Little dark age

«Армяне — один из старейших народов христианской цивилизации, и самых мирных, предприимчивых и рассудительных народов в мире»

      Османская империя славилась своей территорией, на которой проживало довольно много народов. Не было зазорным встретить на улицах евреев, армян или же каких христиан, коих прибавилось весьма много, после ряда успешных завоеваний. В гареме также можно было найти девушку любой нации и всевозможного происхождения. Как правило, плен никого не щадил, а за особо знатных могли ещё и сверху добавить. Поэтому Империя была весьма пестрой по своему населению, но тем было веселее, с какой-то стороны. Всё-таки разные народы мешались между собой, смешивался язык, культура, традиции. Не таким уж редким явлением был брак между представителями разных наций. Впрочем, подобное было не только среди простого народа, знать тоже мешалась между собой, да и не такой уж редкостью было и то, что женами визирей или пашей могли быть иноверки, которые со временем окончательно отходили от своей былой веры и хоть что-то начинали смыслить в исламе. Сам султан выбрал в жёны совсем не турчанку, пренебрег знатной черкешенкой, взяв в законные жены женщину русского происхождения. Когда подобная мысль возникла в отношении другой женщины, свято верующей в иудаизм, Сюмбюль-ага запищал от такого поворота событий. — Эти евреи буквально везде, заполонили мир! Даже во дворце, подумать только, кто очаровал нашего повелителя, — он недовольно поморщил нос, не очень жалуя нынешнюю пассию, которая так сильно выводила из себя Хюррем. Присутствие дамы из еврейской общины не очень-то радовало и Валиде, но она закрывала глаза на это, понимая, что лучше еврейка из очень богатого рода, которая не спешит менять порядки, чем нахальная рыжая невестка из русских земель. Еврейские женщины славились своей импульсивностью, лидерством и желанием подчинить себе весь мир. Гордые, самодостаточные, с отсутствием всякого стеснения и страха, готовые умереть в благородной бедности, но не унижаться. Хотя чаще всего именно этот народ бедности и не знал, все занимали какие-то посты и имели своё дело, пусть мелкое, не слишком масштабное, но приносящее стабильный доход. Еврейская община Стамбула была небольшой, но сплоченной и дружной, а всё её население было, как правило, рабами интеллектуального труда или предпринимателями. В общем-то жили все в достатке, чего не скажешь об их соседях. Армянам, как и всяким христианам, приходилось труднее. Хотя, и среди данного народа выбивались люди в знать, но положение их было хуже, чем у хитрых евреев, которые жили по принципу:» Хочешь жить — умей вертеться», они-то и вертелись, занимая весьма порядочные рабочие должности, делая свои посты наследственными и несменяемыми.       Но ни природной хитростью, ни определенным женским коварством не обладала мать младшей наследницы османского престола. Все те качества, что носили женщины-иудейки, плавно перешли именно в дочь наложницы, которая определенно нашла бы себе место в общине, если бы так сложилась судьба, что ей нужно было затеряться в народе. Возможно, отсутствие такого национального достояния: и погубило женщину в своё время, давая её дочери понять, как делать не надо. Хотя на памяти Госпожи был не один пример того, как поступать не стоит: Махидевран-султан, Хатидже, да и сама мать. Все эти женщины так или иначе, а стали несчастными из-за любви, которая знатно ослепила. Слепила она и мужское население, заставляя идти на риски. Рустем-паша знатно извернулся, чтобы вернуть Хюррем-султан в Топкапы. На руку данному союзу пошла эпидемия чумы, которая свирепствовала и бродила по стране. Упертая Госпожа, которую должны были перевезти из одного дворца в другой, отказалась, тем самым заставила повелителя лично приехать за ней. Только в иную ссылку её уже не отправили, сердце государя дрогнуло при виде любимой женщины, а все её слова и просьбы о прощении, естественно, заставили забрать с собой. Триумфальное возвращение вызвало неоднозначную реакцию. Радость играла на лице её верного слуги, которому выпала честь вести дела гарема на пару с Афифе-хатун. Наложницы особой смены власти не почувствовали, а вот все, кто стремился избавиться от Госпожи, счастья не испытали. Хюррем вернулась благодаря стараниям Рустема, осознавая, что пашу надо отблагодарить. И хитрый хорват знал, что хочет в виде благодарности, что не очень-то и нравилось его повелительнице. Он больше не стеснялся своих высказываний насчёт свадьбы с Михримах, оставаясь один на один с Хюррем-султан, пожалуй, данное его заботило больше, чем вхождение в совет. Став зятем, он не просто войдёт в совет, но и сможет добиться тех высот, о которых не сможет мыслить, если просто войдёт в совет. Госпожа не видела надобности в данном бракосочетании, пока не прознала о том, что в совете все не так превосходно, как было до её отъезда. Один за другим, визири и паши, верно служившие интересам Хюррем-султан покидали данный мир из-за чумы. Было понятно, что все смерти были не случайны, Шах-султан позаботилась о том, чтобы её мужу никакие противники не мешали, чтобы все было так, как обещала Хюррем, только без её помощи. И вот тогда-то Госпожа занервничала, понимая, как шатко её положение. Спустя непродолжительное время, когда Хасеки окончательно разобралась со всеми делами, её разум дал знак, что брак с Рустемом — это вещь необходимая. Не было желания сдавать позиции, тем самым, уступать Шах-султан. Султанша стремительно продвигала своего мужа и пользовалась достаточным влиянием во дворце. Ссылка не прошла для Госпожи даром, она сделала все, что хотела: избавилась от Хасеки, пусть и на время; выдала старшую сестру замуж, хоть и оставила около себя; смогла изжить тех, кто так или иначе готов был бы помешать её супругу в рабочих делах. Ей не удалось захватить гарем, но Шах-султан не слишком расстроилась, ведь компенсировала данное поражение столькими победами, которые были вполне весомыми на фоне одного лишь султанского гарема.       Победа была в копилке и у племянницы Шах-и-Хубан, когда по дворцу пролетели первые сплетни о свадьбе Михримах. Это заметно ободрило Госпожу, которая некоторое время отходила от определенного инцидента после свадьбы своей тети. Однако новость заставила напрячься Ясмин-хатун, которая уловила что-то неладное. — Я не хочу паниковать раньше времени, — осторожно начала девушка, посыпая корицей половинку яблока, — Но мне это совсем не нравится, Госпожа. Малкочоглу ездил с Вашей сестрой в Эдирне, а теперь слухи о свадьбе. В отличии от своей именитой подруги, Ясмин ревновала куда тише и даже как-то интеллигентней. Было видно, что ей неприятно, но это не проявлялось в чем-то большем, чем во взгляде. — Не думаю, что именно он пожалован в женихи. Во-первых, данную новость разнесли сразу же. А, во-вторых, Бали-бей явился после поездки в Эдирне к тебе. Он сообщил бы о том, что женится, а не продолжил проводить с тобой время, — Джихан была уверена в своих словах, как никогда ранее. Она достаточно неплохо знала хранителя отцовских покоев и была уверена, что переживать не о чем. Более того, Михримах никогда не нравилась Бали-бею, сколько бы та не пыталась выбиться из тени. Да и плюсом ко всему, он точно не стал бы морочить голову Ясмин, если бы в Эдирне решился вопрос о его холостой жизни, сразу бы дал понять, что их отношения прекращают свою жизнь. Но все складывалось куда печальнее для Михримах, потому что матушка, хоть и заговорила о браке, не сказала о женихе, поэтому девушка вполне серьезно решила, что в мужья пожалован Малкочоглу, а не кто-то иной. Но Хюррем сомневалась, что у воина есть чувства к её дочери, вернее, она видела их отсутствие, но Михримах-султан все ещё отчаянно уверяла, что между ними все-таки что-то может быть, просто матушке нужно дать согласие на свадьбу и не более того. Скрипя зубами, Хюррем назначает встречу Малкочоглу, потому что дотошная дочь не отстанет и будет умолять дать шанс на отношения с её детской любовью. Как зять Бали-бей, для Хюррем-султан, был ни туда, ни сюда. Да, он преданно служит Османской империи, но не рыжеволосой Госпоже. Прекрасно, что Малкочоглу не замешан ни в каких интригах, но он не придерживается ни одной из сторон, которые враждуют между собой в Топкапы. Такая кандидатура была неплоха, но не для Хюррем. Ей нужен был преданный зять, который будет помогать, в первую очередь, ей, который будет предан своей тёще по гроб, а потом уже влюблён в дочь. Со стороны хранителя покоев ни того, ни другого не было, а слухи о том, что подружка младшей наследницы — это его невеста, больше не тревожили Хасеки, как и сама девчонка. Хюррем не видела в ней угрозы, как никогда не видела угрозы в Гюльфем-хатун, поэтому не трогала венецианку.       Если несравненная глава султанского гарема оставила иностранку в покое, то её дочь не могла смириться с тем, что принесенная чёрт знает каким ветром девчонка, иноверка в прошлом, смогла очаровать человека, который с детства нравился Госпоже. В этом случае, можно было смело заявить о том, что Михримах-султан оказалась на месте Махидевран. В своё время султан Сулейман променял знатную черкешенку, мусульманку и красавицу на самую обычную наложницу. И подобно старшей султанше, Михримах боролась, как могла, пока её не осадила мать, как в своё время Валиде не утихомирила свою невестку. Сердце луноликой Госпожи было разбито, как и сердце матери старшего наследника, когда она услышала о том, что Бали-бей совсем не питает к ней чувств. — Понимаете… для меня Михримах-султан все ещё ребёнок, — честно признался бей, качая головой, — И Вам известно, что я не смогу жениться на Вашей дочери, потому что уже пожалован в мужья другой особе. — Да, мне это известно, — Хюррем принимает все сказанное спокойно, поскольку ей обо всем этом известно, — Просто мне нужно было все это услышать от тебя. Детская любовь Михримах все никак не пройдёт, а тут близится её замужество. Стоя за ширмой, Михримах-султан старалась проглотить свою обиду, которая её так и пожирала изнутри. Слёзы катились на перебой, она чудом не издала ни звука, хотя хотелось рыдать и кричать во весь голос, крушить все от обиды. Самый верный человек её отца, самый первый, кто тронул сердце юной Госпожи так безжалостно обошёлся с ней, растоптал все её чувства, разбил девчачье сердце на миллион, если не миллиард, кусочков. Она не видела никого рядом с собой, грезила тем, что именно этот человек будет рядом с ней всю жизнь. Невольно вспомнились слова Эсмахан о том, как горько быть отвергнутой. Это не просто горько — это невыносимо, особенно, когда ты привыкла получать все, что хочешь. Хюррем не стала давить на воина, закончила диалог и с миром отпустила хранителя покоев, который поспешил вернуться к делам, а Хасеки принялась успокаивать дочь. — Мы найдём тебе достойного жениха. Повелитель уже рассматривает несколько кандидатур, — ложь во благо, чтобы хоть как-то успокоить своего ребёнка, а не огорошить новостью о том, что жених вообще-то уже выбран. — Но я не хочу за кого-то другого. Ты же обещала, что я выйду замуж за Бали-бея, — султанша выпутывается из объятий матери, которые её не очень утешали, припоминая ей очень давний разговор, который матушка, видимо, уже и не помнила. Осознавая, что в таком состоянии Михримах совсем не способна на серьёзный разговор, Хюррем оставляет любую попытку как-то донести ей о решении падишаха. Султан был несколько озадачен тем, что перед ним встал вопрос о свадьбе дочери, более того, он всё-таки желал, чтобы брак имел хоть какие-то зачатки любви. Хюррем удалось убедить мужа в том, что кандидатура Рустема самая подходящая, ибо достоинств у паши столько, что по пальцам всех рук не пересчитать, а то, насколько он предан государству, османскому роду — не передать и словами. Таким образом, Госпожа отмела две ненужные кандидатуры в лице сына какого-то богатого визиря и малоизвестного ей паши. Не хватало того, чтобы мужем стал человек, который совсем не заинтересован в делах своей будущей тёщи. А перед этим повелителю дали понять и некоторые из визирей, которые смогли избежать участи стать покойниками, нашептали пару лестных слов о Рустеме. Поэтому дело оставалось за малым, а конкретнее — за Михримах.       Нынешнее положение дел совсем не устраивало тётушек, которые пришли к единому мнению, что данный брак сделает сильнее Хюррем и будет невыгоден династии. Теперь вся забота была брошена на то, чтобы убедить Михримах не давать своего согласия. Чего только несчастная Михримах не выслушала, чего только ей не плели и как только не отговаривали. Госпожа была морально истощена и, откровенно говоря, напугана, потому что на неё свалилось слишком много лишнего внимания, которое доводило её до слабости. Постоянно всегда крутилась матушка, которая убила её новостью о том, что она и повелитель пришли к решению, что мужем станет Рустем-паша. Периодически заходили родственницы, внушая, что никто не организует свадьбу, если Михримах сама того не захочет. Было слишком много противоречий, которые сбивали с толку: мать внушала, что Госпожа выйдет замуж только за того, кого выберет она, а тетки твердили, что только невеста способна одним своим словом начать подготовку к свадьбе или нет. От былой Госпожи ничего не осталось, была лишь напуганная девочка, которая с красными от слез глазами, обращала свой взор к окну, надеясь, что завтрашний день будет хоть немного лучше, чем нынешний. Но ничего подобного не происходило, дни сменяли друг друга, готовился семейный ужин, на котором Михримах и должна была подтвердить своё решение. Хюррем-султан свою позицию дочери обозначала весьма грубо и требовательно перед султаншей, давая понять, что все решено, но повелитель желал услышать из уст дочери о том согласии, о котором лепетала жена. Недовольные будущим прогнозом родственники, хоть и пытались как-то помешать, так или иначе, а оставались в тени данного события. Михримах лила слёзы в своих покоях, Хюррем считала будущий бюджет на свадьбу, а Рустем разводился с Нигяр, которая хоть и пообещала неоднократно насолить паше, всё-таки осталась за бортом его жизни. Михримах-султан хоть и мнила из себя влиятельную особу, на свою собственную жизнь влиять не могла. Она умоляла матушку найти другую кандидатуру, но та была непреклонна и ничего менять не собиралась. — Хватит рыдать, Михримах! Подумай о своих братьях! — если до этого султаншу просто напрягала кислая мина дочери, то в последние дни вечные слёзы просто выводили из себя по щелчку. Психологические манипуляции работали на дочь лучше всего, стоило задеть благополучие братьев, как та стихала и молча глотала всю свою боль. — Но, матушка…— она только хотела что-то возразить, как Хюррем одним взглядом заткнула дочь. — Я не желаю ничего слышать! Выйдешь за того, за кого я решу. Хочешь, чтобы Шах-султан прибрала совет к рукам? Чтобы все, с кем я борюсь за благополучие своей семьи, пришли к власти?! Этого ты хочешь?! — вспылив на Госпожу, потому что нервы были на пределе, Хюррем ещё раз одарила дочь тяжёлым взглядом, — Чтобы к ужину была готова. Ничего не оставалось, как согласиться. До вечера было время, поэтому Госпожа Луны и Солнца успела прореветься, выплакать все, что можно и с пустым взглядом явиться в покои отца, где все собрались. Михримах не радуют ни наряды из лучших тканей, ни украшения, которые самые дорогие и самые лучшие. Ей чужды духи и масла, от одного своего вида её воротит, что бы ей не говорили служанки. Самая красивая и самая завидная невеста, определённо самая несчастная. Чего не скажешь о её сестре, которая с первых минут, как узнала, что свадьба не слух, а правда, которая почище слёзы младенца, кинулась искать себе лучший наряд.       Положение дел не нравилось тетушкам, которые до последнего надеялись, что семейный ужин будет посвящён точно не мелькающей на горизонте паре. — Прекрасно выглядишь, как будто невеста ты, а не Михримах, — у покоев повелителя Шах-султан стояла не одна, но почему-то именно сегодня данная пара не омрачала младшую из сестёр. Хотя, днями ранее она билась в конвульсиях от обиды, что внимание Мерджан распыляет на двоих. — Упаси аллах, повторить её участь, — с улыбкой отозвалась Джихан, искренне радуясь столь хорошей новости, поэтому надела все лучшее и сразу, — А Вы, Госпожа, мрачнее тучи, неужели не рады? — Как можно радоваться тому, что творит Хюррем? — Шах сделала шаг вперёд к племяннице, благо гостей пока не было и поговорить на данную тему можно было спокойно. На вопрос Госпожи Джихан-султан лишь выгнула бровь в вопросе, слегка усмехаясь, — Хюррем выдаёт твою сестру за угодного ей человека, Михримах будет несчастна в этом браке. — Ну, Вы же свою сестру тоже выдали за нужного Вам человека. И она тоже несчастна, — Джихан находила несколько нелогичным, что Шах-султан давит на жалость, которую Госпожа никогда и ни под чем не питала к своей старшей сестре, — Да и Вам ли говорить о счастье в браке. Покачав головой, Джихан уже почти собралась зайти к отцу, однако её остановило очень резкое движение со стороны Госпожи, которая вцепилась в её запястье. — Не смей говорить со мной в таком тоне, не забывай, кто перед тобой, — все эти выпады со стороны племянницы надоели ещё с самого начала, рано или поздно стоило её поставить на место. И вот сейчас было самое время. — Вы тоже не забывайтесь, Госпожа. Умейте держать себя в руках, очень неловко получится, если кто-то увидит, как Вы держите не мое запястья, а руки недостойного Вас мужчины, — стряхнув с себя женскую ладонь, девушка сверкнула глазами, давая очень четко понять, что ей довелось увидеть. Это было справедливое замечание, которое обескуражило Госпожу, что та очень явно растерялась, не успевая уже совсем ничего сказать. Султанша была довольна, что смогла достойно ответить тётушке, имея против неё весьма сильное противодействие. Рассчитывать на Джихан больше не приходилось, если до этого Шах планировала разжалобить племянницу, убедить её поговорить с отцом и отменить данное бракосочетание, то теперь она понимала, что это невозможно. Джихан, как и Хюррем хотят этой свадьбы и сделают все, чтобы она состоялась. Отношения с племянницей, в принципе, складывались странно, если можно было так считать. То все шло хорошо и гладко, то девица вновь выкидывала что-то своё. Хатидже-султан посмеивалась над тем, как воспринимала это её сестра, потому что сама не замечала, как была точно такой же. Как говорится, нас раздражает в других то, что является частью нас самих.       Ужин протекал спокойно и без всяких колкостей, что было впервые и знатно порадовало главу столь большого семейства. Рядом находились и сестры, и племянницы, и зятья. Все было настолько чудесно, что страшно было представить, что же может испортить столь дивный вечер. Ярче всех сияли две особы — мать невесты и ее сестра. Можно было смело сказать, что это две звезды данного вечера, которые озаряли собой все помещение. Сама Михримах хоть и старалась делать вид, что все нормально, время от времени выпадала из реальности, борясь с желанием зарыдать. Поэтому её можно было окрестить Луной, которая этим вечером пыталась спрятаться за облака. Девушке было горько и обидно, что её жизнь развивается именно так. Несправедливо и ужасно больно, что её слова, насчёт замужества, сначала были кинуты сгоряча, когда она была обижена на Малкочоглу, а потом этих слов забрать было нельзя. Она сделала хуже только себе, а не кому-то другому. Хоть, матушка и утверждала, что данная свадьба ещё всем утрёт нос, на данный момент платок был необходим самой невесте. Сестра остаётся во дворце и данное событие её лишь возвысит; Бали-бею нет никакого дела до Михримах и султанская свадьба лишь избавит его от неё; тетки хоть и пытались как-то отговорить её и помешать помолвке, остались ни с чем и, кажется, не очень горевали. Все это хотелось скорее прекратить и исчезнуть к себе, чтобы не видеть самодовольное лицо младшей сестры, которая специально села напротив. Михримах испепеляла девушку взглядом, как только возвращалась из своих мыслей и искренне желала, чтобы участь единокровной соперницы была такой же, как и её. Очень хотелось, чтобы счастья не познала и младшая дочь повелителя, чтобы точно так же, как и Михримах-султан сидела с каменным лицом за столом на вечере в честь своего скорого брака. К вопросу о времени торжества глава государства подошёл очень ответственно и даже назначил точную дату, желая, чтобы все прошло по высшему разряду, чтобы народ гулял, так гулял. К данному мероприятию готовиться начали чуть ли не на следующий же день.       Если невеста не особо принимала участие во всех подготовительных мероприятиях, отдавая все в руки матери, то младшая дочь властелина мира подошла к конкретному вопросу весьма серьезно. У неё не было желания затмить невесту, но выглядеть достойно очень хотелось. Это была определённо победа, которую будут отмечать в компании поверженного врага. Окрылённая приближающейся свадьбой, Госпожа вымолила у отца поездку в столицу, чтобы найти ткань на платье. Султан почему-то был уверен, что все лучшее везут в его дворец, но дочь очень ловко запудрила мозги и столько раз употребила «пожалуйста», что он дал согласие. Не очень он жаловал поездки за пределы дворца без своего участия, но отказать не смог, ибо искрящийся огонь в глазах младшей султанши гасить не хотелось. Довольная собой, Госпожа потребовала карету, планируя отправиться в ближайшее время, прихватив с собой верную спутницу. Дерья отчалила вместе с матерью и задержаться у неё не вышло, как бы она не пыталась. С каждым разом Бейхан-султан все меньше поддавалась на уговоры. Но Махидевран-султан, которая первая узнала слухи о свадьбе, смогла попридержать Госпожу, вновь задерживая её у себя, хоть и понимала, какой риск несёт данная заминка. Однако султанша видела некую заинтересованность в наложнице, которая весьма активно старалась крутиться вокруг Шехзаде. Что-то подсказывало Госпоже, что оставшаяся в гареме Румейса совсем не так проста, как кажется. Поэтому девушку она не останавливала, а лишь надеялась, что та перетянет на себя все внимание сына, и все само по себе образуется, без постороннего вмешательства. Без участия третьих лиц шла подготовка к будущему бракосочетанию завидной невесты всей империи, но как-то без должного энтузиазма Михримах-султан принимала участие, чаще всего с отстранённым видом слушала свою матушку, которая была полна сил и желаний организовать свадьбу по высшему разряду, переплюнуть некогда самую дорогую свадьбу, которая была у Хатидже-султан. Но стоило родительнице покинуть покои невесты, как слёзы вновь катились по щекам, разъедали нижние веки и колыхали нервную систему. Михримах-султан крайне редко выходила куда-то, намеренно делая себя затворницей. Если покидать свою комнату, то нужно было приводить себя в порядок, выглядеть подобающе, а на это совсем не было сил и желания. Все передвижения были ограничены походом в баню и обратно, светиться где-то никак не хотелось, тем более, что во дворце можно было встретить и Эсмахан, которая с усмешкой приняла новость о свадьбе с Рустемом, и Ясмин-хатун, которую хотелось убить, поскольку она отняла единственного человека, который, наверняка, бы её полюбил, если бы не венецианка. Отдельный вид ненависти вызывала младшая сестра, которая светилась от счастья, впрочем, на месте Джихан, Михримах была бы точно также рада. Сейчас они поменялись местами и свадьбу ничто не сорвёт, в случае с Джихан-султан, замужество не просто отложили, а разорвали из-за ложного доноса Шах-султан. Сейчас такого счастья не предвиделось, поэтому поцелованная Луной и Солнцем девочка, шагала из бани в свои покои, мысленно всхлипывая от досады. На горизонте замаячила очень знакомая фигура, которая приближалась к Михримах, что заставило султаншу нахмуриться. Она старательно избегала любой встречи с данной особой, а в данный момент, та сама направлялась к ней навстречу. Очередной стычки было не избежать, как бы обе того не желали. — Скверно выглядишь, — когда-то Михримах сказала своей сестре что-то такое же, когда взялась вершить её судьбу. Сейчас же даме было в точности наоборот, упустить возможность отыграться, задеть за живое — Джихан-султан не могла. — Чего не скажешь о тебе. Но радуйся, пока можешь, я приложу максимум усилий, чтобы моя участь коснулась и тебя, — Михримах с очень явной неприязнью выплюнула эти слова, следуя дальше, но вынужденно остановилась, хоть и не отошла далеко, поскольку слова, что долетели, нельзя было оставлять без какой-либо реакции. — Твоя участь меня никогда не коснётся, потому что я хозяйка своей судьбы, а тобой правит мать. Один раз ты уже попыталась что-то предпринять, но все вышло боком. Ты только хочешь казаться всемогущей, но твой удел — быть в тени матери, — и в данных словах доля правды была, только эта правда резала глаза Михримах-султан, которая хоть и Госпожа по рождению, но ничего не решает. — Закрой свой рот и прикуси свой язык! — каким-то чудом старшая из сестёр не замахнулась на младшую, что-то всё-таки сдержало её. Но это совсем не означало, что повторно Госпоже удастся сохранить физическое спокойствие. — Не указывай, что мне делать, лучше смирись со своим положением, никто не виноват, что с тобой так обошлись, если только ты сама, — Джихан считала, что если бы Михримах не хотела этой свадьбы, то позаботилась о том, чтобы её не было. Она не умела говорить «нет» своей родительнице, повиновалась ей во всем, за что и поплатилась. И вина тут была исключительно в её несамостоятельности, в полной зависимости от матери. — Аллах свидетель, я обещаю, что твоя свадьба будет не лучше. Ты будешь умирать каждый день, в ожидании дня бракосочетания, день свадьбы будет днём твоих похорон. Тебе никто не поможет. Первая ночь с мужем окажется адом, не говоря о совместной жизни, — Михримах понимала, какая незавидная судьба её ждёт, поэтому искренне желала сделать предопределение сестры, как минимум таким же несчастным, как и её. Девушки расходятся по разные стороны, каждая в свою. Конечно, слова сестры имели неприятный осадок, но Госпожа была уверена, что сможет отстоять себя, если вдруг её надумают выдать замуж. Уверенная в своих будущих действиях, девушка свернула за угол и поспешила покинуть дворец, у главного входа её уже ждали. Михримах, определённо, обижена и расстроена, её жизнь меняется, а она ничего не может сделать, поэтому сорит угрозами и проклятьем. Её можно было понять, младшая сестра понимала, как никто другой, потому что была в подобной ситуации, но, слава аллаху, все обошлось и не дошло до столь серьезных решений. Михримах можно было жалеть и утешать, но ни того, ни другого Джихан-султан не делала, потому что в своё время её никто не пожалел.       Дорога занимает не так много времени, поэтому в скором мгновении девушки прогуливались вдоль рядов, а позади и спереди плелись те, кого приставили для безопасности. Женщины в любое время и любые века падки на красивые вещи, на ткани и украшения, какими бы не являлись. Шоппинг он и в столь далекие времена оставался и был, просто значительно отличался. Шагая от одного торговца к другому, Госпожа не могла ничего найти. В этот раз ей приставили не калфу, как ранее, а какого-то помощника от капы-аги, якобы тот как-то спасёт ситуацию, если дочери султана будет угрожать опасность. Как ей мог помочь этакий заместитель белых евнухов, султанша не понимала, учитывая, что молодой человек был не так уж атлетически сложен и выше её буквально на полторы головы. Но это бы ладно, Сюмбюль-ага тоже не блистал атлетическими данными, просто приставленный человек раздражал по более, чем верный слуга Хюррем. — Ильяс-ага, — Госпожа цедит сквозь зубы, когда ей в очередной раз напомнили закрыть лицо. Молодой человек напомнил об этом, когда помогал выйти из кареты, когда они прошлись по первому ряду, затем по второму. И его можно было понять, он беспокоился, что что-то пойдёт не так, поскольку это «что-то» могло произойти в любой момент и стоить ему жизни. Султанша скромностью в данный момент не блистала, если ранее в город одевалась попроще, то сегодня это правило её покинуло. Напасть на столь дорого одетую девушку в центре базара, конечно, не каждый рискнёт, но выследить попытается. — Хватит мне указывать. Кто ты такой, чтобы говорить, что мне делать? — глаза просияли чем-то не очень добрым, когда Госпожа повернулась к слуге, — Сейчас я закрою лицо, а ты рот. Весьма грубо, но доходчиво. На какое-то время ага умолк, а султанша всё-таки намотала платок плотнее. Но вскоре все началось по новой. Раздражённая постоянными тыканьями и тем, что ничего стоящего нет, султанша требовала везти её в еврейский квартал. Зов крови или дань уважения народу своей матери, а, может, все вместе, но именно еврейский квартал славился лучшими ювелирами, лучшими портными и иными профессиями, которые как-то были связаны с тем, что можно было делать руками, но не пачкать их. Более того, младшая дочь падишаха бывала в данном районе весьма часто, если вырывалась в город, правда в более скромном одеянии. В первой же лавке её встретили весьма радушно. Невысокий старик, бледнокожий и щуплый, улыбаясь принимал двух Госпожей, попутно стараясь спрятать Тору, которую он читал. Госпожу позабавил этот жест, но она сделала вид, что ничего не заметила. Ткани были аккуратно разложены или вывешены, что облегчало задачу рассмотреть их. Одетый в серо-чёрные одежды, голубоглазый старик забавлял каждым своим действием, потому как спешил показать все лучшее и сразу. Девушки переглядывались, улыбаясь, потому что иных эмоций торговец не вызывал. Понимая, что нужной ткани нет, Джихан не очень желала уходит ни с чем. Да и не было нужного цвета для платья на свадьбу, во всем остальном, она присмотрела что-то, что могло бы ей потом пригодиться. — Я беру вот это и ту, — девушка указывает на куски, а потом соображает сколько ей надо. — А я вон ту, — Ясмин-хатун решается тоже купить хоть что-то, стоило обновить гардероб. — Таки сейчас все оформим, — продавец кивает, произнося фразу с присущим картавым звуком «р», а после весьма громко зовёт кого-то, кто тут же спускается с верха, помогая оформить покупку. Конечно, данная трата не означала, что на этом все закончилось. Поэтому две особы отправились далее, искать нужную ткань, нужный цвет и все остальное. Когда с одним было покончено, Джихан потянула к ювелиру, потому что в планах было расшить платье. Нужные камни приходилось искать по отдельности, потому что такого количества нельзя было достать в одном месте и сразу. — Раньше подобным сбором занимался Джошуа, — несколько сухо отозвалась женщина, которая являлась женой одного из ювелиров. Это был четвертый или пятый дом ювелирного ремесла, в котором султанша задержалась на прилично долго. С учетом того, что данный запрос был прибыльным, поэтому камни нужно было достать любой ценой. Для завлечения внимания, ювелир представил жену, чтобы та развлекала потенциальных клиентов. И ей это удалось, поскольку изначально она показывала лучшие изделия, рассказывала о чем только можно, но мужа все не было, а украшения заканчивались. — А где его можно найти? — Джихан хотелось закончить все сегодняшним днём, а не растягивать данное мероприятие, поэтому стоило найти того, о ком сказали. — Найти его вряд ли получится. Он и без того был странный, а с тех пор, как похоронил дочь, стал чуть ли не затворником. Он не жил в квартале с остальными евреями, где-то около базара был его дом. На базаре же и торговал, — жгучая брюнетка слабо усмехнулась, поглядывая на окна, — Хотите кугель? Я только перед Вашим визитом приготовила. Отказаться было грешно, потому что желудок всё-таки давал о себе знать и есть хотелось. Ильяс-ага закатил глаза, понимая, что Госпожа не откажется, по крайней мере, из собственной вредности. Еврейка, а правильнее сказать, Далит-хатун, за импровизированным чаепитием поведала о странном ювелире, который мог бы помочь, о его нелегкой судьбе и о том, как он потерял свою главную драгоценность. Ясмин нашла эту историю очень печальной, тем более, если верить слухам, дочь эфенди умерла на утро после своей свадьбы. — Бедный жених, — отозвалась девушка, в горло уже еда не шла, поэтому ни к каким сладостям и выпечке она больше не притрагивалась. — Вернее будет сказать, что муж. Но главное горе, конечно, родителю. Не приведи господь хоронить своих детей, — отозвалась женщина. Она была весьма крупной, со смуглой кожей, но не была загорелой. Волнистые темные волосы и ярко-зелёные глаза делали её очень яркой особой. Её можно было назвать красавицей, хоть и по масштабам еврейка была далека от тех параметров, что были у её гостей. Но это не делало её хуже, напротив, ей шла та масса, которая в ней была. Ей было не больше, чем сорок, если вообще столько было. Лицо чистое без морщин и изъянов, ровный нос и весьма явные скулы, округлых щёк не было, просто тело под воздействием изменений стало чуть больше. Но как уверяла сама Далит, что ей ещё повезло и «разнесло не намного», ведь в семье было много детей и бесследно остаться это не могло. — Нашёл! — в дверях появился ювелир, который исчез, как минимум, полтора часа назад. Худощавый и высокий, с тонкими пальцами и белой кожей, которая точно не видит солнца, Исцхак-эфенди считался лучшим по мелким камням и сложным работам. Это был дотошный перфекционист, который все свои сорок три года посвятил ювелирному делу, которое досталось от деда. На фоне своей колоритной жены он определённо проигрывал, причём не только внешне, но и внутренне. Женщина была явным лидером, чего не особо скрывала, потому что рассчитываться Джихан пошла именно с ней, а ювелира отправили обратно на рабочее место. Евреи прекрасно говорили, как на турецком, так и на своём иврите. Речь была совсем не похожая на те языки, которыми владели обе клиентки. Отдаленно, по своему звучанию, он мог напоминать французский, но Ясмин, которая владела данным языком, с уверенностью могла бы сказать, что эта схожесть лишь из-за картавление звука и не более.       Вскоре, когда все необходимое было добыто и куплено, а сил не было, девушки с радостью бы отправились во дворец, тем более, что Ильяс-ага, который неоднократно пожалел, что подписался на данное сопровождение, постоянно напоминал о том, что время движется к вечеру. Молодой человек так раздражал, что в последние лавки его не брали, а оставляли со стражей у входа, чтобы тот снова не начал выводить из себя. Взаимоотношения между этими двумя забавляли Ясмин, которая периодически тихо посмеивалась и закрывала лицо. — А что там? — Госпожа указала на недавно появившиеся дома и лавки, ранее их не было и она это помнила. — Продолжение Балата*, Госпожа, — Ильяс вгляделся в то, куда указала султанша, ему пришлось сощуриться, чтобы убедиться, что это и правда продолжение одного и того же квартала, — Но я не советую там ехать. Нам придётся проехать и армянский квартал, а вечером там может быть небезопасно. Слова не напугали, напротив, заинтриговали. Если есть еврейский квартал, который их весьма радушно принял, то почему не посмотреть ещё один? Тем более, что в подобном месте Джихан-султан никогда не была. — Мы поедем через армянский квартал, — с довольной улыбкой произнесла девушка, скрещивая руки на груди. Ага такому повороту был не очень рад, потому что меньше всего желал каких-либо неприятностей, на которые дочь повелителя будто бы желала наткнуться. Не позволяя возразить одним своим выразительным взглядом, Ильяс с тяжелым вздохом согласился, помогая девушкам сесть в карету. Новый маршрут накладывал определённые сложности, которые могли бы возникнуть, если что-то пойдёт не так, если будет нападение. Но Госпожу это совсем не интересовало, она была уверена, что ничего не случится, согласилась, что будет очень аккуратно смотреть из окна и даже закроет лицо. Ильяс-ага лишь качал головой, отпуская часть стражи по другому пути, но не отпуская её окончательно.       Саматья* встретила иными постройками. Квартал значительно отличался от того, который они проехали ранее. Начало квартала составляли этакие частные дома, весьма большие, но не высокие, огороженные забором и запертыми вратами, за которыми определённо жило большое семейство со своим обширным хозяйством. И таких домов было штук шесть или семь, после уже начинались более высокие строения, появлялись лавки и какие-то более оживленные места. Архитектура была весьма интересная, она завораживала своей какой-то необычностью. Строения были очень близки к тому, что были в Османской империи, но они отличались: каменистая почва, зубцы окружающих хребтов и очертания архитектурных памятников сливаются в единый образ чего-то очень знакомого, но и несколько чужого. Узор, который присутствовал почти везде, напоминал крест, что было не так удивительно для христианского населения, хачкары встречались часто, как символ принадлежности к религии. Центральный символ любого хачкара — цветущий, распустившийся подобно дереву или цветку крест — символ новой, вечной жизни. Под крестом высечен круг: круг с водруженным на нем крестом символизирует торжество христианской веры. Над крестом изображены общие для всех христианских конфессий символы четырех евангелистов — орла, льва, быка и ангела. Но у армян это и четыре начала мироздания — огонь, вода, земля и воздух. Символ взял своё начало, как армянский народ принял христианство и живет до сих пор. Народ, который живет среди скал и гор, который был гоним и живет на территории, где море бьется о скалистую почву, конечно, старается приобщить данный материал к себе. Горный ландшафт, на котором живет народ, определил черты национальной архитектуры. Традиционная архитектура армянского народа — это храмовая архитектура монастырей и церквей, в полной мере себе этого позволить они, конечно же, не могли, поэтому отображали в домах, в гражданских сооружениях и где только можно, чтобы не утратить свою национальную черту. Ближе к импровизированному центру дома были более цветными, окраины всё-таки славились своей серостью и определённой бедностью. Несмотря на то, что время двигалось к вечеру, на улицах ходили люди, как правило, спешащие домой. Кое-где, как и во всяком уголке столице, пожилое население играло в нарды, а более молодое поколение играло в свои придуманные игры. Хотя, Ильяс сказал, что в данном квартале может быть небезопасно, Госпожа отметила лишь то, что в квартале было чисто и весьма живо, отовсюду мелькали жители данного населенного пункта, слышалась речь конкретного народа и было очень даже неплохо. Прослеживалась христианская культура и некоторый стиль Византии, который отсюда явно уже никогда не вывести. Среди торговых точек, где чаще прослеживались продуктовые лавки и здания с ковроткачеством, отмечались ювелирные и гончарные мастерские, а особо редким (для Стамбула) были места, где занимались кружевоплетением. Это как-то особенно поразило проезжающих. Но во всем остальном, данное место было по своему прекрасно, имея определённое отличие от всего остального. Саматья жила и цвела, чтобы Ильяс не пытался наплести. — Почему мы остановились? — внезапное торможение заставило слегка понервничать, но Ясмин лишь развела руками, встревожено оглядывая окна. Образовавшееся случайное дорожно-транспортное происшествие, слава аллаху, без участия султанского экипажа, заставило постоять на месте, пока две повозки разъезжались в разные стороны. Поглядывая в окно, султаншу привлекли весьма странные действия мужчин. Причём, среди них были, в основном, молодые люди и те, кому не было, на вид, и сорока. Они держались за руки и как-то странно топтались, время от времени делая выпады вперёд, а потом назад. Джихан-султан выгнула бровь в вопросе, наблюдая за всем происходящим, уж больно интересно и слажено армяне топтались. Иного слова подобрать Госпожа не смогла. Ильяс-ага вынужденно меняет своё местоположение и вынужденно пересаживается в карету к девушкам, когда его окликают. — Почему они так странно топчутся? — Госпожа указывает на действия в относительной дальности. Молодой человек хмурится, а потом понимает почему они угодили в такое положение. — Они не топчутся. Они танцуют. В следующем доме свадьба, — выдыхает ага, осознавая, что если два армянина не разрешат свой конфликт с тем, кто кому и что должен, то придётся вмешиваться. Слова о свадьбе отзываются неподдельным интересом, заставляя султаншу ещё раз поглядеть в окно. — Ильяс-ага, — данное было произнесено так, что почувствовалось сразу, что ничего хорошего не жди. Евнух мысленно помолился, чтобы сейчас не было ничего такого, что могло бы свести его в могилу, — Я хочу на свадьбу. К армянам. — Нет, Госпожа, Вы хотите свести меня в могилу, а не на свадьбу, — подметил слуга, предполагая, что дочь падишаха что-то этакое выкинет, поэтому сильно не удивился. Казус на дороге разрешился и карета тронулась, увозя их все дальше от странно топчущихся людей и духа праздника.       Всю дорогу Джихан буквально умоляла помощника капы-аги организовать ей такое развлечение. Ильяс был готов идти через весь Стамбул пешком, лишь бы не слышать такого провокационного предложения. Он не мог ни организовать, ни помочь. Тем более, свадьба у христиан, как туда провести саму дочь султана? И что будет, если об этом узнают, а о таком точно станет известно. — Я заплачу, — Джихан-султан не унималась и шла всеми путями, которые могли бы привести её к желаемому. — Госпожа, я не могу, даже если захочу, я не имею ни прав, ни связей, — молодой человек разводил руками, шагая по коридору, желая скорее избавиться от дотошной девицы и её тихого сопровождения. Ильяс был в ужасном расположении духа, общение с Госпожой влияло на него дурно, ибо девушка словно энергетический вампир воздействовала на него, а тут такая просьба, которую он точно никак не выполнит. У него вообще были сомнения, что кто-то решится на то, чтобы желание султанши стало реальностью, поскольку это было настолько опасно, что проще уйти на войну и не вернуться, чем организовать такой своеобразный выезд. Впереди показалась очень знакомая и мрачная фигура, которой в данный момент ага был рад, как родной матери, поэтому прибавил шаг. — Что ж, Госпожа, спешу передать Вас и Вашу спутницу в более надёжные руки, которые определённо исполнят любую Вашу прихоть, — Ильяс поспешил передать свой тяжкий груз главе слуг, припоминая, что Госпожа в неплохих отношениях с преемником Шахина-аги, — Мерджан-ага, прошу, дочь нашего великого падишаха в целости и сохранности доставлена, оповестите беспокойного родителя и сопроводите несравненную, горячо любимую дочь властелина мира, всего вам доброго. Откланиваясь, ага исчез со скоростью звука, протараторил слова и больше не желая разделять общество двух невероятно тяжелых для него людей, испарился, хоть и мог получить за столь вольное поведение нагоняй. Однако тяжесть ситуации возникла и между двумя условными союзниками. Не очень желая задерживаться в данной компании, Госпожа, с весьма недовольным и молчаливым видом, сделала шаг в сторону, покидая данный коридор. Ясмин совсем ничего не оставалось, как последовать за своей покровительницей. Слишком явным было негласное возмущение и нежелание оставаться с конкретным человеком, в общем-то понять султаншу можно, если знать все тонкости последних дней и спутница знала обо всём, поэтому даже слова не проронила о том, что если Ильяс прав и с данным делом может помочь человек, который стоит по иерархии выше. Но для кого-то переступить через себя было делом смертельным и было проще придумать что-то самой, чем обратиться за помощью к человеку Шах-султан.       Свадьбы старшей дочери медленно, но верно приближалась, хотя несколько раз данное торжество отложили на небольшой срок. Но сразу же после того, как провели обряд обрезания младших Шехзаде, утвердили окончательную дату. Как бы Шах-султан не пыталась помешать, какие бы ловушки для Рустема не готовили, а всё шло к тому, что двадцать шестого ноября главная свадьба века должна была состояться. Михримах находилась между небом и землей, уже не плакала, потому что слёз не было, как и не было сил на столь сильные эмоциональные порывы. При родственниках приходилось делать вид, что всё хорошо, что Рустем паша — это её осознанный и добровольный выбор, даже при Джихан она начала отстаивать своё новое мнение, уверяя, что Бали-бей в прошлом. Хотя, по сути, он и правда в прошлом, как и для него Михримах, потому что настоящее было куда интереснее. Он был искренне рад, что поклонница в лице дочери султана от него отстала, пусть и таким образом. Свадьба Михримах-султан была самым обсуждаемым событием, поэтому обойти его при разговоре было нереально, как бы сам Малкочоглу не желал. — Она выглядит такой несчастной, — Ясмин непроизвольно жалела старшую дочь султана, хоть и отношения между ними были, мягко говоря, не очень, девушка с некоторой скорбью наблюдала за тем, как тяжко луноликой Госпоже. — Она сказала мне, что это было её желание. Скорее всего, это не грусть, а волнение, — Бали-бей не горел желанием обсуждать конкретно эту тему, поэтому постарался замять её, уверяя девушку в том, что то, что случилось, уже не поменять. А, если бы и была возможность что-то изменить, то бей намеренно бы не стал лезть в гущу таких своеобразных событий, которые могли бы пошатнуть его репутацию и как-то заставить султана сомневаться. Ему определенно хватило случая с Айбиге, когда он чуть не лишился головы, если бы не благосклонность Шехзаде Мустафы, то совсем неизвестно, что было бы. С тех самых пор он пообещал себе, что ни под каким предлогом и не под какие уговоры не рискнет брать в жёны девушку-династичку, как сам окрестил племянниц, сестёр, дочерей и иных родственниц Сулеймана. Слишком это сложная миссия быть зятем султана, тем более, что у всех зятьев участь крайне не завидная. На свадьбу Госпожи двух небесных тел Бали-бей идти не собирался, даже смог отпроситься у повелителя ещё задолго до того, как объявили о дате свадьбе. Ему меньше всего хотелось бы пересекаться с Рустемом, который мнил о себе невесть что, а при последних событиях возвысился до таких высот, что было очень интересно наблюдать, как скоро он рухнет с такого километража на землю и долго ли будет корчиться от боли или же сразу умрет? Падишах благосклонно отнесся к просьбе и согласился, потому что стоял вопрос встречи с родными, которых воин не видел очень давно. Уйти из дворца в день свадьбы было лучшим решением не только для него, но и для венецианки. Меньше всего хотелось, чтобы в столь важный день невеста столкнулась с, так называемой, соперницей и что-нибудь учудила. Михримах славилась своими изощренными методами, особенно в отношении Ясмин. То дом подожжёт, то отравленную книгу подложит, то что-то ещё придумает, что обходило стороной девушку, но вечно удача не могла ей сопутствовать. Поэтому в судный день хотелось увезти её подальше и с самого утра, чтобы наверняка ничто не угрожало. Изначально владелица мольберта и холста очень сомневалась в том, что покинуть дворец в такой день нужно, по крайней мере, она хоть и не планировала показываться на глаза Михримах, хотела пронаблюдать за младшей дочерью султана, которая к текущему событию готовилась очень щепетильно, что несчастный Ильяс-ага несколько раз ездил в еврейский квартал за какими-то камнями, а потом привозил именно еврейку портниху. Уговаривать долго Ясмин не пришлось и она согласилась, что женитьбу именитых гостей они понаблюдают со стороны.       В назначенный день свадьба всё-таки состоялась. Убитая горем, равнодушная ко всему окружающему и принявшая свою участь, Михримах шагала по коридору, чтобы скорее оказаться в покоях матери, которая с гордостью надевала ей фату в цвет платья. По иронии, такого же цвета было платье и у её сестры, которая с нескрываемой улыбкой наблюдала за всем происходящим. Ей нравилось быть в стороне, когда её не касалось ни свадебное платье, ни свидетели никяха, ничто не было тут её, что очень радовало. Если для простого народа гуляния и данное торжество были чем-то интересным, то для Джихан всё происходящее, хоть и являлось весьма позитивным явлением, должного удовольствия не приносило. На свадьбу съехались родственники, что было единственным плюсом. В последний день, когда Михримах пребывала в Топкапы, как в родительском доме, в последний день и вечер, в гареме организовали единственный стоящий вечер. В покои самопровозглашенной Валиде, Джихан шла впервые по собственной воле, а не потому что её вынуждали обстоятельства. Хюррем-султан встречала всех лично, благодаря за то, что именитые гости посетили столь «скромное» торжество. Сюмбюль, понимая, что объявлять скверную особу ему, поспешил натянуть улыбку, пропуская девушку вперед. В данном месте было куда живее, чем в прошлые дни в гареме, что заставило султаншу как-то криво, но улыбнуться. — Хюррем-султан, — без желания, но она поклонилась Хюррем, проявляя инициативу первой. Это удивило Хасеки, но она ответно поприветствовала дочь падишаха, хоть и понимала, что от этой змеи хорошего не жди, — В очередной раз Вы смогли провернуть дело в свою сторону, избежали ссылки и вернулись во дворец. Гарем вновь стал Вашим, а Михримах-султан стала женой угодного Вам человека, который во всем и всегда Вам оказывал поддержку. Я Вас поздравляю. — Благодарю за поздравления, однако, — Хюррем поспешила усмехнуться таким высказываниям, понимая, что её или провоцируют, или поддевают, а, может, всё вместе, — Если бы ты, хотя бы иногда, прислушивалась к моим советам, то сейчас тоже была бы довольна. Лицемерные улыбки озарили лица обеих султанш, которые так и ходили по кругу, стремясь ударить побольнее, так, чтобы настроение испортилось на ближайшие сутки, то и двое. — Человек должен жить своим умом, если, конечно, создатель делает ему такой подарок. Мне моего ума хватает, я не жалуюсь, — тонкий намек в сторону Михримах, которая всё делает по волеизъявлению своей матушки. Хюррем это, конечно же, поняла, поэтому облизывая губы, поспешила подобрать достойный ответ. — На твоём месте, я бы не разбрасывалась такими высказываниями, — Хюррем-султан слегка наклонилась в сторону Госпожи, всё ещё сверкая своей очаровательной улыбкой. — Но Вы не на моём месте. Никогда на нём не были и не будете. Следите за своим местом и своими словами, — делая вынужденный поклон, всё так же улыбаясь, Джихан поспешила оставить Хюррем, отправляясь к тому месту, где сидела Дерья и Эсмахан. Данный диалог в стороне остаться не мог, но никто из тёток ничего по этому поводу не сказал. Или не успел, потому что в следующие минуты уже объявили невесту. По-прежнему, не очень живая и не мертвая Михримах-султан, облаченная в красное платье, села около матери, желая скорее закончить эту пытку. Она была несчастна, что было заметно даже под красной тканью. Её успокаивала Афифе-хатун, служанка матери, но легче не становилось. Все было противно и от всего тошно. Хюррем-султан позаботилась обо всём, свадьба оправдывала те затраты, которые были допущены. Лучшие блюда, лучшие наряды, лучшие гости — всё самое лучшее на свадьбу дочери повелителя. Однако на солнечно-лунную Госпожу было больно смотреть и тётки лишь с сочувствием наблюдали за племянницей, которая чахла на глазах, и за всем мероприятием, в целом.       Свадьба сестры казалась скучной, хоть в неё и вложили баснословные деньги. Государь щедро одарил новую ячейку общества, давая все самое лучше, в первую очередь, беспокоясь за комфорт Михримах. Его можно было понять, ведь он выдавал свою старшую и единственную дочь от Хюррем. Не были ни дня, за все время гуляний, чтобы кто-то не поддел Джихан словами о том, что скоро и её отправят под венец. Приходилось всячески отшучиваться и закатывать глаза, от того, как ей надоели все эти фразы о замужестве. Но также не было и суток, чтобы султанша не вспомнила зрелище с армянского квартала. Почему-то ей казалось, что свадьба простых людей на другом конце города была интереснее, чем у дочери султана. Ильяс-ага не знал, куда себя деть, когда его приглашали в покои к Госпоже. Он из раза в раз говорил одно и то же, намеренно не продвигал никакие поиски и не приносил никакой информации, потому что прекрасно осознавал, что данная затея погубит многих, в том числе и его самого. Понимая, что её водят за нос, султанша потребовала найти в гареме девушку армянку, ссылаясь на то, что ей очень хочется послушать про то, как живут христиане в Саманьтье. Это не внушало доверия, но то, что Джихан-султан оставила молодого человека в покое — однозначно радовало. Поэтому все силы были брошены на то, чтобы среди сотни наложниц найти армянку. Это было не так просто и поиски заняли не один день, а ещё вызвали определённые и ненужные вопросы. Пятая поездка за неделю в квартал неверных вызвала определённые волнения, а стоило узнать о том, что Ильяс ищет девушку конкретной национальности, как волнение перешло в слабую, но тревогу, поэтому допроса от высшего чина было не избежать. Ильяс был хорошим слугой, ему нравилось те обязанности, которые на него опустились, но не нравилось то, что навязали, последним являлась дочь повелителя. Оставшаяся во дворце Госпожа, которая с нескрываемым удовольствием наблюдала за муками своей старшей сестры и весьма радостно провожала её из дворца, теперь расхаживала по дворцу вальяжно, зная, что у падишаха под боком лишь одна дочь, старшая отправилась на вольные хлеба. И без того каждая прихоть выполнялась, а теперь девушка требовала невозможного. И как бы Ильяс-ага не желал бы предавать султаншу, он был вынужден рассказать обо всем, считая, что если умолчать, то не миновать беды. И в чем-то он был прав, разразится настоящий скандал, если о подобной мысли дочери самого повелителя станет известно, но при этом Ильяс прекрасно понимал и подчеркнул, что дотошная девица не отстанет. Найти девушку армянку было нелегко, но данное задание представлялось наилегчайшим, на фоне того, что порой назначала Шах-султан, Ильяса избавили от лишних забот только по той причине, что им очень умело вертели и правильно доносить мысли он не мог. Последний диалог двух султанш Мерджан не слышал, но видел с каким лицом после разговора стояла Шах-султан, что его моментально цепануло, будто что-то неприятное высказали не ей, а ему. Джихан-султан умело проходилась по определённым болевым точкам, по всей видимости, годы практики с Михримах-султан дали свои плоды и девушка виртуозно обращалась со словами, зная, как подобрать выражения. Говорила она складно, но иногда эта особенность окрашивалась в сарказм или ехидство, делая речь ядовитой. И он, конечно же, не имел права встревать между двумя султаншами, но каждый раз желал оградить свою Госпожу от злого языка племянницы. — А ты говорил, что армянку в гареме найти нереально. Можешь, когда хочешь, — девушка сидела спиной к двери, после стука к ней сразу же зашли и она была уверена, что зашёл Ильяс, а судя по тонкому запаху чего-то цветочного, он привёл девушку. Поворачиваясь к вошедшим, Джихан-султан бросает взгляд на девушку, а потом меняется в лице весьма явно и быстро, улыбка сползает и появляется что-то между недоумением и неприязнью. — Вы правы, Ильяс-ага не хотел её находить, — реакция вызывает усмешку, которую слуга успевает подавить, но то, что он видит заставляет мысленно похлопать себя же по плечу, потому что данную эмоцию надо было видеть. — Что это все значит? — в один момент девушка, как ёж начала сворачиваться в клубок, впуская иглы. Ей не нравилось то, что она наблюдает, и это видно по её резким движением и холодной атмосфере, которая исходит от неё. — Мне обо всем известно. Ильяс был прав, когда говорил, что не сможет Вам помочь. Вам никто не поможет, Госпожа. Советую оставить эту идею, она ни к чему хорошему не приведёт, — ранее он как-то посоветовал ей оставить одну затею и отойти к другой, когда дело касалось займа Хюррем. На удивление девушка послушалась и все прошло удачно. Теперь же его совет воспринялся в штыки, как и все, что происходило между ними. С непонятных моментов и каких-то пор недвусмысленно Джихан давала понять, что все её фырканья и закатывания глаз — это не с пустого места. Хотелось, конечно же, узнать причину, но спрашивать об этом было неуместно. — Я не прошу советов. Я прошу того, что озвучила Ильясу-аге. Если он обо всем тебе сказал, то мне стоит ждать, что моя просьба в ближайшие дни выполнится, — это был не вопрос, а утверждение. Очень глупое утверждение, которое может стоить не одной жизни. Но Мерджан сам выбрал себе эту участь, понимая, что молодой человек не справится с тем, что ему вверили. Согласие было лишь по одной причине — он глава слуг Топкапы и нельзя было допустить оплошности и навредить репутации династии, следовательно, тень сомнений упадёт на Шах-султан, ибо она неотъемлемая часть Османской династии, а для него она — это и есть династия. Переубедить султаншу не получится, он и не попытается, а сделать все так, чтобы никто ни о чем не узнал, вполне возможно, хоть и будет очень сложно.       Армянские свадьбы, как правило, богаты на свою численность, на традиции и на то, как пышно проходят. Любые сословия стремились сделать свадьбу своих детей пышной и красивой, насколько это возможно. Одним завидным женихом всей армянской диаспоры являлся сын паши. Авраам-паша*, который смог стать успешным министром Османского государства, водил дружбу со многими визирями и был знаком очень многим, а так же был вхож во дворец повелителя. Не многим так улыбалась судьба, как ему. Жизнь остальных простых армян была очень трудным существованием, потому что к ним относились как к гражданам второго сорта. Оно и понятно, ведь народ исповедовал свою религию, нес на своих плечах свою культуру и обычаи, не желая ломаться под натиском завоевателей. Из-за свадьбы дочери султана пришлось отложить свадьбу знатного вельможи аж на последний день осени. Свадьбы назначались обычно на осень, так как завершен процесс уборки урожая, а тут затянулось настолько, что её хотели откладывать, но обошлось. Выбирать особо не приходилось, Мерджан сразу же понял, что именно это мероприятие станет местом исполнения весьма странного желания. Во-первых, свадьба у знатного человека, а, значит, безопасность обеспечена, а общество из высших кругов подразумевает знакомую обстановку для Госпожи. Во-вторых, на данном мероприятии будут и турецкие гости, а не одни сплошные армяне, что не вызовет вопросов и недоумения о том, почему девушка не говорит на родном языке жениха и невесты. В-третьих, был ещё нюанс, который заключался в том, что провести дочь повелителя на данное торжество нужно было не одну и инкогнито. Такую ответственность на себя брать никто бы не стал, однако пришлось подсуетиться. Касым-паша не много, но и не мало, а знал Гюльфем-хатун, на которую поглядывал редко, но метко. Не то, что бы это было известно всем, но Мерджан-ага прекрасно понимал этот взгляд, поэтому рычагом давления стала данная симпатия. Шантаж удался и приглашённый визирь согласился взять именитую гостью, в сопровождение к которой шла венецианская подружка и служанка армянка. Набор был, что надо, осталось только не растерять девиц на торжестве.       Не обделенная скромностью, теперь уже единственная в Топкапы, дочь повелителя, на данное мероприятие собиралась за два дня, всё ещё едва веря в то, что получилось попасть туда, куда ей пытались закрыть вход. Ясмин-хатун не могла поверить, что им будет дозволено выехать за пределы дворца, хоть и тайно. О данной поездке было запрещено кому-то говорить, поэтому пришлось изощриться, чтобы тайком исчезнуть из дворца, дабы об этом не узнал хранитель покоев. Всё происходящее казалось чем-то нереальным и безумным. Это было идиотическое действие, которое точно покарается, но лучше было все сделать тихо и незаметно, чем позволить молодому и неопытному аге наломать дров. Пришлось попотеть, но провернуть своеобразное дело и крайне аккуратно достать ещё и армянку, не вызывая лишних вопросов. — Как тебя зовут? — султанша встретила девушку весьма тепло. Во-первых, в глазах блестел интерес, а не привычная надменность. Во-вторых, девушку велели сводить в баню и переодеть. — Гаянэ, Госпожа, — имена были весьма интересные, это стало ясно, когда Джихан впервые услышала речь на улице Самантьи. Все было не таким, как у турков, что-то всё-таки вносила христианская вера. В общем-то, знакомство прошло хорошо, девушка была красивой, хоть и немного напуганной. Бледнокожая, с чёрными волосами по пояс, темно-карими глазами и очень яркими чертами лица, особенно выделялся нос, который и выдавал национальность. Из рассказа Гаянэ султанше удалось узнать, как та попала в гарем, как живет в Топкапы. Но больше внимания уделялось рассказам о народе, культуре и отдельный рассказ шёл о топтании на улице, что Ильяс назвал танцем. — Это кочари, Госпожа. Обычно танцуют мужчины. Исполнители кочари держатся за руки или кладут друг другу руки на плечи и танцуют сомкнутым рядом по кругу. Но фигуры меняются, по команде вожака, — армянка была очень мягкой и отдаленно напоминала Ясмин. Рассказывала о том, что на свадьбе принято танцевать не только кочари, но ещё и шалахо, кинтаури, а у невесты и вовсе есть свой личный танец. Больше поразило то, что мужчины и женщины сидят вместе и за одним столом, гости делаться лишь на тех, кто со стороны невесты, а кто со стороны жениха. К слову, жених спонсирует свадьбу больше всех: на нем и платье для будущей жены, в его доме происходит основное торжество, с него и выкуп. И чем богаче жених, тем дороже подарки. С учетом того, что женили старшего сына паши, что-то подсказывало, что свадьба будет не просто богатой, а чем-то за гранью реального мира. — Авраама-пашу помнят и знают. Он добился высокого поста, смог сохранить себя и свои взгляды. Его любят армяне по всей империи, — почему-то сказанное отдавалось из уст девушки каким-то особенным тёплом, будто мужчина её родственник, причём очень близкий. — Свадьба будет в его доме, поэтому завтра мы уедем очень рано, — все происходящее для Гаянэ было каким-то подарком судьбы. Она не мечтала когда-то оказаться среди своих сородичей, а тут такой поворот. Мало того, что на свадьбу, так ещё и к столь уважаемому человеку. О таком и помыслить она не пыталась, а её так щедро одарили. Дабы не выбиваться из толпы, Джихан распорядилась, чтобы девушку одели подобающе, по легенде, Гаянэ дочь некого ювелира из султанского дворца, который работает с самим Сулейманом Великолепным, Джихан племянница Касыма-паши, которая приехала в столицу на несколько дней, а Ясмин невеста воображаемого брата Госпожи. Своих имён называть было нельзя, нужно было старательно избегать представлений. Но паша подметил, что это будет невозможно, люди будут подходить знакомиться, говорить с девушками будут неоднократно, поэтому срочно нужно было что-то думать. — Яхья-эфенди дал мне второе имя, помните? Что, если его задействовать? — данная мысль пришла в голову случайно, когда Ясмин прокручивала в голове всевозможные имена и вспомнила именно этот момент. И эта мысль показалась самым лучшим вариантом из всех, что мог бы быть, он же был и единственным. — Тогда будем действовать по твоему плану, — Госпоже совсем ничего не оставалось, как согласиться, благо, отец нарек и её вторым именем, в честь покойной Валиде. Оставалось только отзываться и не запутаться.       С учетом того, что этап сватовства был пропущен и опущен, несколько экипажей следовало непосредственно к дому жениха, а от него уже к дому невесты. Дома, мимо которых ехали на этот раз, значительно отличались от тех, что были в армянском квартале, но стиль был очень похож, хотя тут прослеживался этакий нейтралитет между двумя культурами — Османской, которой служат и армянской, в которой живут. Дом невесты был большим, двухэтажным и с очень большой территорией. Сторона жениха, которую Гаянэ нарекла Макарами, под народные песни и музыку принялись выкупать невесту. Человек пятьдесят несли сундуки и коробки, полные ювелирных украшений, золота, сладостей и тканей. Все это говорило о знатности жениха. Было совсем непонятно о чем поют или говорят вокруг, поэтому Гаянэ докладывала о каждом слове, искренне радуясь, что за все время, что она была в гареме, а это без малого три года, она не забыла родной язык и обычаи. Сторона невесты как-то грустила, провожая девушку очень неспешно, а сторона жениха расходилась в веселье, желая невесту скорее украсть. Первое, что бросилось в глаза — это свадебный наряд. Невеста была в длинном белом платье, которое было невероятно пышное и воздушное. Руки и шея были покрыты, лица тоже не было видно, но фата и шлейф от платья расходились на добрый километр позади девушки. Невесту выводил отец и помогал усесться, а после несли все её приданое, нагружая повозки, коих было не мало. Позади виновницы торжества шли подружки, сестры, родственницы, которые провожали её в новый дом, а матушка не скрывая слёз шла под руку с бабушкой, которая тоже грустила. — Невеста не любит жениха, поэтому все плачут? — Ясмин наблюдала за данной картиной с жавшимся, в несколько раз, сердцем, которое обливалось кровью. Нельзя было увидеть лица девушки и понять: счастлива она или нет? — Не факт, просто это традиция, — отозвалась названная переводчица, сверкая своими карими глазами. Далее шёл не темнее интересный процесс, который нарекли венчанием. Что-то такое слышала Джихан и с этим была хорошо знакома Ясмин, поскольку данный процесс — это основа любой свадьбы. Все последовали к нужной церкви и только Касым-паша усомнился в надобности данного действия. В храм могла зайти Гаянэ, но не мог ни он, ни обе его спутницы. Хотя, на этот счёт религиозные деятели спорили и точного ответа на вопрос: а может ли мусульманин входить в храм иной конфессии — не мог дать никто. Одни считали, что посещение христианских храмов мусульманами — это харам. Всё истолковывалось тем, что в церквях есть изображения, которые в исламе запрещены, поэтому по данному мнению, в храмах обитают шайтаны, а, значит, заходить в храм — это грех. Отсюда выходило ещё одно мнение, которое было менее категорично и трактовало то, что посещение храма другой религии мусульманами — это макрух. Действие крайне нежелательное, но не грешное, лучше подобного, конечно, избежать, не навлекать на себя гнев создателя, потому что храмы полны изображений. Но было и противоположное мнение, которое ведало то, что можно посещать храмы христиан или иудеев. Объяснения было не очень убедительное, но весьма реалистичное. Многие путники и странники останавливались в церквях иноверов, поскольку дорога изматывала, а где-то протянуть ноги хотелось. Обитатели тех или иных религиозных строений принимали любого странника, давая кров и пищу. Будучи мусульманином, человек мог отказаться, но это было крайне редко на практике. Монахи растолковывали значения статуй и изображений особо любопытным, стремились помочь скитальцу и отправить его с новыми силами дальше в дорогу. И данные мнения, которые были разными сторонами споров о религии, невольно давали понять, что религия сама по себе единица непостоянная. Внутри одной из конфессий люди ведут споры и разбирательства, а что происходит, когда сталкиваются две и более мировые религии, у которых разные боги, разные представления о жизни и уклады? Все это накладывало свой определённый отпечаток, порождая рознь, которая коснулась дочь падишаха, которая стояла около церкви Марии Монгольской, единственного храма, который не был обращен в ислам. Гости шагали смело внутрь, только некоторые приглашённые мусульмане топтались у входа. Любопытство подстегивало султаншу, а сердце венецианки ныло от тоски по чему-то очень знакомому. Хоть храм и был православным, он был каким-то родным. — Умоляю, закройте лица и никуда не ступайте от меня, аллаха ради, — уговаривать пашу долго не пришлось, но Касым боялся, что что-то пойдёт не так и все рухнет, меньше всего хотелось, чтобы девушек кто-то узнал, хотя из всех кто присутствовал, а это более полутысячи человек, были армяне и всего несколько десятков — турки и иные народности. Храм был небольшой и все вместиться не могли, однако в последний вагон запрыгнуть удалось. При входе все крестились, но из данной делегации это сделала лишь Гаянэ. Все значительно отличалось от того, что ожидала бы увидеть Джихан. Ей приходилось держать платок очень плотно, при этом поднимая голову, чтобы увидеть, как расписаны стены и потолок. Народу было невероятно много и протолкнуться было невозможно. На данном этапе свадьбы было ясно, что столь важное мероприятие не просто часть свадебной церемонии, а её основа. Обряд венчания шёл на совсем непонятном языке, было видно лишь то, как держат короны над головами жениха и невесты, во всем остальном внимание перешло на расписные стены, свечи и все то, что было и что можно было разглядеть. Упираясь в иконостас, султанша ещё раз оглядела грешные образы, как утверждал коран, которые были запрещены в исламе. «Неверные верят также, как и мусульмане. Они готовы умирать от духоты в маленьком помещении, готовы молиться у храма, куда свезли все иконы Константинополя. Готовы стоять часами, венчаясь. Они имеют молитвы, жесты, символику. Но почему они неверные? Они верят, как и мы. Отчаянно и верно, но почему-то подвержены гонениям,» — мысли зародились непроизвольно, когда глаза в очередной раз прошлись по расписному потолку и скользнули к иконе, где изображение мужчины с очень грустными глазами, кольнуло в самое сердце, —» Их вера, как наша, хоть и выглядит иначе. Но она также прекрасна и светла, также спасает и даёт покой, если ты веришь всей душой.»       Джихан не была уверена в том, что создатель есть. Но она никогда этого не смогла бы сказать вслух. Она — это часть великой династии Османов, дочь султана, которая должна нести в народ все те вековые традиции, которые несли её предки и прославлял отец. Джихан-султан учили религии, но не по доброй воле, а в манере навязывания и диктата. Есть один бог и одна вера, рождённой в столь знатной семье необходимо это учитывать. Воспитываясь в обстановке не столько религиозной, сколько пропагандистской, она боялась высказаться что-то в отношении другой нации или религии, как и любой, кто часть династии, потому что воспринялось бы это враждебно. Поэтому её заход в данное место не сулит ничего хорошего, стоило покинуть место. И Касым-паша чувствует облегчение, когда девушка кивает ему, в знак того, что можно уйти. Народу слишком много, двигаться свободно нельзя, а это накладывало определённые неудобства. Ясмин с тоской по дому смотрит на такое похожее убранство её католической церкви. Наблюдает за всем со стороны, не решаясь покреститься или задержать на чем-то взгляд дольше, чем положено. Однако мысленно она благодарит бога за все и просит прощения, прежде чем её успевают потянуть за руку к выходу. Они выходят наконец-то позволяя воздуху проникнуть в легкие и обдать щеки прохладой. — Тебя не было на свадьбе Михримах, но во дворце тебя также невозможно было найти, — этот диалог должен был состояться, но Ясмин тянула, как могла, ужасно смущаясь. По взгляду Госпожи было ясно, что ей что-то известно и она ждёт подтверждения. — Все верно. От Вас ничто не скроешь, — девушка усмехнулась, качая головой, — Меня не было во дворце. Но Вам все и так известно. — Не совсем. Отец отпустил Бали-бея, как я знаю, к нему приехала родня. По одним данным, родители, по другим — отец и брат. И не было тебя. На что же это наталкивает? — девушка недвусмысленно посмотрела на подругу, всё-таки рассчитывая, что ей сейчас все-все расскажут. Ясмин-хатун слегка покраснела, жалея, что открыла лицо. — Приехал только брат, — тихо произнесла она, опуская глаза. Ей так не хотелось рассказывать об этом, что хоть под землю проваливайся, но ведь от неё не отстанут. Стоило как-то собраться с мыслями и хоть что-то сказать, — И мы познакомились. Я совсем не знаю, как воспринимать слова и действия Малкочоглу. Поддерживает ли он до сих пор нашу легенду или нет, но он сказал брату, что я его невеста. Якобы слухи о женитьбе дошли и до его родины. Мне было так неловко, Вы бы знали! Но у него очень хороший брат. Они чем-то похожи. — Но Бали-бей лучше? — вопрос заставил засмеяться обеих, Ясмин тут же кивнула. — Самый лучший. Я, наверное, не переживу, если у него появится другая, — эти слова были полны сожаления, но ей хотелось верить, что ничего подобного не произойдёт, тем более, что главная соперница вышла замуж, а про таверны военачальник давно позабыл. Иных девушек вокруг него больше и не было, поэтому волноваться было не о чем, но тревога появлялась в девчачьем сердце время от времени.       Официальная часть медленно, но верно подходила к своему логическому завершению. И после всех обрядов, всех святых мест и иных традиционных ценностей, гости следовали в дом жениха. Это была тоже часть традиции, но радовала она по одной простой причине — наконец-то начинается самая веселая часть праздника. Паше очень тонко намекнули, что на сие мероприятие заглянут очень важные гости и что-то ему подсказывало, что важность составлял не просто Касым-паша, а его компания. Авраам тактично проигнорировал тот факт, что у паши трое братьев, каждый из которых имеет сыновей, никаких дочерей, а следовательно, племянниц у чиновника быть не может. Сам Касым был отцом двоих прекрасных сыновей, но, видимо, сегодняшним вечером нужно было иметь и племянницу. Поэтому данным гостям давалось все лучшее из того, что и без того являлось лучшим. — Дом почти, как дворец, — Ясмин огляделась, когда покинула транспортное средство. Дом невесты на фоне данного сооружения казался скромным. У паши была большая территория, куда входил красивый сад с прудом, а сам дом был больше по ширине, а в высоту превосходил больше, чем в два этажа. — Да, значительно отличается от прошлого дома, — не согласиться с заявлением подруги было трудно, более того, данная конструкция имела некоторые схожие черты с теми постройками, которые можно было наблюдать в зажиточных кварталах столицы, где жили высшие круги общества. И всё-таки сооружение, хоть и было выполнено со стилем, который больше походил на восточный манер архитектуры, но совсем не трудно было узреть то, что наблюдалось в Саматье. Христианский манер имел место быть и его не особо скрывали, хоть и совмещали с тем антуражем, что был характерен для империи. И, если снаружи дом был «как дворец», то внутри — это однозначно был дворец. Падкие на золото и драгоценности, армяне, которые при султанском дворе добивались мест в ювелирах, любили все сияющее и сверкающее, ценили всё, что дорого стоит и очень красиво блестит, за невесту отдали не один килограмм золота. Авраам-паша явно преуспевал в данной черте, раз обставил свой дом именно в том стиле, какой был по душе любому представителю данной нации. Было очень светло из-за белых стен и светлых ковров. Всё выполнялось в натуральных цветах, а не раскрашивалось, поэтому стены, которые были из бело-молочного камня казались теплыми по своему восприятию, а ковры, которыми был покрыт весь пол, из-за своего шерстяного состава, тепло от печей напитывали, что однозначно делало помещение приятным. Мебель была из темного дерева, что на фоне всего светлого смотрелось весьма антиподично, бросаясь яркими пятнами в глаза. Не было никаких лишних украшений на полках или комодах, никаких статуэток или иной утвари — сундуки всех мастей и размеров, посуда и книги. Все стулья и кресла, куда усаживали гостей были покрыты шёлковыми чехлами с бахромой. Сами по себе стулья были атрибутом весьма новомодным для любого османского дома, а тут ими спокойно пользовались, хотя и для данной нации предмет интерьера был относительно нов, потому что обычные люди жили куда скромнее и предпочитали не отходить от традиций есть сидя на полу. Главными на свадьбе были совсем не жених с невестой, а кавор и каворкин — посаженные родители, чей авторитет был велик и уважаем. Совсем не трудно догадаться, кому достался данный статус. Но при этом жена паши, как будущая свекровь проявляла себя с лучшей стороны, по традиции встречала гостей и невесту, направляла всех по нужным местам, желая избежать столпотворения в доме. Не смотря на то, что дом был больше прошлого небольшого помещения, в которое были вхожи именитые гости, всё равно было как-то тесно из-за большого количества людей. Складывалось ощущение, что ты на базаре, причём не в своей стране, а где-то очень далеко, потому что все говорили на чужом языке и понять слов было невозможно, а ещё страшнее было бы потеряться в таком вечно идущем потоке, который, как вода мог снести и унести неизвестно куда. Если две девушки выглядели несколько отстраненно из-за всего нового и необычного, то их армянская сторона ощущала себя, как рыба в воде, постоянно с кем-то говорила, над чем-то смеялась и поддерживала атмосферу праздника. Самых знатных и богатых усаживали со стороны жениха и поближе к отцу без пяти минут женатого. Формальности хоть и были оформлены, совсем не до конца, все считали молодожён окончательно вступившими в брак.       Столы ломились от всего того, что на них подавали и разносили из одного угла в другие. Слуги мельтешили от одной стороны в другую, стараясь оформить столы лучшим образом, умещая всё, что можно. — Выпечка готовилась семьей невесты. Это традиция, — пояснила Гаянэ, которая растолковывала за каждый шаг и жест. И ей это даже нравилось, она бы с удовольствием ходила бы так на каждую свадьбу и разъясняла именитым девицам про армянские традиции, потому что всё это переносило ей в родные края и к своему народу. — Ну, скоро оценим, как готовит не наша сторона, — войдя в роль представительницы жениха, дочь повелителя всё ещё переваривала всё то, что видела. Вернее, она запоминала, чтобы потом все воспоминания перекрутить в голове и ещё не раз удивиться всему тому, что она видела. А видела она достаточно много красивых и интересных вещей, которые не оставили даже её равнодушной. Наблюдая за столом было ясно, что обе семьи подошли к данной свадьбе серьёзно, отдали всё самое лучшее. Армянка принялась разъяснять, что есть что, и почему главными гостями стола являются фрукты, коих было не просто много, а очень много и вино. Много вина и иного спиртного, которое активно расставляли по столам. Помимо фруктовых тарелок, которые занимали целые столы под отдельные огромные фигуры из этих самых фруктов, прислуга составляла выпечку, которой тоже было невероятно много. Она шла под особым надзором, потому что приготовлена была не в доме жениха, возможно, что будет отличаться от той, которую готовила бы будущая свекровь. А потом шли мясные блюда, блюда из рыбы, овощные, разного рода закуски и соусы, которым места уже не было, но их все равно несли и старались разместить. Столы были огромные, что в длину, что в ширину, покрытые шёлковыми скатертями с золотыми узорами. Всё это бросалось в глаза пестрыми пятнами, заставляя время от времени часто моргать, однако стол был не совсем тем, чем собирались развлекать гостей. Джихан отметила, что на свадьбе её сестры было неимоверно скучно, хоть и в разы дороже. Но не было там всего того колорита, что она видела тут. Все слуги куда-то мельтешили, суетились, бегали из одной стороны в другую, стараясь угодить каждому гостю, а гости, знающие почти всех между собой, общались, смеялись и была реальная атмосфера праздника. Возможно, что это было по той причине, что жених и невеста, если верить слухам, обручились по любви, семьи их были знакомы и дружны, да и много было общих друзей, которые были рады данному торжеству. И вся эта атмосфера передавалась каждому, кто присутствовал, взамен гость отдавал частичку своего настроения и так образовывался замкнутый круг, полный счастья и радости. Ещё больше позитива было, когда все уселись и начались поздравления и тосты. Причем первый тост был настолько долгим, что некоторые потеряли нить связывающую конец с началом. Народу было много, каждый хотел что-то пожелать и сказать молодым, из-за этого бокалы наполнялись моментально, а счастливые возгласы доносились со всех углов. Чтобы доесть хоть одно блюдо требовалось время, потому что есть во время тоста неприлично, а тосты шли друг за другом. Но не только тосты были причиной, по которой невозможно было спокойно есть. Музыка, которую впервые можно было услышать у дома невесты, сопровождала гостей везде, а в доме жениха она стала и громче, и ярче по звуку, и не смолкала ни на секунду. Причём, музыкальное звучание было тоже отдаленно похожим на то, что играло на свадьбах, на которых доводилось быть Джихан-султан, но, как и всё, что принадлежало армянам, было знакомо и инородно одновременно. Однако в определенный момент репертуар резко изменился. Стало как-то тоскливо, а судя по стороне, где сидели гости невесты, то что-то было связано с ней. Женщины грустили очень явно, матушка девушки даже плакала, как и её сёстры. — А что сейчас происходит? — данная атмосфера заставила отодвинуть тарелку, потому что потреблять пищу при таком слабом трауре уже не получалось. Ясмин-хатун заметно напряглась, наблюдая, как девушка в белом платье начала покидать своё место. — Сейчас будет танец невесты. Её отец передаст её жениху и она уже будет окончательно замужней и занятой, — Гаянэ произнесла это так буднично, как будто её совсем не смущали слезы всех, кто их лил. — Она танцевать будет? — данное почему-то очень смутило, поскольку невеста никогда не танцует, по крайне мере на свадьбах во дворце такого ни разу не наблюдалось. — Да, прямо сейчас, под узундару, — армянка кивнула, предполагая, какой это удар для султанской дочери, ведь по сути, невеста будет сама развлекать гостей, среди которых сотни чужих мужчин и не только, — На армянских свадьбах танцуют все, Госпожа. Слова не столько дики, сколько просто необычны. Наложницы обязаны развлекать гостей на свадьбе, но никак не сами зачинатели торжества. Это на время вывело Госпожу из реальности, заставляя наблюдать за прощанием свободной жизни невесты, как сквозь толщу воды. Но танец понравился, хоть и не был рассмотрен в подробностях. — Это было так красиво, она прям плыла, как лебедь, — более детальна тут была венецианка, которая с замиранием сердце наблюдала, как девушку передали жениху. Грусть сменилась радостью и появились молодые люди, которые принялись исполнять то, что изначально было названо султаншей топтанием. Это уже было намного интереснее, чем грустная мелодия и плавные движения девушек. Сначала танец казался легким, но стоило ему начать ускоряться, как многие гости, которые повставали со своих мест, слегка путались, но не сбивали тех, кто изначально вышел на данную пляску. Сидеть свои кругом не получалось, потому что в сторону паши постоянно кто-то подходил, здоровался с его окружением и перебрасывался с общением на остальных. Человека можно было не знать совсем, но диалог так ладно складывался, что рождалось ощущение, что знакомы вы с ним всю свою жизнь. Подобным образом диалог завязался с бабушкой жениха, которая при всём своем почитаемом статусе, знатности (всё-таки мать совсем не последнего человека) и положении в обществе, оказалась очень живой и добродушной старушкой, которая следила за всем происходящим, давая возможность отдохнуть и молодоженам, и их родителям. Её знали буквально все, потому что пока она шла от одного конца огромного зала в другой, женщина здоровалась и обнималась с каждым. Гаянэ была права, что на данном мероприятии танцуют все, однако ни Касым-паша, ни две его названные родственницы со своих мест не вставали. Армянку отпустили в гущу событий, а вот султанская дочь оставалась сидеть вместе со своей подругой, впрочем им и без того было достаточно весело, а когда подсела бабушка- божий одуванчик, то часть стола оживилась ещё больше. У женщины было весьма говорящее имя, значение которого она поспешила сразу же рассказать двум иностранным гостям. Такухи — зов предков, поэтому история была о том, как давно женщина живёт и что помнит из своей весьма яркой жизни. От неё удалось узнать, как зовут невесту, потому что за весь вечер данная часть зала говорила о женихе, имя которого дворцовые девицы узнали недавно. — Агаси и Ануш очень красивая пара, хотя она из более скромной семьи, но скромность определенно красит девушку, — женщина говорила много о свадьбе, о том, как к ней готовились, как переживали и как всё замечательно вышло. Для армян свадьба — это не просто праздник, но и способ показать себя и посмотреть на других. На данное торжество денег никто и никогда не жалел, потому что такое событие происходит раз в жизни. С учетом того, что девушки достаточно услышали про жениха, которого Такухи буквально боготворила, ибо воспитанием старших внуков занималась именно она и они ей были. как сыновья, женщина решила перемыть кости стороне невесты, в хорошем смысле, конечно же. Как было ясно, девушка из семьи более скромной, но давно знакомой и очень хорошей. Жених с невестой в определенное время были, как брат с сестрой, знакомы с детства и родители были лишь рады такому решению судьбы, поэтому с удовольствием поженили детей. — Невеста вообще-то в девках засиделась, мы думали, что её ещё года два назад выдадут замуж, а они чего-то ждали до шестнадцати лет, ну, это ведь никуда не годится, — старушка всплеснула руками, не очень радуясь этому, — А, в целом, девочка очень хорошая, нашу семью уважает и любит, как свою, а мы всегда рады ей. Тихая, скромная и замуж вышла по любви, что ещё нужно? — Вы правы, ни ей, ни её мужу уже ничего и не надо, раз они любят друг друга, — отозвалась Ясмин, отмечая важную составляющую любого брака. В голове невольно всплыла случайно брошенная фраза Бали-бея про женитьбу, а глядя на невесту, ей почему-то очень захотелось оказаться на её месте, но с инным человеком. — Вы совсем из-за стола не вставали и не танцевали, Касым-паша боится, что уведут его чудных племянниц? — в отличии от многих присутствующих, глаза этой женщины были серыми, хотя сама она была смуглой и некогда темноволосой. Две серые бусины сощурились, скользя по девушкам взглядом. Ей с самого начало было ясно, что ни племянница, ни невеста племянника не могут так богато одеваться, даже если Касым — визирь совета, и даже если имеет высокое жалование, которое переводит родственникам, что, в принципе, не очень-то похоже на правду. Они не были похожи на девушек из провинций, они не были похожи на аристократию Стамбула, было в них что-то, что выдавало с потрохами, прямо утверждало о их знатности, но цепляться за это было негоже и спрашивать тоже. — Все верно, опасается, что нас уже не вернут за эти места, — султанша, хоть и улыбнулась, своими словами поспешила как бы отказаться от будущего предложения. Такухи-хатун отказ различила в произнесенном, но сдаваться не хотела. — Мы и не умеем, к слову, — Ясмин слабо усмехнулась, понимая, что даже если бы умела, то после стольких блюд вряд ли бы пошла. — Никогда не поздно научиться! — женщина буквально просияла, как будто желала всю жизнь кого-то научить, — Когда мальчики были маленькими их учил дед, мой муж, Геворг, но я всегда мечтала, чтобы у нас родилась внучка и я могла её учить женской партии. Слова заставляют подруг переглянуться. Ясмин смотрела на пожилую женщину с сожалением, готовая встать и учиться здесь и сейчас, а Джихан была растеряна, совсем не зная, что конкретно вызывало в ней данную реакцию: взгляд подруги или подсевшей к ним старушки. Молчание было таким затяжным, что казалось вечностью, хотя прошла всего минута, которая была очень тяжелой. Отказать женщине, бабушке жениха совсем не удобно, но и себя подставлять не хотелось, а уж тем более Касыма, которому дали слово, что будут сидеть смирно. Наверное, что-то да было бы, если бы женщину не окликнул кто-то, тем самым спасая подруг. Они обе облегченно выдохнули, стоило женщине отвернуться. — Слава аллаху, — в сторону бросила девушка, надеясь, что их никуда не потащат, хотя это было бы исключено в любом случае. — Нет, Госпожа, всё только начинается, сюда идут, по всей видимости, внуки, — Ясмин насторожено смотрела, как к ним приближалось родство жениха и от этого становилось очень неловко. Но попыток утащить девушек из-за стола больше не было, но при этом неловкость была из-за того, что общение велось с мужской частью родства. Но, как было упомянуто, начать общаться на данном мероприятии совершенно с чужим человеком было не зазорно, напротив, это был добрый жест, таким образом с армянской свадьбы человек выходил с целой толпой новых друзей и кучей новых знакомств. Это не могло обойти никого, поэтому к гостям не христианской конфессии внимание резко привлекалось ещё при первом взгляде, а сейчас выпала возможность познакомиться поближе. Гости до этого не особо делились по нации, все веселились и поздравляли молодых, просто пара молодых и красивых девушек, на таком мероприятии, не могла быть проигнорирована. Но хорошо подвешенный язык султанши и занятой статус венецианки своё дело сделали, общение было осторожным и без лишних вопросов, однако спустя час оно стало непринуждённым и весьма тёплым, в точности, как и атмосфера во всем зале.       Свадебные гуляния — дело долгое. Время не стояло на месте, стоило собираться и уезжать, чтобы попасть во дворец также тихо и незаметно. Но данный приём продолжался, причём также живо, как и начался, никто не собирался расходиться. Все танцевали, продолжали поздравлять молодых, осыпать их подарками и тёплыми словами, столы ни разу не опустели, на них постоянно менялись блюда, постоянно все наполнялось и не стояло пустым. Касым-паша выдвинул тактику ухода, которая была одобрена всеми: он поздравит молодых, после чего скажет главе семьи, что они покидают праздник и тихо исчезнут, как сделали некоторые личности. Было далеко за полночь, поэтому стоило брать себя в руки и покидать пышное торжество, как бы не хотелось. А уезжать не очень хотелось, поскольку данная свадьба была олицетворением веселья и радости. Не то, что свадьба Михримах, где происходящее было очень скучным и гнусным, будто кого-то хоронят. Гаянэ оттанцевала за троих, потому что единственная, кто умел влиться в армянские движения; Ясмин ела за троих, ибо не могла отказать старушке, которая ей все подкладывала то долму, то рыбу, то ещё что-то, рассказывая, как готовила сама на свадьбу сына много лет назад; а Джихан вела диалоги за всех, кто с ней, потому что заговорить — это единственное, что она могла и в общем-то каждый из троицы был на своём месте. Но вечно вечер длиться не мог, поэтому по выразительному взгляду паши было ясно, что девушкам пора заканчивать и двигаться к выходу. — Уже уходите? — особо разговорчив был младший брат жениха, которого представили, как Арам. Он-то больше всех и уделял внимания диалогу с монаршей особой, сам не зная, с кем говорит. — Да, нам уже пора, — Госпожа поспешила встать первой, а за ней тут же подорвалась Гаянэ, припоминая, что она с дочерью падишаха и отставать ей нельзя, — Большое спасибо за такой тёплый приём, нам было очень приятно. — Очень приятно. И очень вкусно, — невеста Малкочоглу поклялась мысленно, что больше к еде не притронется, но комплимент отвесить должна была. Мило улыбаясь, девушка поспешила встать, чтобы скорее уйти из этого гастрономического рая, который для неё успел стать адом. — Тогда я провожу вас, — фраза буквально годом прилетает в спины. Казалось бы, ничего такого, весьма доброжелательный жест, но что-то заставило замешкаться и переглянуться. — Хорошо, если Вам так угодно, — понимая, что в данном доме они гости, а данное предложение от хозяина дома, отказываться крайне некультурно. И резкость была бы точно неуместна. Поэтому со сдержанной и едва заметной улыбкой Джихан-султан соглашается. Касым-паша в происходящем ничего дурного тоже не увидел, хотя его несколько беспокоило то, что столь сильное внимание уделяется не кому-то, а именно дочери османского правителя. Будь на её месте другая, он бы плюнул, но сейчас шёл в напряжении, не спуская глаз с пары. У него не было дурных помыслов, как и мнения насчёт сыновей Авраама-паши, совсем нет. Просто ему меньше всего хотелось, чтобы что-то пошло не так, чтобы как-то молодой человек не навлёк беды этим общением. А взаимоотношения были все то время, как он впервые подошёл и уже не отходил. Молодого человека можно было понять, но сам Арам не знал одной детали, которая в момент отрезвила бы его и заставила отойти в сторону. — Я могу рассчитывать на то, что когда-то увижу Вас вновь? — вопрос произносится, когда молодой человек с любезностью помогает надеть верхнюю одежду Госпоже, пока названный дядька разбирается с остальными. — Боюсь, что нет. Завтра мы покидаем столицу, — с ответом султанша находится моментально, ощущая себя несколько неловко. У неё не было в планах встречаться с кем-то после данного мероприятия. — Я могу Вам писать? — парень оказался настойчивым. Теперь стоило как-то оборвать желание строчить письма, но над этим нужно думать. — Ваш отец может передавать письма через моего дядю, — девушка слащаво улыбается, быстро заматываясь платком, чтобы скорее исчезнуть. Впервые ей хотелось избежать внимания. Завидя данное, паша поспешил взять названную племянницу под руку и повести прочь, причём жест не был груб по отношению к молодому человеку. Все было весьма интеллигентно и любезно, на хожу все прощались с теми, кто покидал пиршество, а главе семьи было особенно приятно, что младший сын показал себя с неплохой стороны. — Если вдруг Вы вновь наведаетесь в столицу, то непременно заезжайте к нам, — сын именитого армянина изъявил желание помочь сесть компании, поэтому не сильно сжимая женскую ладонь, он всё-таки решился высказать ещё одну фразу. — Если вдруг, то непременно, — султанша усмехается, припоминая легенду, по которой она живет то ли в Амасье, то ли в Манисе. Тут данные разнились из-за того, что кому-то она сказала одно, а кому-то другое. Но Джихан не сильно волновалась, ведь видела всех первый и последний раз. — Обязательно заедем, если тут ещё будем. Привет Вашей бабушке, — следующей на очереди была Ясмин, которой казалось, что ещё один вдох и платье на ней затрещит, ибо столько всего она не ела за всю свою жизнь. Молодой человек тепло улыбнулся венецианке, кивая в знак согласия. Прощание с третьей девушкой из данной компании прошло чуть дольше, потому что Гаянэ прощалась на родном языке, благодарила за тёплый приём и желала добра молодоженам, стараясь прощание сделать не менее традиционным, чем весь вечер. Уезжать не хотелось, но и оставить её тут никто не мог, как бы не желалось раствориться в родной обстановке.       Стоило покинуть шумный дом, в котором ещё долгое время будет идти праздник, все трое разом почувствовали усталость. Эмоции сменились утомлением и хотелось спать. Наверное, данное состояние настигло бы и в зале, что было бы негоже, если бы они остались на какое-то время. Уехать в определённый момент было самым правильным решением, которое принял паша. Теперь дело было, как казалось, за малым — вернуться во дворец. Но простота данного действия была лишь видимой, если кто-то увидит то, что так старательно пытались скрыть, то не миновать беды, которая коснётся всех участников и соучастников. Сколько было времени — неясно, как и совсем непонятно, в каком районе двигается экипаж, сон буквально валил, желая, чтобы компания уснула и проспала всю дорогу. Но этого делать было нельзя, потому что сон под утро, как правило, самый крепкий и проснуться будет почти невозможно, как и тихо проникнуть в Топкапы. Поездка кажется неимоверно долгой, будто их намеренно везут по самым длинным дорогам, сворачивая в самые труднопроходимые углы, где движение намеренно становится неспешным. В такие промежутки времени карету качало не так сильно, но так противно, что начинало укачивать. Сонливость и тошнота как бы сплетались в одно и заставляли морщиться, от этого хотелось отмахнуться, но ничего не выходило, поэтому султанша ловит себя на мысли, что их могли отравить. Испуг её не бодрит, как должен был, лишь кружит голову и делает хуже. В таком странном состоянии проходит время в пути, которое на самом деле было не так растянуто, как казалось. Экипаж тормозит у центрального входа, а не как ранее в незримом месте. Стоит дверце открыться, как проникает свежий воздух, которого так не хватало. — Хвала аллаху, дома, — это вырывается как-то само по себе, Джихан-султан облегченно выдыхает, видя очертания дворца. Она даже не поняла, как вышла из транспортного средства и кто ей помог. Голова гудела, хотелось немедленно все с головы снять и расплести волосы, хотя, ещё больше всего хотелось спать, но прежде чем достигнуть кровати стоило ещё немного помучаться, борясь с усталостью. Не привлечь к себе внимания было ещё более трудновыполнимой задачей, поскольку координация давала сбой из-за столь насыщенного дня, который проводился на ногах, а потом под сильнейшими впечатлениями. До кучи шло утомление, которое притупляло и слух, и зрение, и все остальное. Совсем не привыкшая к такому, дочь султана переносила данное состояние тяжелее всех, куда проще было армянской спутнице, для которой всё было только в радость, потому что за свою недолгую жизнь побывала на нескольких свадьбах, да и для неё данное было не в тягость проводить столько времени на ногах. Желать доброй ночи было бессмысленно, потому что уже светало, поэтому в абсолютной тишине девушки разошлись по своим комнатам. Теперь можно было дышать ровно и не бояться, что кто-то что-то увидит и задаст ненужный вопрос, потому что всё было тихо, дворец ещё спал. Однако хорошо разработанный и точно исполненный план имел погрешность. Несмотря на то, что при выполнении никаких сложностей не было, появилось обстоятельство, которое могло в один момент перечеркнуть спокойную жизнь. Шехзаде Джихангир вновь плохо спал, а под утро у него так сильно разболелась голова, что приставленная к нему служанка поспешила оповестить об этом Фахрие-калфу, которая велела девушке идти к лекарю. Ненужным свидетелем оказалась не девушка, а сама лекарша, которая поднимаясь в покои Хюррем-султан, услышала голоса и шаги, больно резвые для четырёх утра. Ей ничего не оставалось, как проигнорировать данное, потому что личности, которые шли по коридору обсуждению подвергаться не должны, по крайней мере, одна точно. Завидя дочь султана, женщина поспешила по своим делам, но не заметить удаляющееся пятно задача тоже несложная. Главе персонала это не понравилось и весь следующий день, пока все отсыпались, он пытался выяснить, хотя бы для себя, кто это мог быть. Взявшись за данное дело, он довел его до конца, потому что иначе не мог, совсем не желал, чтобы его замысел, так ладно реализованный, провалился на этапе завершения. Исходя из своих источников, вывод был сделан, что лекарша и правда выходила и слышала кого-то, но внимания не придала.       С момента свадьбы жизнь вернулась на свои места и все вновь зажили той жизнью, которая была до данного мероприятия. После бракосочетания пришлось долго отсыпаться, приходить в себя и ещё очень долго вспоминать событие, которое так плотно засело в голове и порождало всё новые ощущения и теплые воспоминания. — Да, это была хорошая свадьба, веселая. Не то, что у Михримах, — собственные слова заставили усмехнуться, сравнение было ничтожным, а вот разница между двумя мероприятиями колоссальная. — Как вспомню, сколько мне пришлось съесть, становится дурно, — Ясмин слегка поёжилась, вспоминая свою вечно наполняющуюся тарелку и завидущие глаза всяких бабушек и тётушек, которые желали накормить «исхудавшую девочку». Вспоминая данное девушки много смеялись, а иногда Джихан ловила себя на мысли о том, что вспоминала устройство храма, обустройство дома и всего того, что она видела в первый и последний раз, собственно говоря, ведь больше у неё не будет возможности заявиться в подобное место, хоть её и звали. Однако глупо полагать, что данное мероприятие не будет иметь последствий. Есть вещи которые совсем неподвластны никому, кроме судьбы, так и в данном случае. Оставалось лишь дождаться данного всплытия определенных вещей и как-то с ними справиться. Балат* — традиционный реально существующий еврейский квартал в стамбульском районе Фатих. Саматья* — армянский (реже упоминается, как христианский) реально существующий квартал в Стамбуле. Авраам-паша* — первоначально Авраам Эрамян (Стамбул, 1833 — Стамбул, 1918), был османским государственным служащим и дипломатом армянского происхождения. Автор использует реальную историческую личность, перенеся её на некоторое время в прошлое.