отрицаний, поэтому начала перечислять все события, которые только могли сплотить их, заставить посмотреть друг на друга иначе. Но это никак не внушало доверия, поэтому Госпожа каждый раз отрицательно мотала головой. Этот диалог стал пыткой для Джихан, которая не любила говорить о чувствах, а особенно своих, и чем-то необходимым для Ясмин, которая парила от одного предположения к другому, наполняя ситуации романтизмом. — Ну, почему нет? Почему Вы отрицаете? — венецианка искреннее не понимала этой категоричности, которая исходила от султанши. Как бы Ясмин не пыталась набить цену Госпоже, уверяя её, что кто угодно не смог бы устоять перед ней, та была непреклонна. — Нет, потому что есть вещи под запретом, которые могут стоить жизни! Есть то, что непозволительно! Даже… мне, — слова вылетели слишком резко, обрубая любые начала новых предположений собеседницы, — Это не он и совсем не похоже на него. Манера точно не та. Нет, это даже абсурдно. Ясмин-хатун находилась всегда рядом с младшей наследницей, поэтому могла с уверенностью сказать, что некоторые эмоции и интонации различать могла. И данное звучало, как отрицание во благо. Девушка явно хотела бы поверить в рассказ своей подруги, но проще его было отрицать, чем попытаться развить и принять. Она сто раз сказала про невозможность, потом про то, что будет, если это правда, а потом добавила, что они совсем не знают друг друга. Все это звучало, как одно сплошное противоречие, так как, одни высказывания очень явно отличались от ранее сказанного или шли вразрез с чем-то. Ясмин потерла лоб, после чего поймала себя на мысли, что сёстры больно часто между собой ранее говорили о этакой любви к Шах-султан. И это натолкнуло её на мысль: если, такие предположения есть, что девушки вольно их между собой обсуждают, то почему сейчас такая реакция? Госпожа днями ранее бесилась от ревности, которую она называла чем угодно, но не тем, чем данное чувство являлось, а сейчас вместо радости отрицала каждое слово. — Стало быть, Вы совсем не ревнуете к Шах-султан? — вопрос был задан намеренно, дабы уловить реакцию. И та не заставила себя долго ждать. Привычка втягивать щёки, позволяя скулам принимать ещё более четкую форму, была первым признаком чего-то не очень хорошего. А после этого следовало то, что Госпожа поднимет подбородок и надменно посмотрит, а в завершении обязательно выпрямит спину. Все в точной последовательности произошло и сейчас, что позабивало Ясмин. — Нет. К рабам таких чувств не питают, — сказанное очень неприятно проходится по слуху, заставляя тонкую душевную организацию собеседницы дрогнуть. К подобным высказываниям Ясмин всё ещё привыкала, хотя, скорее её расстроило не это. Просто ей казалось, что любой человек достоин любви, вне зависимости от своего положения. Каждый хочет быть любимым, ощущать себя нужным и чувствовать чью-то заботу. Но это было её мнение и видение на жизнь, Джихан-султан вполне реально могла считать иначе. Поэтому её холодные слова остались вместе с ней в комнате, после подбора украшений Ясмин поспешила покинуть покои, уж больно явно там царило напряжение. Стоило ей оставить комнату, как с облегчением султанша выдохнула, опускаясь на кровать. Голова была забита и не позволяла спокойно отлежаться, требуя размышлять над всем услышанным. Хотелось удариться головой и не вспоминать ни единого слова венецианки, очень хотелось просто провалиться в сон и открыть глаза перед свадьбой тёти.       Как известно, тайна всегда привлекательна. Однако, это ошибочное мнение. Если Ясмин считала самовыдуманную тайну очень красивым и романтичным жестом, то её подруга в ужасе отрицала всё, что только девушка произносила в слух. Подобной привлекательности была лишена и тайна Лютфи-паши, которую тот покрывал разными разъездами. Но Шах-султан совсем не глупая, неладное учуяла весьма быстро и потребовала узнать о том, куда же ездит постоянно её супруг, чего такого он замышляет и чего не говорит ей. Но все дела были временно приостановлены, когда наступил день свадьбы. На Хатидже-султан не было лица, весь свадебный наряд был ей безразличен, хотя Эсмахан несколько раз подбадривала её и говорила, как та прекрасна. На лице султанши в такой момент была полуулыбка или же полуусмешка, которую она не скрывала. Наблюдать за страданиями тёти было мучительно, складывалось ощущение, что платье красное не само по себе, а будто напитывается кровью из душевных ран Госпожи. Она была белее мела, а глаза отражали всю сущность данного мероприятия. Самопроизвольными фрагментами перед глазами мелькали события второй свадьбы Хатидже, о которых рассказывала Валиде, ибо самой Джихан-султан ещё в помине не было, тогда невеста вся светилась от счастья и была такая радостная, хоть моментами её сковывал страх, но всё это было естественно, всё это было по доброму и всё это было так далеко, что становилось дурно. Время беспощадно шло вперед, отняв сначала Валиде, а потом мать. Оно заставило слишком рано понять, что доверием разбрасываться нельзя, окружение может оказаться лицемерным и пользоваться тобой, как пожелает. Это неприятным камнем опустилось на дно души, омрачая столь торжественный момент, хотя, вряд ли его можно было таковым считать. Но находиться в покоях невесты было невыносимо, Госпожа будто учуяла запах крови, вспоминая все, что было и наблюдая за мучениями Хатидже. У свежей крови он довольно приятный, если сравнивать со всем остальным, но в больших количествах тяжелый. Такой же тяжелый, как и воспоминания, которые накатывались на султаншу при каждом новом вдохе. Свернувшаяся, не свежая кровь быстро меняет запах. Вплоть до гнилостного и омерзительного если ее много и она не высыхает. Такой запах появляется, стоит в голове возникнуть образу Хюррем-султан в её короне, когда она получила гарем. Свернувшаяся кровь на её руках, которые по локоть в алых пятнах. Чувствуя тяжесть в голове и пазухах, девушка делает шаг к двери, уверяя, что ей лучше встретить Бейхан-султан, Махидевран и остальных. Но по факту — это была попытка убежать от самой себя, своего воспалённого разума и воспоминаний, которые так или иначе давили, заставляли чувствовать себя мерзко, ощущать себя брошенной и местами даже не нужной. Но из головы все это нужно выбросить и натянуть привычное выражение лица, чтобы никто ничего не заподозрил.       Свадьба была чудесной, если бы была хоть немного желанной. Была лишь пара радостных моментов, которые заметно ободрили Джихан-султан. Во-первых, не было Хюррем, хоть Шах-султан и заняла её место, усевшись рядом с Хатидже, общего настроения это не портило. Во-вторых, приехала Дерья, которая своим надменным видом разом подняла настроение, а вместе с ней показался Мустафа, которого Госпожа так давно не видела. Все, кто выступал против Хюррем-султан были очень довольны данным мероприятием и только Михримах сидела темнее тучи, бросая недовольные взгляды то на сестру, то на ещё кого-то. Ясмин, сидевшая все время рядом с сёстрами, которые жаждали поделиться всеми новостями, что были, невольно обратила внимание на руку дочери падишаха. На ней что-то так отчётливо блеснуло, что девушка засмотрелась, а потом её улыбка поползла до ушей. — Вы всё-таки его надели, — прошептала венецианка, стараясь не привлечь внимание. — Ни слова откуда оно, — шикнула султанша, понимая, что если об этом кольце прознаёт Дерья, то не миновать скандала и какого-то выпала с её стороны. Вечер переходил в ночь, но лицо невесты так и не изменилось, хотя все было по высшему разряду, Хатидже оставалась несчастной и очень хотела закончить весь этот балаган, чтобы скорее остаться один на один с собой. Женская часть дворца праздновала свадьбу намного скромнее, чем мужская. Султан не скупился на поздравления, окружение было рада за Хюсрева, поскольку паша был бескорыстный, честный и всегда доказывал свою преданность делом, а не словом. В общем-то достойный муж для сестры султана. У мужчин всяк было веселее, это отметили сестры, сбежав на балкон. — Далеко же вы уехали? — Джихан саркастично отметила то, что Бейхан-султан так спешила увезти дочь, как сама невольно вернула её в столицу. На данный вопрос Дерья засмеялась, качая головой. Ей нельзя было рассказывать всего, но в паре слов она всё-таки поведала то, как Мустафа помог им задержаться. — В общем, понадеюсь, что и тут аллах будет милостив, — Госпожа развела руками, опираясь об изгородь, которая отделала её от невесомости. Джихан тоже на это надеялась, поэтому поспешила также рассказать о произошедшем во дворце, тактично умалчивая о своём. Вряд ли им удастся скрыть друг от друга такие вещи, которыми принято делиться, особенно между собой девушкам. Но обе боялись осуждения и непонимания. Поэтому обе молчали о том, о чем хотелось кричать друг другу. — Вас все уже ищут, а вы тут, — в дверях появилась фигура Ясмин, которая в своём бледно-розовом платье выглядела не иначе, как фея в западных сказках. — Думаю, что нам пора, — Дерья-султан кивнула, намереваясь покинуть балкон. Все трое удалились со свежего воздуха, ступая по мрамору коридора. Дерья ловко подхватила Ясмин под руку и теперь требовала рассказов от неё, потому что сгорала от любопытства, как же поживает невеста Бали-бея. Девчачий смех расходился по пустым коридорам и лестничным пролетам, отдаваясь эхом, а вместе с этим развивались запахи женских духов, оставляя шлейф на очень долгое время. По такому своеобразному пути можно было найти хозяйку той или иной парфюмерной воды. Каждая обладательница духов выбирала запах по себе, поэтому спутать Гюльфем с Махидевран было невозможно, как перепутать Дерью с Джихан. В нос попал запах, который всегда присутствовал при Шах-султан. Проигнорировать данное Госпожа не решилась, подруги ушли чуть вперёд, а она свернула, зачем-то шагая к родственнице. Что она ожидала увидеть — девушка не знала, как и совсем не ведала зачем идёт. Это было что-то вроде знака судьбы, будто её намеренно повели по коридору, заставляя шагать к неизвестности. Разум будто затуманился и она совсем забыла куда и с кем шла, просто втягивала знакомый запах, пока он не стал слишком явным. Она остановилась не очень далеко, увиденное не нравилось с первого взгляда. Но куда больше не нравилась та картина, которая развивалась с каждой новой минутой, заставляя Госпожу напрягаться и пытаться держать себя в руках.       Шах-султан удалилась совсем ненадолго, поскольку Афифе-хатун передала ей, что в определённом месте её ждут. Нетрудно догадаться кто её ждал. Мерджан передал ей письмо, которое написала Хюррем повелителю. Это письмо не должно было добраться до падишаха, поэтому оно было тут же разорвано, а Хюррем насмешливо растоптана в мыслях высокомерной Госпожи. Однако совсем не это вызвало всплеск эмоций, Джихан застала пару в тот момент, когда от письма уже оставались одни лишь ошмётки. — Избавься от этого, — султанша протягивает футляр от письма, куда все остатки послания она и запихала, не желая, чтобы хоть какая-то часть от Хюррем оказалась во дворце, ведь она так старательно изживала законную жену своего брата. Всё переданное и на словах, и лично в руки принимается, только вот женские Ладоги задерживаются на пару секунд на мужских, вкладывая в них испорченное письмо. Взгляд обоих задерживается друг на друге, растягиваясь от пары секунд до пары минут. И этого достаточно, чтобы уловить то, с какими чувствами происходит зрительный контакт. Если бы рядом стояла Ясмин, то она бы пищала от того, какая романтичная обстановка сложилась между двумя неравнодушными людьми. Шах моментально отвернулась, не желая, чтобы её видели с письмом, от кого бы оно ни было, а вызовет вопросы. Госпожа поспешила убедиться, что никого в округе нет и её не потеряли за столом. Ей меньше всего хотелось бы слухов вокруг себя, более того, она была уверена, что Хюррем примет попытку ещё раз написать и это её волновало, ведь в иной раз письмо может всё-таки попасть в руки падишаха. Хюррем-султан достаточно умна, чтобы вернуться из ссылки, но даже если не своим умом, то давленном на детей. Они-то точно смогут уговорить отца вернуть родительницу, по которой скучают. Мерджан видел задумчивость в султанше и решил узнать, что же так сильно её заботит. Свой план изложили коротко и по факту, чем ввели в весьма смутные мысли, но в завершении всей этой мыслительной деятельности его губы дрогнули в едва уловимой улыбке. Джихан только видела, но ничего не слышала, но её вновь хомутала ревность и она видела то, что сама себе навязала и это просто губительно на неё влияло. Но каждое их действие приходилось неприятным уколом в области сердце, почему-то ей казалось, что ещё минута и расстояние будет ещё меньше, ещё чуть-чуть и что-то такое произойдёт, за что один лишится головы, а другая хоть и останется в живых, но от определённых последствий не будет защищена. Но, к счастью, ничего не происходит, позади слышится голос Афифе-хатун, которая разнимает пару. Однако, легче от этого случайной свидетельнице не становится. — Афифе-хатун, нужно готовить карету, невеста с ног уже валится, — Шах-султан поспешила сделать незаметный шаг назад, улыбаясь кормилице. Дерья, которая первая заметила, что третья составляющая их компании отстала, двинулась обратно, поэтому самая первая настигла свою родственницу, которая находилась в каком-то непонятном состоянии, что-то на грани между тем, чтобы проглотить ком в горле и разреветься на месте, причем это очень четко выдавали её глаза. К счастью, султанша подошла молча и только хотела открыть рот, как её остановил жест вытянутой перед ней ладони, призывающий молчать. Из уважения к сестре она не произнесла ни звука, пытаясь разобрать, кто стоял в относительной близости от них. Но у Госпожи было достаточно неплохое зрение для того, чтобы узнать Шах-султан, которая при развороте на сто восемьдесят градусов успела засветить собой достаточно. Не трудно было догадаться, кто стоит в тени коридора и кому она так мило улыбалась. Глаза девушки в изумлении округлились, а от негодования Дерья слишком громко выдохнула, что выдало все её эмоции, которые вот-вот должны были выйти. — Молчи, прошу тебя, только молчи, — султанша старалась заставить молчать сестру, чтобы не привлечь лишнего внимания, чтобы на её вопли не сбежались, чтобы всё это не породило что-то необратимое. Поэтому она дергает Дерью за рукав, очень быстро стараясь прийти в былое состояние. Скрипя зубами, Дерья-султан молчит, спешит догнать Джихан, чтобы понять происходящее. Но та отмахивается от любых вопросов, которыми сыплет родственница, желая скорее скрыться у себя. К счастью, всё закончилось, Хатидже покидала дворец, а гости планировали тоже отправляться по своим пристанищам. Дерье потребовалось достаточно усилий, чтобы убедить матушку остаться в Топкапы, уверяя, что ничего страшного не произойдёт, но согласие Бейхан-султан дала лишь потому, что рядом зафигурировал Мустафа, уверяющий, что остаться во дворце повелителя намного безопаснее, чем по темноте ехать во дворец на ипподроме, путь не такой уж и далекий, но может обернуться несчастьем. С благодарностью во взгляде, Дерья испарилась к сестре, которая одна из первых улетучилась с торжества. Причина такого психоза была совсем не ясна Госпоже, поэтому прояснить происходящее хотелось, как можно скорее. Покои сестры встречают её привычным звуком чего-то бьющегося, Дерья ошарашено оглядывает с каким остервенением крушится комната под причитания проклятьев и каких-то ещё слов, которые едва можно разобрать в шуме бьющихся вещей. Но крах интерьера заканчивается весьма быстро, видимо, сил не хватало, а помогать султанше никто не собирался. — Мне очень интересно, кого ты так отчаянно проклинала и кто же причина данного разгрома, — Дерья аккуратно прикрыла дверь, бегая взглядом от немного перепуганной Ясмин до слегка успокоившийся Джихан. Слова лишь больше взбесили Госпожу, которая часто моргая, бросила не самый доброжелательный взгляд на родственницу. Ей не хотелось об этом говорить, потому что рассказать о случившимся значило рассказать обо всем. Но Дерья не была глупой и сопоставив последние моменты, поняла, что могло вывести из себя девушку. Как бы она не смеялась и не пыталась вразумить сестру, а очевидность некоторых вещей была слишком хорошо зрима. — Я не понимаю твоего гнева. Вытащить из воды и прислуживать — это не признаться в чувствах, — она аккуратно села на край кровати, предварительно обойдя все осколки. В словах девушки была правда, которую принимали все трое, но было и то, чего Дерья просто не знала, как считала сама Джихан, поэтому, если бы ей были известны другие нюансы, то она заговорила бы по другому. — Все не так, как ты думаешь, — с долей определённой обиды выдала девушка, качая головой. В комнате на пару минут воцарилась тишина, которая после стольких долгих минут непрерывного шума, была очень необходима. Шумно выдохнув, племянница повелителя закинула ногу на ногу, настраиваясь на то, что ей сейчас определённо что-то расскажут. Этот жест не остаётся без внимания, но обстановка как-то удручала. Во-первых, было темно, во-вторых, куча битого стекла и иных остаточных частей всего того, что подверглось крушению. — А пойдёмте ко мне? — голос подала венецианка, понимая, что её комната — это лучшее место для душевного диалога. — Пойдёмте, тут как раз приберут, — Дерья кивнула, разделяя данную идею. Уже в более светлом помещении, можно было разглядеть все вышедшие эмоции и все нервозные действия сестры, которая крайне нехотя и через силу говорила о том, что хранила вдали от глаз своей родственницы. Её периодически дополняла подруга, которая, с позволения высказала всё, ибо нашла кольцо, а после изложила свою теорию и, собственно, являлась тем, кто в самые первые минуты истерически-гневного состояния находилась рядом, пытаясь унять душевные порывы султанши. — Ты умолчала об этом? — Дерья отказывалась верить в то, что Джихан ей не рассказала о таком, потому что это было очень важно, а та молчала. — Когда? При всех? Или на балконе, где могут быть лишние уши? — справедливое замечание заставляет Госпожу кивнуть в знак согласия, однако теперь всплывали иные вопросы, которые касались конкретно того, что изложила Ясмин. Только вот данные домыслы активно защищались не только самой невестой хранителя покоев, но и дочерью повелителя, будто это были не догадки, а правда. Джихан-султан не могла сказать в какой момент приняла слова настолько близко к сердцу, что в конкретную секунду искала кучу оправданий всему тому, что озвучивала её родственница. Это поразило Ясмин, но та промолчала, поскольку ей было приятно, что султанша приняла её слова, хоть и было немного не по себе, что настолько сильно они засели в её душе и голове. — Покажи мне кольцо, хочу посмотреть, — понимая, что спорить бесполезно, Дерья решила взглянуть на вещь. Та была ловко снята с безымянного пальца левой руки. Уже с первых секунд Госпожа питала некоторый негатив к вещи, но стоило ей получить её, как Дерью прошибло током. Это было её кольцо и очень многие детали при которых вещь нашли, сходились с теми обстоятельствами при которых Госпожа потеряла своё украшение. — Красивое, правда? — негромкий голос венецианки заставил вздрогнуть и выпасть из воспоминаний, как при последних событиях, когда Дерья держала его, рядом тоже появилась Ясмин-хатун, причём также тихо, как и сейчас. — Да, неплохое, — как-то потеряно отозвалась Дерья, все ещё отказываясь верить в такое совпадение, — А, что было в записке сказано? У неё не было сомнений, что данное украшение её, просто повествование с записки было бы для неё ещё бòльшим подтверждением этому. Оставалось лишь как-то сказать, что данная вещь совсем не для Джихан-султан, что это кольцо Дерьи. Но возникал нюанс: а кто подбросил его ей? И это заставляло её тормозить и сбавлять обороты. Говорить про Мустафу было опасно и рано, а Дерья почему-то считала, что именно он был автором её интриги. Поэтому девушка молча теребила свою записку, наблюдая за мученическими вздохами сестры, которая убивалась по непонятно чему. Вернее, её можно было понять: вроде как, она получила знак внимания, пусть и от слуги, черт с этим, а потом видит его же с другой женщиной, к которой его ревнуют крайне радикально. Конечно, в данном случае, все очень неправильно и местами абсурдно, но Госпожу можно было понять, как девушку, которой морочат голову. Дерья решила оспорить теорию, высказалась о том, что, быть может, это опять-таки, совсем не его воля, может, приказ от Шах-султан, а, может, все совсем не так, как она себе надумала. Но от этих слов категорично отнекивались, потому что девушке явно нравилось то, что ей донесли до разума, а теперь это рушилось под давлением суровой реальности, заставляя вновь пролить слёзы. — Да и зачем он тебе? Ну, сама подумай, — Дерья-султан старалась уже как-то успокоить сестру, которая разрыдалась, ощущая, как её душит обида и ревность с обеих сторон, — Пусть остаётся со своей Госпожой, а тебе потом найдём кого-нибудь… у Бали-бея друга какого-нибудь. Или Ташлыджалы? Хороший парень, кстати. Мустафа без него и шагу сделать не может, в точности… как я без тебя. Только не плачь, ты ведь Госпожа. По рождению. От слов легче не становилось. Дерья хоть и гладила сестру по голове, стараясь успокоить, уложив её голову к себе на колени, понимала, что делает лишь хуже. Это ощущала и Ясмин, которая очень отчётливо услышала какое-то очень досадное произношение в словах о происхождении. Очевидно, что если бы все рассказанное подругами было правдой, то это было бы ещё хуже сложенная ситуация, которая убивала бы двоих. Возможно, что Мерджан и правда влюблён в Шах-султан, но он прекрасно осознаёт положение их двоих и недопустимость чувств. Определённо, он привык к тому, что все это надо прятать и не показывать. Возможно, что и Госпожа питает что-то в ответ, что очень маловероятно, конечно. Они уже не первый год так живут — это факт, они привыкли к этому, а вот дочери повелителя к этому стоит привыкать. Дерья видела призрачные шансы с Ташлыджалы, но точно не с главой над слугами. Поэтому нужно было искоренить все эти чувства и мысли, пока они не укрепились и не погубили кому-то жизнь. Более того, данные чувства погубят разом троих, а достанется ещё и тем, кто знал об этом.       Была ли это видимость чувств или они имели место быть даже в холодной душе Шах-и-Хубан узнать было не суждено. Вероятно, лишь то, что Госпожа умело прятала свои чувства и ни разу не попалась, если не учитывать случайного свидетеля. Она была абсолютно не в силах как-то менять своё положение в обществе и ей совсем ничего не оставалось, как смириться с тем, что происходит в её жизни. Но, если с тайными чувствами мириться нужно было, то с поступком мужа султанша не собиралась. Мерджан не желал огорчать Шах-султан, но больше он не желал бы ей лгать, поэтому, когда стало известно, что Лютфи-паша был не в рабочей поездке, а в Эдирне, на встрече с Хюррем, Госпожу это очень заметно напрягло. Такого поступка от мужа она никак не ожидала, поэтому велела первым же делом сообщить, как тот вернется. Ей не терпелось узнать причину сокрытия данной встречи. Было ясно, зачем пашу позвали, но хотелось знать: почему он скрыл? Без зазрения совести супруг сестры султана пояснил, что скрыл лишь потому, что этот визит не стоил такого внимания, как Шах-султан считает. — Зачем мне Вам говорить о том предложении, от которого я отказался? — это было справедливо подмечено, но Госпожа желала услышать то, что наобещала жена брата. Должно было что-то очень ценное или веское, а судя по лицу супруга, которое выражало некоторое сожаление, было что-то и правда достойное. С учетом того, что в Совете было достаточно людей Хюррем, иметь влияние на них было бы неплохим и очень нужным компонентом для лёгкой службы. Поддержка жены падишаха была бы точно не лишняя, будь кто-то иной на месте рыжеволосой Госпожи. Шах-султан радует данное положение дел, но не радует, то о чем ей продолжает говорить муж, не стесняясь своих высказываний о том, что Хюррем, пусть и ядовита на язык, но это не отменяет того, что внутри семьи всё благополучно. — У нас и без Хюррем-султан всё не так прекрасно, Госпожа, если Вы не заметили, — отозвался паша, усмехаясь, поскольку его терзало то, что жена всё дальше и дальше, будто бы слова Хасеки правдивы, Шах отдаляется, готовясь к тому, чтобы в нужный момент избавиться от мужа. — Но это не повод усугублять положение, паша, — султанша фыркнула, оставляя мужа в одиночестве. Наверное, всё было не так уж и хорошо, но Госпожа, пожалуй, и не знала, когда у них всё было хорошо, а когда нет. Она жила ради дочери, не любя отца своего ребёнка, питая симпатию к тому, к кому испытывать что-либо вообще запрещено. Когда ей было хорошо, если жизнь замкнутый круг из сплошных «нельзя» по отношению к кому хотелось бы открыться и «нельзя» по отношению к тому, кто связан с тобой браком, но ты просто не можешь переступить через себя и отдаться человеку.       Если завсегдатае трио видело невозможным отношения между рабом и Госпожой, то приближённый Хюррем-султан считал, что в жизни нет ничего невозможного. Поэтому он ехал к своей Госпоже с весьма интересными новостями. Хюррем не дождалась ответа на письмо своего супруга, грешила на то, что в дороге что-то случилось или же у повелителя слишком много дел по работе, Госпожа не могла поверить в то, что её проигнорировали, ведь её любовь к мужу так безгранична, а преданности хватит на долгие века. Но с ответом к ней никто не пожаловал, что, кончено же, расстраивало и заставляло с тоской смотреть в окно. К ней приезжали дети, Михримах обещала как-то помочь, но всё это были слова ребёнка, жаждущего вернуть мать в родной дом. Куда больше помощи стоило ждать от Рустема, хотя Фахрие-калфа очень осторожно относилась к данному персонажу. Он мог оказаться под влиянием Шах-султан, ведь уже неоднократно бывал на её, так называемых, приемах, а Шах-и-Хубан женщина, во-первых, не глупая, во-вторых, знает чего хочет и, в-третьих, способна склонить на свою сторону, пусть и не самыми достойными способами. Поэтому было очень справедливо опасаться Рустема-пашу, кто ж знает, с чем и зачем он пожалует. Рустема Госпожа ждала, как никогда, зная, что он что-то придумает, как-то вызволит её. Он ехал лишь с одной мыслью — признать свои чувства к Михримах-султан перед её матерью, поскольку именно от неё будет зависеть крайне много, если не всё. С подачи Хасеки повелитель примет окончательное решение, более того, именно Хюррем, как мать внушит своей дочери, что данная кандидатура самая подходящая. Надо было как-то выбить из юной головы мечтательные мысли о свадьбе с Бали-беем, который во время сопровождения очень недвусмысленно дал понять, что никаких чувств не питает, а сердце и вовсе занято другой, как бы Михримах не набивалась в невесты. Это очень сильно задевало султаншу, ранило в самое сердце, но она была бессильна, как бы ни желала добиться своего, хранитель покоев отстранялся всё дальше и дальше с каждым новым действием. В данном случае, Рустем подходил на роль мужа для Михримах как нельзя лучше: предан её матери и всегда за неё, по уши влюблен в саму Госпожу, является столь амбициозным и метит в верхи высокого общества, желая служить Османскому государству. Однако Хюррем-султан об этом ещё не думала. Её потрясли все сказанные слова Рустемом, поскольку он говорил так вкрадчиво и с такой интонацией, будто вот-вот выполнит приказ Шах-султан. Однако вывело её из себя иное. Слова о женитьбе на Михримах так и всколыхнули материнское сердце султанши, которая, как и всякая мать желала своему ребёнку только самого лучшего. — Что за дерзость?! Как ты смеешь, паша?! — Хюррем так и кипела от негодования, исходясь от злости на такой выпад. — Госпожа, я был вынужден. Я прилагаю все усилия, чтобы вернуть Вас из Эдирне, враги раскидывают камни под ногами, которые я пытаюсь обходить. Я всегда Вам предан, а тут всё вышло так внезапно, — он попытался оправдаться, тупя глаз в пол, но все слова и растерянный вид были хорошо заготовленными речами и актёрской игрой. Рустем понимал, что именно чего-то такого ему скажут, отчитают, но подумают над данным предложением. — И брак с моей дочерью тебе как-то поможет? — Госпожа немного смягчилась, но всё ещё была на взводе, шумно вдыхая. — Непременно, Госпожа, — поспешил отозваться паша. Он подготовился основательно и его сторонники, ждущие его вхождения в Совет, нашептывали повелителю о том, что Рустем-паша достойная кандидатура для данного места, а его женитьба на Михримах станет очень выгодным политическим браком для всей страны. Правильно подобранные слова, некоторая любезность и подход к каждому из султанской семьи — обещали весьма большие возможности, которыми стоило воспользоваться, а не упустить. Госпожа смотрит на своего приближенного очень внимательно и думает о том, что свадьба дочери должна очень дорого обойтись Рустему. — Вернешь меня в столицу, там и поговорим, — отзывается Хюррем-султан. Она считала, что по возвращению данный разговор забудется и как-то замнется сам собой, однако ей просто было неизвестно, что тайные чувства паши уже донесены до падишаха, который тоже в раздумьях.