Little dark age

Сердце очень хрупкая вещь: оно бьется.

      Сердце человека за одну минуту сокращается семьдесят два раза. Не так уж трудно представить какая выходит цифра, если посчитать все сокращения за прожитую жизнь. Если бы люди не имели болезней сердца, то скорее всего, жили бы намного дольше, чем шестьдесят или семьдесят лет, какой является средняя продолжительность жизни у человека. Болезнь сердца — это самая распространённая причина смерти. И это вполне логично, потому что вся наша жизнь проходит через сердце. Каким бы черствым или холодным человек не был, а он умеет переживать и печалиться, тем самым задевая хрупкие артерии и камеры сердечного строения. Романтизировано, но и на сердце есть рубцы, которые оставляет жизнь. Понятие «разбитое сердце» тоже имеет место быть в физиологии, только в реальности оно ещё более трагично, чем в простом понятии. Поговаривают, что сердце по разменом именно такое, каким является кулак. У Михримах небольшая ладонь, следовательно, сердце тоже невелико. И этот организм безжалостно растоптал сначала Малкочоглу, а после прошлась ещё и матушка. Ей было больно, потом было просто неприятно, а после Госпожа смирилась, понимая, что ничего не изменить. А зачем зря страдать, если поменять произошедшее невозможно? Она часто наведывалась в родной дом и в скором времени принесла весть о том, что беременна. По этому случаю в гареме организовали праздник, раздавали сладости и сыпали монеты. Данная новость крайне тепло встретилась всеми, но особенно будущей бабушкой. Дети Хюррем росли, время шло с ними в ногу и вскоре сыновья должны были отправиться в свои санджаки, но к этому делу крайне осторожно подходил глава семьи и тщательно выбирал места, куда отправятся его подросшие львята. Для каждого из Шехзаде это было значимое событие и каждый буквально считал дни до своего отъезда. Наблюдать за этим было забавно, хоть Джихан и не была близка с братьями, относилась к ним нейтрально. Мехмет ещё как-то пытался выстроить с единокровной сестрой отношения, но очень быстро понял, что те отношения, которые имеются между сёстрами, не позволят ему быть в столь тёплых взаимотношениях, какие были между Мустафой и Джихан. Михримах часто одёргивала брата, чтобы тот меньше контактировал с младшей сестрой, не желая сближения. Поэтому между ними был нейтральной позиции, который устраивал, наверное, всех.       Придерживаться нейтралитета всегда и во всем старалась и венецианская подружка, которая во время успела понять, что все дворцовые интриги — дело гиблое. У Ясмин нет достаточного влияния во дворце, нет сторонников, как и нет врагов, да и желание втягивать себя во что-то тоже отсутствует. Все на что была способна данная особа — это поддержка своей покровительницы. Она могла дать совет, могла выслушать о всем наболевшем или все мысли вслух, но никогда не бралась быть частью замкнутого круга интриг. В чем-то она напоминала Гюльфем, которая всегда была при Хатидже, однако между двумя особами была одна большая разница: Гюльфем-хатун хоть и бывшая наложница, но навсегда порабощенная и обязанная повелителю, а Ясмин, с первых дней нахождения в столице, свободная девушка, имеющая свои права. Можно было бесконечно сравнивать двух очень похожих девушек, но это было крайне глупо, потому что Гюльфем всегда была замешана в интригах, а Ясмин-хатун старалась оставаться в стороне. Всеми силами бывшая наложница старалась быть нужной в Топкапы, чтобы её не отправили в старый дворец, где она просто зачахнет. Поэтому она изначально смогла поладить и оказаться нужной Хатидже-султан, а потом осиротевшей дочери султана, а потом всё как-то закрутилось и завертелось, что женщина продолжала быть частью Топкапы и неотъемлемым сегментом султанской семьи. Кто-то был ей и правда близок, как старшая из сестёр султана и младшая из дочерей, а кто-то был просто выгоден, для того, чтобы продлить своё пребывание во дворце повелителя. Гюльфем спокойная и рассудительная, верная династии рабыня, четко знающая своё место, желающая быть нужной и полезной. И хотя повелителю, как женщина, хатун уже давно не была не нужна, как собеседник и советчик, женщина была необходима Сулейману. Ему было как-то спокойнее, когда дочь оказывалась на попечительстве именно этой женщины, а не эмоциональной Махидевран. Однако наследница не пошла характером в наложницу, которая в определённые моменты отдавала всю себя. Нежной и добродушной Джихан уже не могла бы стать, что ранило Хатидже, которая так желала, чтобы хоть кто-то из наследников не был одержим жаждой власти, мести и высокомерия. Султанша менялась под воздействием внешних факторов, которые давали пищу для ума и заставляли делать выбор, который непосредственно отображался на поведении. — Ты становишься, как Шах-и-Хубан, — с горечью отметила Хатидже, когда племянница наведалась к ней. Уже больше года Госпожа жила с мужем, в подаренном повелителем дворце. Все вышло так, как Хатидже предполагала и чего боялась, — А ведь я так старалась, чтобы ты не была, как все. Чтобы была другой. Слова вызывают усмешку, которую Джихан спешит подавить. Её и правда пытались сделать другой на фоне Михримах. Она изначально была долгожданна и любима матерью, её назвал отец, а после, тетя сделала все, чтобы обучение отличалось от того, как обучалась Михримах. Ибрагим нашёл лучших учителей тех языков, какие хотела учить маленькая Госпожа, астрономию ей преподавали чуть ли не под открытым небом, а вместо учебников по географии был сам Барбаросса, который рассказывал лично про свои путешествия, когда был свободен. Она была другой с самого начала, но по истечению времени, она стала такой, какой ей предначертано судьбой. И она была похожа на свою сестру, как бы этого не хотелось. — Я понимаю, что Вам больно видеть, как из пугливой девочки, которая прячется за Вашей юбкой, выросла не совсем та личность, которую Вы желали бы видеть, — определённо было разочарование, возможно, черты Шах-султан находили место быть в Госпоже, но всё-таки они разные личности, — Но не спешите расстраиваться. Став такой, я смогу Вас защитить. Хатидже-султан нуждалась в защите, какой бы сильной не пыталась казаться. Казаться, а не быть. Ранимая, нежная и эмоциональная, именно такой её познала племянница, которая видела, что тетя всегда искала поддержку в своей матери, муже или брате. Да, определённо были моменты, когда ей удавалось сгруппировать все свои эмоции и чувства, тем самым становясь сильной и смелой. Но в последние годы своей жизни она была напрочь потеряна и безумна. Слова племянницы ей нравятся и не нравятся одновременно. Хатидже-султан привыкла к тому, что она оберегает и защищает свою маленькую племянницу, брошенную на произвол судьбы. А с другой стороны, перед ней уже не девочка, что едва достаёт носом до края стола. — Защищать нас должны мужчины. Это их удел, а мы, женщины, имеем другое предназначение, — всю свою задумчивость султанша вложила в данные слова, поглядывая в окно, за которым играли её дети. Ей все ещё было непривычно в этом чужом дворце, который она была вынуждена называть своим домом. — А быть женщиной легче? — Джихан изогнула бровь в вопросе, предполагая уже свой ответ, — Быть женщиной очень нелегко, в основном потому что нам приходится постоянно иметь дело с мужчинами. Хатидже слова не понравились, но она согласилась. Ту, кого она так старательно растила в любви и ласке, все больше походила на младшую сестру со всеми её взглядами и высказываниями. Удивляться было нечему, ведь Джихан-султан не все время проводила в розовом саду, так или иначе, а дворцовые разборки затронули её весьма рано, пусть и на определённом уровне, который представлял собой детские разборки с Михримах. Та зажила самостоятельной жизнью и вот-вот должна была родить. Это не было чем-то сверхъестественным, но многие нашли в этом подтверждение того, что все не так плохо, дочь султана вышла замуж по любви, а не по принуждению. Чего не скажешь о сестре падишаха, которая в стенах собственного дворца ощущала себя, как в тюрьме. Муж ей достался хороший, но это не ценилось Госпожой. Хюсрев-паша очень любезно и с пониманием относился к жене, не докучал вопросами и не лез туда, куда не надо. Паша всячески старался наладить контакт с детьми султанши, у него это очень хорошо выходило, но Хатидже тут же менялась в лице и отчитывала фиктивного супруга, уверяя, что он не имеет права претендовать на место отца в их сердцах. Сам же мужчина на это даже и не претендовал, просто считал, что дети не виноваты в том, что произошло, и они должны иметь опору и поддержку, ничего дурного своими действиями он не навязывал наследникам, просто хотел быть им хотя бы другом. Хатидже-султан этого не оценила и при ней близнецы старались не проводить время с новым мужем своей матери, но оставаясь в редкие дни один на один с пашой, они всё-таки испытывали к нему тёплые чувства, видя, что хотя бы ему, мнимому супругу своей матушки, они интересны. Израненное, едва зажившее сердце Госпожи болело и ныло, никакое время его не вылечило, болезнь сердца продолжалась. Она тосковала, рыдала и чуть ли не на стены лезла, желая просто увидеть могилу мужа, знать, что он покоится в земле. Никто и никогда не заменит ей Ибрагима, хотя вряд ли кто-то на это осмелился бы.       Возвращаясь от тёти в весьма смешанных чувствах, впрочем от неё именно с такими ощущениями Джихан-султан и возвращалась все последнее время, девушка не сразу идёт к себе, а всё-таки решается пройтись по саду. В последнее время Ясмин-хатун была постоянно занята именно тут. Художник, работающий при дворе, случайно заметил девушку, которая весьма неплохо рисовала, постоянно крутилась в саду и предложил ей взять пару работ. Не согласиться она не могла, поэтому с удовольствием взялась за работу. А вторая причина, которая не сильно-то позволяла им проводить вечера, как раньше, была хранителем покоев. Наглым образом Бали-бей крал девушку, не предупреждая. После колоритного мероприятия второй служанкой Ясмин стала армянка, с которой девушка поладила и была рада принять ещё одного человека к себе. В свою очередь Гаянэ нашла общий язык с осторожной Нурбахар и втроём им было совсем не скучно. — Я попросила Гаянэ принести мне тонкие кисти, но что-то её все нет, — девушка ушла ещё пол часа назад, что наводило легкую тревогу, хотя что могло бы произойти? — Если встречу её, то скажу, чтобы поторапливалась, — султанша сделала несколько шагов в сторону, намереваясь уйти. Ясмин была занята и мешать своим присутствием было бессмысленно, она пообещала зайти, поэтому со спокойной душой можно было идти к себе. Шагая прочь, Джихан уловила краем глаза, как мельтешат люди из одного корпуса дворца в другой. Сегодня должно было быть какое-то важное заседание, отец ещё с самого утра покинул свою комнату и, видимо, не возвращался, потому что Хюсрева-паши дома не обнаружилось. Что-то заставило султаншу свернуть и пойти через главную лестницу и заглянуть, что происходит с совещательным органом власти. Наматывая ткань вокруг шеи, Госпожа совсем не заметила, как свернула в нужном направлении. Народу было достаточно, по всей видимости был какой-то перерыв, раз среди знакомых лиц она уловила Лютфи-пашу и ещё одного зятя повелителя. Стоило подойти ближе, как всем пришлось разом отвернуться, услышав, что идёт дочка султана. В такой момент можно было ощутить всю свою значимость и задрать нос повыше, главное не рассечь им потолок. Однако, всего один человек мог не отворачиваться, а идти навстречу собственному ребёнку. Обменявшись тёплыми словами и объятиями султан пожелал видеть дочь у себя, потому что крайне давно они не обедали вместе. Приняв его предложение, Джихан-султан уже хотела уйти прочь, но у стены заметила Гаянэ, которая стояла, по всей видимости, с самого начала, как Госпожа вошла. — Что ты тут делаешь? Ясмин тебя уже полчаса ждёт! — султанша почти вспылила, однако вид служанки был какой-то напуганный, она и слова вымолвить не смогла. Не очень понимая, что происходит, девушка отследила куда скашиваются глаза армянки. Она не могла ничего сказать, но взглядом показывала в сторону рядом стоящего, как бы намекая, что задержалась из-за него. Джихан ничего не поняла, потому что по спине крайне трудно понять кто стоит, а самой уточнять было не очень принято и не хотелось. — Займись своими делами, Гаянэ, — это все, что смогла произнести девушка, таким образом избавляя служанку от ненужной компании. Та с радостью исчезла, очень быстро покидая данный коридор, а султанша на пару минут задержалась, оглядывая мужские спины, но также поспешила испариться. Она не почувствовала, что кто-то смотрит уже ей в спину и что это человек ей знаком. У него были сомнения, что он слышит голос, который принадлежит племяннице Касыма-паши, потому что он принадлежит только озвученной особе османских кровей. Но сомнения развеялись, когда девушка подошла к армянке, отчитывая её. У Арама уже не было сомнений, что это представленная ему на свадьбе брата Айше. Он случайно заметил Гаянэ и не смог не остановить её. Это была не та живая и энергичная девушка, армянка испугалась и растерялась, слова сказать не могла, когда он что-то говорил ей или спрашивал. Письма, отправленные через названного дядю, не доходили, ответов не было, а завидя подружку понравившейся девушки, пройти мимо было невозможно. Но теперь картина смешалась и была неясной, потому что молодой человек ожидал всего, что угодно, но не того, что девушка со свадьбы брата окажется дочерью правящего султана, иначе объяснить схожесть голосов невозможно. Сердце предательски забилось быстрее, а потом заныло от того, что ему так солгали, хотя эта ложь и была в собственное благо. Желая спасти своё положение девушка бессовестно наврала, но ее примеру следовать не стала армянка, которая растерялась при виде знакомого лица, поэтому тут же поспешила в сад, где обо всем рассказала Ясмин. Ситуация складывалась не очень приятная, надо было что-то думать или делать, а лучше все вместе. Но оповестить о столь интересной встрече не вышло, потому что Госпожа упорхала к своему именитому отцу, поэтому ничего не оставалось, как только ждать.       За обедом не произошло ничего такого, что могло бы показаться странным или неприятным. Они давно не проводили столь беззаботно время вместе, поэтому данный приём пищи невольно относил куда-то в прошлое, не хватало только матери, но можно было сделать вид, что она отошла куда-то и скоро вернётся. Отец рассказывал о том, что скоро Мехмет, Селим и Баязет отправляются в свои санджаки, что его беспокоит не меньше их расторопной матери. Он говорил весьма много: о том, как выбирает места, куда направит сыновей; о том, как переживает и боится сделать что-то не так; о том, как ему хочется быть хорошим отцом, но, видимо, иногда он что-то делает не так. И, вообще-то, Сулейман хороший отец, который любит всех своих детей, желает им добра и требует лишь послушания. — Завтра должен приехать Мустафа, — эта новость в момент озаряет девчачье лицо, заставляя султаншу искренне улыбнуться. Брата она любила больше жизни и свято верила, что, став однажды султаном, Мустафа будет править так же справедливо, как и их отец. Но данные слова отзываются болью в сердце Сулеймана. Старший сын все больше отдалял себя своими же действиями. Это ранило отцовское сердце, заставляли тонуть в непонимании, захлебываясь от негодования. — Это прекрасно, мы давно не виделись, — Джихан не смогла разглядеть в глазах отца печали, которая там была. Возможно, радость ослепила её и она совсем не заметила синеватого оттенка в глазах родителя. Его слишком расстроило то, что Мустафа самовольно принял иностранных послов, что ослушался отца уже в третий раз и навлёк на себя очередную немилость. Как бы Махидевран ни стремилась научить сына осторожности, все было без толку, Шехзаде делал так, как считал нужным. Очередная ловушка Рустема, уже как зятя султана, сработала, и теперь Мустафа должен будет отчитаться перед отцом. Но об этом ещё никому не было известно, как и не была ясна причина, по которой наследника пригласили в столицу. Очередной приезд в Стамбул не сулил ничего хорошего, как казалось Махидевран-султан, поэтому ехала она каждый раз с очень неспокойным сердцем.       Неспокойно было и Ясмин, которая вопреки традиции покинуть комнату вечером, дожидалась, когда же дверь напротив хлопнет, и хозяйка вернётся. Она очень боялась, что подобная ситуация произойдёт и их разоблачат. Прошло достаточно времени, столица довольно большая, но встреча всё равно произошла. — Мне кажется, что он вернётся, — негромко отозвалась Гаянэ, которая ужасно боялась реакции султанши. — Дворец не проходной двор, не вернётся, — девушка кусала губы, теребя край рукава. Но в свои собственные слова она едва верила, потому что что-то ей подсказывало, что брат, некогда жениха, ещё неоднократно появится в Топкапы. Более того, у него весьма влиятельный и известный отец, который точно пожелает видеть своего сына около совета, если не в нем. Мысли крайне неприятными движениями мельтешили в голове, заставляя хмуриться. Ей не хотелось верить в то, что разоблачение настигнет их спустя почти год. И не столько им двоим грозили неприятности, сколько дочери султана, которая ещё о столь скверной новости ничего не знала. В последнее время настроение у Госпожи было поразительно хорошим и его не портили ни встречи с Хюррем-султан, ни редкие визиты Шах-и-Хубан, ни что либо ещё. Обезобразить столь позитивный настрой не хотелось, но выхода не было, поэтому набравшись такта и спокойствия Ясмин-хатун крайне аккуратно принялась объяснять причину задержки Гаянэ, как и в принципе, причину того, что так сильно перекосило её лицо в коридоре. Реакция была поразительно тихая, султанша просто потерла лоб, поджимая губы, происходящее ей, конечно же, не нравилось, но чего-то такого, только более громкого ожидать стоило. — Это точно был он? — хотелось верить, что обе девушки ошиблись, но Гаянэ клялась и божилась, что это именно тот человек, которого она меньше всего ожидала увидеть в коридоре дворца. — Тем более, это он меня узнал и сам подошёл, — данные слова ещё более заставили нахмуриться, служанка тяжело вздохнула, понимая, что скорее всего вина на ней и её неосторожности, но по факту, вина была на Госпоже и её жгучему желанию явиться на свадьбу к христианскому народу. Нужно было что-то делать и как-то решать нависшую проблему, пока она не приобрела более серьёзный характер. Объявившегося поклонника стоило как-то отвадить, прежде чем он сам начал бы искать встречи. Организовать такую встречу было бы не самым простым делом, но это намного лучше, чем неосторожные расспросы, которые могли бы исходить от сына паши. Необходимо было действовать быстро, но очень аккуратно. — Сами мы не справимся, — это было понятно ещё с самого начала, поэтому слова Ясмин звучали просто, как мысль в слух. Они остались вдвоем и теперь могли говорить обо всём, всё-таки лишние глаза и уши, которые хоть и служили одной из них, всё равно были лишними в данный момент. — Справимся, но наведем лишнего шума. А этого нужно избежать, — Джихан не желала признавать того, что она беспомощна. Она могла бы лично наведаться в тот дом, в котором уже некогда была или же могла бы кого-то отправить для разговора с отцом сие семейства. Но всё это было бы под логотипом династии, а это лишнее. Венецианка прекрасно понимала, кто бы мог помочь, но не была уверена, что может озвучивать данную кандидатуру. Отношения по прежнему были какие-то непонятные, даже для её понимания. — Я знаю, кто может в этом помочь, — звучало это не очень громко и так же не очень уверенно, но лучше было предложить и попытать счастья, чем молча сидеть дальше. Султанша усмехнулась, прекрасно зная, о ком сейчас может пойти речь. В такие моменты она частенько мотала ступней, когда одна нога была закинута на другую. По этому жесту можно было понять, что она что-то думает, делая круговые движение, которые частенько спутывали платье. — Я тоже знаю, но, — договорить дальше она уже не решилась, чего-то боясь. — Никаких «но» тут быть не может. Нужно избежать беды, Госпожа, переступите через свои принципы, — и это было очень справедливое замечание, переступить через своё я, которого в последнее время было очень много. Если данная история всплывет, будет плохо всем, Джихан избежит любого телесного наказания, возможно, что отец просто не захочет её видеть какое-то время, накричит или будет что-то ещё, но всех, кто был исполнителем данного дела, несомненно, ждёт наказание куда серьёзнее. И без того ясно, кто первый попадёт под горячую руку. — Я попробую, — отзывается Госпожа, потирая переносицу. Она планировала, что никакие новости не испортят её вечера и утром всё будет точно так же прекрасно, она встретит Мустафу и его семью, всё будет здорово. Теперь же сердце неспокойно билось от того, что судьба столь несправедлива, раскидывает камни под ногами так, что их едва можно заметить. Но выбирать не приходилось, нужно было немедленно решать неотложный вопрос и при этом делать вид, что ничего не происходит. Но актерской игры, коей обладала Госпожа, должно было хватить, чтобы никто не заметил её озадаченности.       Шехзаде прибыл раньше, чем вся его свита. Первым же делом, как и полагается, он отправился к государю, где задержался на довольно долгое время. Махидевран-султан приехала почти на час позже, в сопровождении служанок и маленькой внучки. Айше уже несколько дней лежала с простудой, которую она невесть где умудрилась подхватить, поэтому взять ребенка с собой было очень хорошей идеей: и мать отдохнет, подлечится, и маленькая Нергисшах-султан увидится со своим именитым родством. Джихан не успевает встретить Госпожу у порога дворца, как планировала, ибо последствия тяжелых вечерних мыслей вылились в слишком плохой сон, нормально заснуть удалось лишь под утро. Спешно собираясь, девушка старалась не забыть о том, что должна сделать сегодняшним днем, потому что завтра может быть поздно. Махидевран-султан удалось застать у входа в гарем, где её как раз приветствовали Гюльфем и Афифе. Они о чем-то говорили и было видно, что султанша за что-то тревожится. Но губы дрогнули в улыбке, стоило замаячить тёмной фигуре на горизонте. — Наконец-то довелось Вас увидеть, — объятья не заставили себя долго ждать, младшая дочь повелителя тепло обняла султаншу, которая облегченно выдохнула при виде дорогого ей человека. — Хвала аллаху, с тобой всё хорошо, — Махидевран поспешила оглядеть наследницу, продолжая крепко обнимать её. Ей определенно не хватало этой острой на язык девчонки, которая успела заметно измениться и стать кем-то очень взрослым и прекрасным. Диалог между ними завязывается совсем ненадолго, потому что всё внимание тут же отходит Нергисшах, которую Джихан спешит взять из рук служанок. Племянницу она искренне любила и старалась высылать ей всё самое лучшее. Им не доводилось видеться часто, но девочка весьма активно потянула свои маленькие ручки к тёте, чем умилила всех окружающих. — Я должна увидеть Мустафу, поэтому буду ждать его у покоев повелителя, — отозвалась Махидевран-султан, понимая, что спокойно ей не удастся усидеть ни в покоях Гюльфем, куда её пригласили, ни где-либо ещё. Она была очень признательна, что дочь государя взяла заботу о ребенке на себя в ближайшие часы, поэтому поспешила скорее на нужный этаж, зная, что внучка в надежных и любящих руках. — Накройте стол в саду, мы будем обедать именно там, — султанша улыбнулась племяннице, которая поспешила ухватить свою тётю за прядь волос, продолжая изучать знакомое лицо, а Госпожа лишь улыбалась ребёнку, потому находясь с племянницей, тревожные мысли от неё отошли. Однако мать наследника знатно изводилась в ожидании, простояв добрый час. Когда она шла по знакомому пути, сердце наложницы предательски кололо, напоминая о том, что когда-то по золотому пути прошла и она, познав счастье, которое продлилось совсем недолго. По сравнению со всей жизнью, пять лет — это ничто. Пять счастливых лет, которые прошли для Госпожи, как одно мгновение. Она слабо усмехается, стараясь не вогнать себя в тоску воспоминаний, как её мысли прерываются, стоит различить фигуру в относительной дальности. Не сказать, что при виде приближённого Шах-султан, у неё исчезло волнение, но видеть верных людей на нужных постах, определённо, приятно. Госпоже нужно было собраться и быть сдержанной, чтобы в случае чего поддержать сына. — Шехзаде ещё там? — ей было все ещё как-то не по себе, что диалог длится не первый час без перерыва, хотя Мустафа приехал намного раньше. — Ещё там, Госпожа, — Мерджан кивает, в привычной манере не показывая ни одной эмоции на лице, в отличии от подошедших женщин. Гюльфем-хатун обеспокоено поглаживает Махидевран по плечам, а та так и мечется от одной стены к другой. Все мысли заняты лишь тем, чтобы Мустафа вышел из покоев и сообщил, что все хорошо и никаких проблем нет, отец доволен им и все хорошо.       Единственной личностью, которой в данный момент было хорошо — являлась Нергисшах-султан, которая сидя на коленях у своей тети, тянулась к тарелке со сладостями, желая зачерпнуть побольше. Все дела были отложены до вечера, потому что с ребёнком на руках далеко не уйдёшь, да и стоило смешивать личное с деловым? Хотелось подольше провести время в столь беззаботной компании, которая только-только научилась ходить. — Роль матери Вам определённо к лицу, — Ясмин всплыла из пустоты, как и обычно, шагая из какой-то чащи сада. — Скорее няньки, — султанша усмехнулась, протягивая племяннице тарелку с фруктами, иначе сладкое отразится на щеках красными пятнами диатеза. — Для няньки Вы слишком роскошно одеты, — девушка уселась напротив, наблюдая за весьма милой картиной. Кто бы мог предположить, что внешняя строгость падает при виде крохотной племянницы, — У меня есть кое-какие новости, Вам должно быть интересно. Слова моментально нашли отклик в глазах султанши, которая подвинулась чуть ближе. Ясмин, не желая, сидеть просто так, подтянула к себе одно из блюд, решая, что именно так их диалог не привлечёт лишнего внимания. И в этом она была права, потому что всегда есть кому подслушать и донести по нужному адресу. — Как Вы знаете скоро поход, если не ошибаюсь на Буду, — об этом было известно, но пока шли приготовления, сам поход был только в разработке, однако Джихан-султан кивнула, ожидая чего-то ещё, чего она не знает, — Малкочоглу отправится в него, но возвращаться в столицу он больше не планирует. Сейчас он всецело посвящён походу и больше не исполняет обязанности хранителя покоев. Информация была неожиданной, заставила даже немного нахмуриться, потому что нутро подсказывало, что не просто так Ясмин заговорила об этом. Не для общего развития, так сказать, а для чего-то важного. — И куда он планирует отправиться после похода? — султанша слабо усмехнулась, надеясь, что Малкочоглу не ускачет далеко от столицы, потому как венецианка точно не сможет сидеть во дворце, не видя жениха. Никто уже не сомневался, что они поженятся, вопрос лишь в том: как скоро? — Вас интересует только это? — девушка сощурила глаза, как бы намекая своим жестом, что больше внимания следовало бы уделить чему-то другому. Но по ответному взгляду, хатун негромко рассмеялась, понимая, что ей придется всё рассказывать более подробно, а не столь сжато, — Начну с того, что это решение он принял ещё задолго, но повелитель разрешил покинуть столицу лишь после похода, Бали-бей собирается вернуться на родину и жить там, хочет вернуться к своим былым делам. — Стало быть, ты поедешь с ним, раз говоришь так весело? — Джихан выгибает бровь в вопросе, потому что подруга говорит без сожаления, напротив, как-то воодушевленно. — Эм, да… Да, Вы всё верно поняли. Он предложил мне оставить дворец и поехать с ним, — звучало это как-то не очень уверенно, но весьма тепло. Держать Ясмин около себя всю жизнь, Джихан не планировала, но и отпускать её была как-то не готова, — Но я покину столицу значительно позже, когда закончится поход. Он вернется за мной, поэтому какое-то время я ещё поднадоем Вам своим присутствием. — Глупости какие, ничего ты не надоедаешь, — Госпожа фыркнула, понимая, что это определенно хорошо, но ей придётся отпустить подругу после похода, как бы она не желала просуществовать рядом с венецианкой подольше. — Что ж, думаю, что следующая новость Вас точно ободрит, — совсем не трудно было уловить огорчение в глазах султанши, поэтому нужно было немедленно поднять её настроение, которое поползло вниз, — Новым хранителем покоев повелитель назначит Мерджана, однако обязанности он начал исполнять ещё с начала недели. Более того, я кое-что узнала от Эсмахан. В последнее время он почти не появлялся во дворце Шах-султан, а, значит… новая должность вполне реально может отвлечь его от неё. Меньше видит Шах-султан и больше Вас. Сказанное, конечно, заставляет слабо улыбнуться, на большее Госпожа не была способна, но и этого было достаточно для Ясмин. За последнее время она изрядно поломала голову, пытаясь понять, что конкретно таится в душе монаршей особы. При виде конкретного человека она закатывала глаза и могла даже не смотреть, а стоило при диалоге обронить какую-то фразу о том, что Шах-султан вновь бродит по Топкапы в сопровождении или, что это самое сопровождение улетучилось во дворец на ипподроме, стоило стемнеть, как это моментально вызывало вспышку ревности, которую хоть и пытались сдержать, но ни черта не выходило, что-то да билось или падало с треском. Поэтому Ясмин искренне пыталась понять, что движет дочерью султана, которая противоречит сама себе, задевая при разговоре Шах-султан её чувствами по отношению к «всего лишь рабу», но при этом нервно реагируя на всё, что связано с тем самым «всего лишь рабом». — Всё это глупости, — отзывается султанша, поднимаясь со своего места, чем вызывает легкое недоумение. Собеседница всерьёз подумывает что сказала лишнего, — Ничего не изменится в его душе, даже если она исчезнет. — С чего Вы взяли? — Ясмин-хатун поспешила последовать за Госпожой, которая направилась в сторону дворца. Девушка не могла понять этих метаний в сторону, которые, по видимому, самой султанше не были в радость, но причину поведать она всё никак не решалась. Впрочем, от неё этого и не требовали, венецианка лишь терпеливо ждала, что рано или поздно ей всё расскажут добровольно. Вопрос остался проигнорированным, а во дворце девушки разошлись по разным местам: Ясмин к себе в покои, а Джихан-султан в сторону покоев отца. У нужной двери, как и до её прихода, стояли всё те же люди, ожидающие Мустафу. — Он ещё не выходил? — Джихан несколько насторожило, потому что время прошло достаточно, даже после приезда Махидевран. — Нет, ещё там, — взволнованно отозвалась Госпожа, слабо улыбаясь внучке, которая все ещё была на руках у дочери государя. Но в последующую минуту в дверях появился Шехзаде, который моментально оживил всю компанию. Он был спокоен, но спокойствие его было, как будто у покойника. На нём не было лица, не было энтузиазма и эмоций, хотя внешне наследник старался выглядеть подобающе. Спокойствие не внушало доверия, а всё им сказанное в последующем, просто убило всех, кто стоял рядом. — Когда поход закончится, мы поедем не в Манису, а в Амасью, — слова для него самого были тяжелыми, а их пришлось озвучить в слух, да ещё и близким. Женщины разом ахнули, глаза Гюльфем-хатун расширились, а Махидевран оперлась ладонью о стену, едва веря в такое стечение обстоятельств. Если бы не ребёнок на руках, то Джихан-султан тоже бы попятилась к стене, но Нергисшах не позволила ей сменить своего положения. Слова не оставили равнодушным даже нового хранителя покоев, чьи глаза нервно забегали по сторонам. Мустафа не стал задерживаться и очень быстро исчез, ступая прочь из дворца, Гюльфем принялась успокаивать матушку наследника, которая через пару мгновений принялась проклинать Хюррем и отправилась к покоям Валиде, желая навести шороху. Кого бы ещё могла обвинить Махидевран, как не Хюррем? Данное перемещение, из санджака в санджак, было воспринято и Мустафой, и Махидевран, как ссылка, наказание, хотя повелитель своеобразно дал понять, что данное необходимо и это совсем не изгнание, а похвала. Но мало кто мог в это поверить, ведь Шехзаде отправляли всё дальше от столицы и перестали брать в походы. Мустафу это убивало изнутри, он готов поклясться, что в такие минуты его сердце замирает и перестаёт биться. Все, чем он жил всю свою жизнь — это походы и завоевания, верное служение империи, а его лишали призвания, самого дорого, что ему давал отец.       Оставшись посреди коридора с ребёнком на руках, девушка не знала, куда ей податься, причинностью служило то, что родственники разошлось по разные стороны и было совсем непонятно, за кем идти, а ведь были ещё и свои проблемы. Племянница будто почувствовала все неурядицы, которые произошли, поэтому начала хныкать, кочевряжась на руках. Посреди коридора обсуждать данный вопрос было нельзя, да ещё и с такой компанией. — Мне нужна помощь. Одной мне не справиться, вынуждена рассчитывать на твою поддержку, — слова вылетают весьма требовательно, впрочем, именно такими они были все последнее время. Отказать ей Мерджан не мог, но и такого поворота не очень-то ждал от своеобразной персоны. В последнее время её поведение в отношении него говорило само за себя, девушка недвусмысленно отдалила от себя слугу, а её манера общения, со всеми «понуждениями», «определенными стечениями обстоятельств» и прочим, не очень-то располагали к себе. — Вы можете на меня рассчитывать, — произносится вполне буднично, как обычно без эмоций. Обсудив место и время, в которое придётся встретиться, Госпожа уже хотела отправиться в сторону, но двери открылись и пришлось склонить голову перед вышедшим падишахом. Он был не в духе, но при виде внучки заметно оттаял, поэтому принял её из рук дочери и вместе они пошли по коридору, оставаясь каждый при своих мыслях. Государь, с тяжелым камнем на душе, продолжал мучать себя мыслями о старшем сыне, о том, что он сказал ему и как отреагировал Мустафа. Все его нутро было занято размышлениями о сыновьях. Он не просто так отправил Мустафу в Амасью, поскольку Манису желал оставить за Мехметом. Все казалось бы вполне закономерным, если бы не вражда матерей и если бы не последние поступки отца, который всячески выделял младшего брата, возвышал его, как будто делал это намеренно. С сыновьями отношения были иными, чем с дочками. Если дочери для султана и правда были равны, как бы каждая не пыталась прыгнуть выше головы, то к сыновьям были определённые требования и все они вечно находились в своеобразном соревновании. Мехмет всегда жил в гармонии и в мире с Мустафой. Не было между ними того, что было между сёстрами. Иная ситуация обстояла между Селимом и Баязетом, но они были родными братьями по обе стороны своих родителей. И Селим, и Баязет одинаково уважали и любили Мустафу, как старшего брата, чего уж говорить о маленьком Джихангире. Не было у сыновей Хюррем-султан враждебно настроенных манер по отношению к старшему Шехзаде. Это не нравилось рыжеволосой Госпоже, но ничего поделать она не могла, потому что братья были дружны. Но отъезд Мехмета в санджак, который принадлежал Мустафе, а до этого их отцу, не осталось в стороне. Это не стало явной причиной разлада, но Мустафа весьма заметно помрачнел. Отъезд наследников означал то, что должна уехать и их матушка, что радовало сестёр падишаха. Но их ждало разочарование, причём сильное. Причина, по которой Госпожа остаётся в столице, крылась в её маленьком сыне. Шехзаде Джихангир и правда был мал, чтобы оставить его или отправить в собственный санджак, как бы он туда ни рвался. Сердце матери не могло оставить своё дитя, оно разрывалось на части, как и металось из стороны в сторону, когда речь зашла о том, что настала пора выпускать её орлят в свободный полёт. Хюррем-султан была слишком беспокойной матерью, слишком привыкшей к тому, что её дети всегда рядом с ней, а тут её шехзаде разом покидают отчий дом, да ещё и в разные стороны. Она не представляла, что с ними будет, как они войдут во взрослую и самостоятельную жизнь. На данном этапе, Госпоже было совсем не до интриг. Её голова была забита иными хлопотами и основной задачей было лишь то, чтобы её сыновьям ничего не угрожало, ведь теперь они будут так далеки от неё.       Хлопот прибавилось, поскольку Михримах стала впервые мамой и родила чудесную девочку. Хюррем-султан была на седьмом небе от счастья, потому что она впервые примеряет на себя статус бабушки. В гареме раздавали золото и сладости, все были счастливы, желая ребёнку счастливой жизни и крепкого здоровья. Во дворец к новоиспечённой матери приехали все, кроме младшей сестры, которая весьма тактично игнорировала любые поездки за пределы дворца. — Неужели не поедете? — Ясмин всё-таки надеялась, что сердце у Госпожи дрогнет и она захочет посмотреть на крошку Хюмашах, но та была непреклонна и куда охотнее нянчилась с дочерью старшего брата. — Ради чего? Стоит мне там появиться, как все будут смотреть, как волки на овцу. А случись что-то с ребёнком, то во всем обвинят меня, — султанша отрицательно покачала головой, не желая наносить визит. Подарки она передала через слуг и на большее рассчитывать не приходится. Впрочем, её это не расстраивало, потому что Джихан прекрасно понимала, что Хюррем-султан и все, что с ней связано — это не её семья, чтобы ей не говорили, а Михримах, хоть и кровная сестра, но хуже любого врага. Сердце никак не реагировало на рождение племянницы, которую Джихан никогда не подержит на руках, на её развитие, которое она так же не увидит. Более того, Хюмашах будет также считать Госпожу чужой и, возможно, что её мать сработает так же оперативно, как и Хасеки, а, значит, промоет мозги ребёнку в раннем возрасте и в полку недоброжелателей Джихан-султан прибудет. — Мы с Михримах хуже, чем кошка с собакой. Никогда не ладили. И наши дети ладить тоже не будут, — султанша усмехнулась, отворачиваясь к Нергисшах-султан, с которой она проводила почти все свободное время. Ребёнок привык к ней, а она к нему, времени было вполне достаточно, чтобы уделять его любимой племяннице, которую Госпожа ждала и хотела, пожалуй, больше остальных. — Ваша встреча в саду прошла успешно? — венецианка меняет ход диалога, решаясь узнать о том, что тревожило её в последнее время. Она припоминала о том, что с нынешним исполнителем обязанностей хранителя покоев султанша намеревалась встретиться ещё в тот день, когда прибыл её брат. Но обстоятельства завертели обоих в делах и пришлось отложить встречу, на которую Ясмин уже не смогла сопровождать свою подругу. Джихан ничего не говорила и это могло означать лишь то, что все прошло не так, как она планировала. Госпожа, в принципе, не любила, когда что-то шло не по её плану, когда были какие-то отклонения или погрешности. Все должно было быть четко и аккуратно, вне зависимости от того, чего касается её план: интерьера в комнате, узора на платье или каких-то нематериальных дел. — Да, вполне, — после минутной паузы наконец-то раздался голос, возвращая художницу в реальность. Но что-то в этой интонации ей не нравилось. Ощущая на себя обеспокоенный взгляд подруги, Джихан-султан поспешила пояснить причину своего некого недовольства, — Он отложил нашу прошлую встречу по причине того, что были дела с отцом, но потом он поехал во дворец на ипподроме. А через пару дней была заминка, потому что он провожал Госпожу. Даже став хранителем султанских покоев, он все равно оказывается рядом с ней. Слова выходили из султанши, как обугленные существа весьма уродливой формы. У неё в глазах читалась очень сильная ревность, а при всем сказанном, она очень сильно изменилась в лице, став фарфорово-белой. Ей не нравилось то, о чем она говорила, но Ясмин-хатун могла обо всём узнать только так. Более того, девушка постоянно уверяла, что новая должность отвлечёт, а дела так завертят, что будет ни до кого, но ничего подобного не произошло. Мерджан, как выполнял свои обязанности вкупе с теми, что поручала Шах-султан, так и продолжал жить. Оправдывать слугу тем, что он этакие глаза и уши Госпожи — это глупо, Ясмин никогда бы так не стала делать, а тем более сейчас, когда её подруге душевно плохо. Хоть, это и было очень правильными словами, девушка не решилась говорить что-то в оправдание. — Но во всем остальном, все было хорошо. Он пообещал помочь, смог найти нужных людей. Впрочем, все, как и всегда, — тяжело выдыхая, Госпожа как бы мысленно послала подруге сигнал, что на этом диалог они закончат, Ясмин лишь кивнула, понимая, что две тяжёлые темы вместе вызывают не лучшие ощущения. Гадко на сердце было и у Мустафы, который все еще не мог отойти от всех своих тяжелых мыслей. Он буквально не участвовал в происходящем своей собственной жизни. В поход отец его не взял, но хотя бы оставил за ним столицу.       Новость, что именно Мустафа будет регентом, радовала всех его защитников. Поход мог растянуться и наследник смог бы довольно много времени провести со своим родством. Однако не новость о походе будоражила одного человека в совете, а крайне неприятное известие о том, что ему нужно всеми силами заманить одного молодого человека в мраморный павильон. Последствия армянского застолья давали о себе знать и Касым-паша искренне надеялся, что все разрешится без его непосредственного участия. — Вам просто нужно его задержать. Лучше всего заговорите. И правильнее будет, если отец будет подальше, — Мерджан говорил абсолютно спокойно. Он вообще эмоциями не блистал, было трудно понять, что у него на душе или в голове, когда лицо не меняет своего положения никогда. — Как ты себе это представляешь, ага? Как я это сделаю? — мужчина хрипел от негодования, хоть и старался сохранить спокойствие, которое было на пределе. Авраам-паша вечно находится рядом с сыном, невозможно поймать их по отдельности. — Как-нибудь. Взамен на это я проведу Вас в сад. Сможете посмотреть на Гюльфем-хатун, — приманка сработала, глаза паши загорелись, что выдало его с потрохами, он даже не попытался что-то возразить, лишь опустил свой взгляд. — Хорошо, я что-нибудь придумаю, — ему ничего не оставалось, как согласиться, потому что увидеть наложницу повелителя очень хотелось. Касым видел её всего два раза и оба случая заставляли его сердце биться быстрее, стоило бросить взгляд на очаровательную и утончённую особу. Он не смел мечтать о том, что они когда-то заговорят или смогут остаться наедине, поэтому цеплялся за любую возможность, даже за такую, когда сможет просто посмотреть. Всеми правдами и неправдами, но паше удалось завлечь обладателя горячей крови подальше от отца. С учётом того, что молодой человек метил в архитекторы, пришлось нести такую чушь, в которую вряд ли бы кто-то мог поверить. Но важна была не достоверность, а действенность. У паши получилось довести нужного человека до сооружения, внутрь которого заходит только один. Касым резко закрывает дверь, не позволяя молодому человеку выйти. Это вызвало волну возмущения, даже гнев, который заставил громко постучать в дверь несколько раз, но результата не было. Пришлось побродить по помещениям, пока не послышались шаги и дверь вновь не закрылась. На этот раз это были явно женские движения в сторону нужного помещения, причём фигура, которая двигалась быстрее и громче, была не одна, фоном шли ещё люди, тоже девушки, но намного спокойнее. Для данного диалога ширма не предполагалась, поэтому зашедшую особу узнать было совсем не трудно. Он её и не забывал, чтобы как-то потерять образ в сознании. Но перед сыном армянского министра стояла совсем не та девушка, которую он когда-то увидел и которой писал. Это была совсем другая личность, которая смотрела на него с очень явным безразличием и холодом. На мгновение молодой человек даже растерялся, не успел ничего ни сказать, ни сделать, потому что просто на просто засмотрелся, чем вызвал слабую усмешку. Госпожа позволяет девушкам ждать её за пределами помещения, хоть те и не очень этому рады. — Говорить буду я, — султанша слабо улыбнулась, стараясь разрядить напряжение, которое возникло. Оно было очень хорошо ощутимо, казалось, что один неверный жест и комнату затянет дымом, а потом все всполохнет. Впрочем, так оно и будет, если диалог пойдёт не так, как планируется, — Представляться мне не нужно, я думаю. Мне стало известно, что ты теперь частый гость султанского дворца. В один из твоих визитов произошло маленькое недоразумение, которое могло бы стать для всех нас очень большой проблемой. Хвала аллаху, что ты не успел натворить чего-то более безвозвратного. На все слова Араму хочется усмехнуться, но он давит это желание, потому что перед ним стоит совсем не тот человек, которого он видел на свадьбе своего брата. Сейчас это была куда более значимая личность, чем племянница Касыма-паши, который под предлогом какой-то глупости заменил его в данное место. Стоило подбирать слова и действия, потому что напротив стоит дочь падишаха. — Если бы изначально мне было известно то, что я знаю сейчас, не думаю, что было бы какое-то недоразумение, — толком ему ничего не сказали, он сам догадался, кто есть кто. Да и тот вид, в котором Госпожа явилась сегодня, был весьма красноречив. — Я посчитала уместным встретиться с тобой. Думаю, что необходимо расставить все точки и закончить данную эпопею, — Джихан-султан старалась быть любезной, так ей советовала Ясмин. Хотелось расстаться на положительной ноте, а не как обычно. Но что-то ей подсказывало, что с хорошим концом эта история не будет, поэтому мысленно готовилась к более жёстким словам. — Да, Вы определённо правы, так будет лучше. Письма явно Вам не доходили или же Вы их не читали, по глазам вижу, что Вы их даже не видели, — архитектор горько усмехнулся, понимая, что рассчитывал он, конечно, не на султанскую дочь, а на внимание просто понравившейся девушки, а сейчас он чувствовал себя несколько непонятно и как-то глупо. Джихан кивнула в знак согласия, писем она и правда не видела, — Что ж, хотя бы тут Вы мне не врете, уже приятно. Я писал о том, что мое сердце было тронуто с первого взгляда на Вас. Мысли постоянно возвращались к тому вечеру и я верно ждал ответ хотя бы на одно из трёх писем. Конечно, я признавался в чувствах Айше, совсем не ведая, что за этим именем стоит иная личность. Но… какая разница какое у Вас имя, если Вы — это причина моей годовой бессонницы? Все сказанное никак не трогает девчачье сердце и она молча слушает его, пока не встаёт вопрос ребром, как говорится. Она старается изо всех сил не съязвить, не обидеть, но змеиная натура так и вертится внутри неё. Султанша старается держать себя в руках, не прыснуть смехом и не сказать, что все это очень льстит и забавит. Хотя, забавит только её, Арам серьёзен, как никогда. Чтобы хоть как-то сбросить этот наплыв непонятного позитива, Госпожа отходит в сторону, вставая лицом к окну. Молодой человек продолжает что-то говорить, упираясь взглядом ей в спину, но она совсем его не слушает. Внимание всецело занимает человек, который стоит не так уж и далеко и о чем-то говорит с Касымом-пашой. На лице непроизвольно появляется слабая улыбка, когда мужчины расходятся по разные стороны и Мерджан идёт к павильону. Она определённо идеализирует его поступки, приписывает их к себе, будто он делает это не по той причине, что должен, а потому что хочет. Джихан невольно заняла место своей старшей сестры, не совсем явно, но убиваясь по человеку, который на неё не смотрит так, как смотрит на другую женщину. Но тут прилетают слова подруги, которая уверяет ее, что все ещё может быть, просто стоит попытаться, стоит подходить к данному экспонату поближе. — Конечно, звучать будет безумно, но если я рискну просить Вашей руки? — спустя некоторое молчание, данные слова для султанши, как ушат с холодной водой. Она поворачивается в сторону своего собеседника, ошарашенно глядя на него. У неё такой паники внутри давно не было. Хотя, тут не только паника, но и много, что ещё, просто все мешается, как ингредиенты для плова в казане. — Чего? — это все, что Джихан-султан смогла из себя выдавить. Ей хотелось, чтобы она ослышалась, но судя по виду Арама, она не просто не ослышалась, а услышит сейчас ещё чего-то подобного. — Это безусловно очень безумно, я понимаю Ваше недоумение, но почему нет? — на данный вопрос ответа не было, кроме простого «потому что нет», но от неё ответ и не требовали, — Я приму ислам. Мой отец меня поймёт, как и вся семья. Все будет, как требуют Ваши традиции. От сказанного глаза были готовы выпасть из орбит. Определённо поступок весьма сильный, если не отчаянный. Она видела, как все традиции и обычаи чтутся в его семье, как все это бережётся и на какой шаг идёт верный христианин. Султанше ещё никогда не было так страшно, особенно когда к ней сделали шаг навстречу. — Нет! — фраза вылетает очень резко и заставляет остановиться. В помещении наступает тишина, что слышно, как через дверь дышит кто-то из служанок, — Ничего из того, что ты сейчас сказал не будет! Когда мы выйдем отсюда, то каждый пойдёт своей дорогой. И эти дороги никогда больше не пересекутся, потому что я дочь османского правителя. Мой отец властелин мира. Он тень аллаха на земле. Как ты можешь просить моей руки? Ничего не изменится, даже если ты примешь ислам! Наши пути параллельны и случайно пересеклись в одной точке. Ты должен забыть об всем! Слова крайне неприятно режут слух. Он искренне не понимал, что не так. Ради своей собеседницы, которую он видел раз в жизни, армянин, свято верующий в бога, был готов отказаться от веры своих предков и стать мусульманином. Арам никак не мог понять отказа, во-первых, ему никогда не отказывали, да ещё и так громко. А, во-вторых, он видел загвоздку лишь в религии, по всем остальным критериям молодой человек мог претендовать на руку столь именитой невесты. — Покойный Ибрагим-паша, который известен и мне, и Вам, когда-то набрался смелости и попросил руки Хатидже-султан у самого султана. Он ведь тоже был рождён христианином, — сказанное молодым человеком воспринимается в штыки и заставляет нервную систему всколыхнуться. — Но ты не Ибрагим-паша! И далеко не Великий визирь. Не смей сравнивать себя с Паргали! Как и сравнивать меня с Хатидже-султан, мы все абсолютно разные! Добейся тех высот, что и паша, прежде чем ставить себя на его место, — слова были пропитаны какой-то колючестью, которая мелкими кусочками летела в сердце неудавшегося жениха. — Отказываете мне, — интонация была утвердительная, хоть это и был, наверное, больше вопрос, но ответ был слишком видимым. И то, что Арам видел, вызывало у него горькую усмешку, — Только, настанет день, когда я достигну тех высот, о которых Вы говорили. Что же Вы будете делать тогда? — Жить дальше своей жизнью, чего советую и тебе! Не смей говорить со мной в таком тоне, что это за дерзость?! Я не обязана перед тобой оправдываться и что-то вообще говорить! Я могла сделать так, чтобы этого разговора не было вовсе! Тебя бы казнили, если бы ты только додумался спросить обо мне! Кто ты такой, чтобы так говорит со мной?! С кем ты посмел себя сравнить?! Забудь даже мыслить о том, что тут озвучил, — буквально выплюнув последнюю фразу, Госпожа с разъярённым видом резко развернулась и вышла, оставляя молодого человека в гордом одиночестве, со всем сказанным. Она была взвинчена и так резко вышла, что не рассчитала своего шага и оступилась, чудом не упав. Мраморные ступени оказались скользкими, идти стоило тише, а Джихан-султан со всей своей яростью была готова снести кого угодно на своём пути. Её непременно бы ждала встреча с землей, после которой пришлось бы бежать к лекарю. Но что-то удерживает её в воздухе, не позволяя лицу соприкоснуться с твёрдой поверхностью, она даже не успевает сообразить, что происходит, потому что все действия слишком быстрые. Её буквально жарило изнутри из-за всего того, что довелось услышать минутами ранее, из-за этого глаза были как бы затуманены, а разум находился под очень плотной белой пеленой, которая никак не позволяла выкинуть из головы обрывки фраз. Её уже не первый раз одни и те же руки спасают от какого-то падения. Но, если все предыдущие разы была растерянность или пробегала тень смущения, то в конкретный момент была резкость и слишком ощутимая враждебность, которая появилась после того, как покинули сооружение. — Мы немедленно покидаем это место, — за секунду Госпожа выпутывается из мужских рук, чуть ли не толкая Мерджана в сторону. Она злилась на весь белый свет, но больше на себя. Сначала по причине того, что поехала на ту чёртову свадьбу, а потом, потому что согласилась с тем ходом действий, который ей предложил без пяти минут хранитель покоев. Назначить встречу самой, как и заговорить первой — это была именно его идея. При встрече в саду, Джихан довольно подробно изложила в чем суть, умалчивая о некоторых нюансах, но это не изменило самого содержания. Проблема состояла в том, что дочь повелителя тряслась от одной мысли, что сын паши примется искать встречи со служанкой, а потом и с ней самой. Это вызовет кучу вопросов и навлечёт лишних людей, которые непременно захотят знать о том: где это сын паши мог видеть служанку из дворца? Все шло не самым благоприятным образом, поэтому наиболее логичным выходом было лишь то, чтобы самой назначить встречу. Что-то вроде, если гора не идёт к Магомеду, то Магомед идёт к ней, только наоборот. Лучшим способом было напасть, а не ждать, пока это сделают другие. С учётом того, что данный план был единственным, Джихан-султан его приняла, но совсем не готовилась к тому, что что-то может идти в разрез с её видением. Она рассчитывала, что диалог будет быстрым и менее громким, не будет никаких вопросов и сравнений. И уж тем более не будет столь громкого предложения. Она среагировала на данное настояние так, будто уже замужем или в отношениях, а тут такие слова, порочащие честь и достоинство. Хотя, на самом деле, она очень боялась, что эти слова долетят до отца, а ещё хуже, если до его жены, которая непременно начнёт медленно, но верно, выедать мозг правителя чайной ложкой, заполняя пустое пространство столь навязчивой мыслью. И государь непременно возьмёт это во внимание, ведь старшая дочь уже замужем, а возраст младшей вполне подходит для замужества. — Мне надо срочно выдать замуж одну служанку, — слова звучат неожиданно, потому что до этого путь проходил в молчании. Можно было только догадываться, что такого наговорили Госпоже, что она, как ошпаренная вылетела из мраморного павильона, желая уйти от данного места, как можно дальше. Мысли от собственного замужества перешли на то, что необходимо заткнуть образовавшуюся дыру, под названием «незваный жених», человеком, который смог бы в случае чего донести о какой-либо опасности.       Неприятности одна за другой окружали султанскую чету. По старшинству, один за другим, наследники получали неприятные известия и были вынуждены бороться с неудачами. Мустафа был не очень рада тому положению дел, которое имел, но ему совсем ничего не оставалось, как смириться. В нем определённо была некая зависть по отношению к Мехмету. Брат извинялся и выглядел искренним, растерянным, когда узнал, что санджак Мустафы отец передаёт ему. Старший из братьев ощущал себя униженным и оскорбленным, причём уже какой раз. Джихан тоже носилась, как чумная, желая скорее выпроводить Гаянэ, выдав её замуж. Но куда хуже дела обстояли у Михримах. Её проблема, на фоне неурядиц её родни, была невероятно велика и трагична. У Госпожи пропала дочь, чему не был рад абсолютно никто. Во-первых, никто этого не ожидал и не планировал. Во-вторых, это преступление, на которое вряд ли кто-то пошёл бы. Новость всколыхнула всю столицу и ребёнка бросились искать. Михримах, которая не так давно отошла от родов, буквально теряла сознание от одной мысли, что с её дочерью может что-то случиться. Ей, как новоиспеченной матери, такие эмоциональные встряски были противопоказаны. — Это так ужасно, — Ясмин плотнее укутывается в шаль, качая головой. Ей бы в голову никогда не пришла такая безумная мысль, как похитить ребёнка, даже из мести. — Все обвинения сейчас полетят в сторону Шах-султан, — её собеседница задумчиво оглядывала сад, на который они смотрели с балкона. — С чего Вы так решили? — девушка не очень видела связь между похищением внучки султана и его сестрой. Возможно, что о некоторых нюансах она просто не знала, поэтому мотива не уловила. — Некоторым временем ранее, Хатидже-султан и Шах-султан наведывались к Михримах. Они приезжали к ней неоднократно, постоянно уговаривали меня, но я отказывалась. В последний свой визит, Шах-султан привезла с собой женщину, которая должна помочь Михримах с дочерью, — ситуация прояснилась, но связи Ясмин по прежнему не видела, похлопала глазами, ожидая дальнейшего развития, — Если бы я приехала посмотреть на Хюмашах, то все обвинения были бы обращены в мою сторону. С учетом того, что Шах-султан приезжала неоднократно, а тут ещё и её человек, то подозрения падут на неё. Впрочем, вполне возможно, что все это не так уж беспочвенно. — Но зачем ей это? — это был очень хороший вопрос, на который Джихан-султан ответить уже не могла, поэтому пожала плечами. На тетушку это было похоже, поскольку временем ранее она выкрала детей Хюррем. Но, с другой стороны, складывалось ощущение, что все просто пошло не по плану, как некогда кое-что не по плану пошло у самой Джихан. Тем не менее, Госпоже удалось провернуть свой план, который она спешно разрабатывала, пока держала путь от мраморного сооружения до дворца. Гаянэ ни о чем не спрашивали, просто поставили перед фактом, который вызывал в ней очень спорные чувства. Вроде бы, стоило радоваться, а, вроде, как-то и не очень радостно в душе. — Ты её привёл ко мне, ты и выпроваживай, — находись служанка рядом, то Джихан бы передала её в руки Мерджана, как вещь. — Вы уверены, что эта лучшая идея? — ему план был не очень ясен, да и можно было придумать что-то получше, необходимо только время, которого не было. — Лучше этого уже ничего не будет, создателя ради, избавь меня от одного и второго, мне хватило армяней на той свадьбе! — ей хотелось скорее забыть то, что было и больше никогда не сталкиваться с подобным. Поэтому свою проблему Госпожа переложила на плечи того, кто с этим справится лучше. Отказать было невозможно, как бы не хотелось. Пристальное внимание к данной паре было не только у венецианской подружки дочери падишаха, но и у Хюррем-султан. Сюмбюль вёл слежку очень осторожно, за все время ни разу не попался, что было успехом. Евнух не очень жаловал в своём окружении троих: младшую дочь повелителя, которая напоминала ему демона или ведьму, а, может, все вместе; младшую сестру государя, которая была олицетворением лицемерия и фальши; нынешнего исполнителя обязанностей хранителя покоев по простой причине, что он просто не нравился, служил против Хасеки. В голове Сюмбюля не укладывалась лишь одна вещь: как две монаршьи особы, которые находятся настолько высоко, что иной раз и не разглядеть их нахождения в иерархии, могут так отчаянно бороться за внимание того, кто поднялся на пару ступеней выше самого Сюмбюля? Это казалось чем-то нереальным, даже смешным, потому что ага видел и знал обеих султанш. Тот треугольник, который между ними образовался, был тем ещё развлечением дьявола, иначе не опишешь. — Госпожа, она уже трижды побывала в покоях, что рядом с повелителем, а ведь время всего два часа дня, — посмеиваясь произнёс Сюмбюль, стараясь разбавить всю ту мглу, что осела в покоях султанши из-за неприятных новостей, — Дочь нашего великого падишаха высылает из дворца служанку, причём с большим скандалом. Выдаёт её замуж. Хюррем, конечно, было не до этого, на кону стояло благополучие её внучки, но не обратить внимания на слова, Хасеки просто не могла. Её несколько напрягло то повышение, что пожаловал султан, поставив на весьма высокий пост, того, кто явился из дворца Шах-султан. В планах Хюррем-султан было навести определенного шороху вокруг данных личностей, чтобы отношения между родственниками начали портиться на фоне ревности. Но ситуация, в последние дни, складывалась таким образом, что после повышения в должности, Мерджан постоянно был в Топкапы, выехал буквально пару раз и больше не мог оставить дворец. Аналогичная ситуация складывалась и с оставшейся во дворце наследницей. Всё это смутно напоминала что-то из прошлого. — Не нравится мне это, Сюмбюль, — отозвалась Хюррем, потирая подбородок, — У нас тут дублируется пара Хатидже и Ибрагима, не иначе. Сейчас он получит должность хранителя покоев официально и, помяни мое слово, мы вскоре услышим о свадьбе. А этого нам совсем не надо. — Не думаю, Госпожа. Ибрагим-паша был лучшим другом повелителя, у него было больше шансов, — евнух нахмурился, подумывая о том, что ситуации могут быть внешне схожи, по своим внутренностям они абсолютно разные. — Сюмбюль! — женщина попыталась таким образом отрезвить разум слуги, тут же поджимая губы и сверкая глазами, — Причём тут это! Нам не выгодны их отношения только потому, что после того, как он женится на дочери повелителя, он непременно войдёт в совет! Хюррем была в этом уверена больше, чем в чем-либо. Такой сценарий был у Ибрагима, у Рустема, да вообще у любого, кто получал статус зятя. У Джихан-султан был весьма сильный козырь в рукаве, который ей годами ранее пожаловал сам отец. Стоит ей только рот открыть, как отец согласится и для значимости пожалует должность. — Стоит ей заикнуться о нем, как султан велит готовить свадьбу, в этом нет сомнений! Ещё один Ибрагим мне не нужен, — Госпожа говорила это так, будто сам Сулейман ей об этом сказал. Она слишком хорошо знала своего мужа и очень хорошо просчитала данный ход, зная, что в данном случае своей младшей дочери государь не откажет. Все сказанное заставило агу знатно напрячься. Кого-кого, а своего неприятеля видеть в зятьях султана, он не жаловал, а уж тем более прислуживать. — Госпожа, даже если и так, то Вы сравниваете двух разных людей. Всё-таки, Ибрагим —паша…— Сюмбюль не успел договорить, как его оборвали одним только свирепым взглядом. В излюбленной привычке евнух прикрыл рот ладонью, наблюдая, как Госпожа становится злее с каждым его новым словом. — Ибрагим-паша был полон амбиций и жаждой власти, хотел ухватить побольше, Сюмбюль! Он был понятен и ясен, как день! А тут книга с китайскими иероглифами! В тихом омуте знаешь какие черти водятся?! Не переведи аллах, нам узнать! — султанша была слишком эмоциональна в данный момент, ещё мгновение и она бы точно что-то снесла со своего комода, поскольку жестикуляция была уж очень активной. На этом их диалог был закончен, Хюррем-султан поспешила справиться о дочери, которая после обморока ещё не приходила в себя. Поиски внучки падишаха шли полным ходом.       Хюррем-султан была права, когда сравнила нынешнего хранителя покоев не с его очень дальним предшественником, а с чем-то неизвестным. Госпожа, можно сказать, что росла вместе с Ибрагимом. Они оба были на низких должностях, когда султан занял Топкапы. Истинное лицо Ибрагима Хюррем видела и хорошо знала, потому что паша всегда был при султане, был известен слугам и всем. Его знали, как брата падишаха, соратника, друга, верного служащего и вечного приближённого. Историю раба из Парги не ведал только, если покойник. Он смог достигнуть тех высот, о которых только могут мечтать. Бывший христианин, которого насильно обратили в ислам, смог стать частью султанской семьи, смог занять верхушку всех верхов. Это был хорошо изученный персонаж, с известными Хасеки слабостями и сильными сторонами. Совсем иная история обстояла с Мерджаном, которого Хюррем знала, как приближённого Шах-султан. Складывалось ощущение, что он вечно был при ней и только в столице его вынужденно оторвали от Госпожи. Ему все ещё не нравилось то, как складывалась его жизнь, потому что она проходила вдали от службы к которой он привык. Однако все обстояло не совсем так, как было в данный момент. Возможно, что все вообще было бы иначе, если бы не слепая преданность Госпоже и вечное желание служить ей, что смело можно было трактовать, как оставаться подле неё. — У него могло бы быть хорошее будущее. Просто он сам от него отказался, — Ясмин пришлось выманивать служанку Эсмахан, причём девушка упиралась, пока дочь Шах-и-Хубан чуть ли не приказала ей повиноваться художнице. Изначально идея с портретом казалась какой-то нелепой, но по итогу была высоко оценена. — Почему же? — венецианка брала своим природным обаяние, ей удалось разговорить Эмине довольно быстро, при этом делая это очень ненавязчиво. — Решил, что служить сестре султана — это лучше, чем выбиться в люди. Лютфи-паша всячески старался выставить его из дома, ревновал к супруге, но на его месте любой бы ревновал. Но Мерджан отрёкся от всего. Ему он обещал и хорошую должность, и деньги, но он наотрез отказался, — девушка шумно выдохнула, разминая затёкшую шею. Сидение на месте утомляло, хоть ей и нравилось ничего не делать. — Может быть, он хотел больше, чем ему предлагали? Или ничего не смыслил, в том что было выдвинуто? — художница задаёт вопросы аккуратно, поглядывая из-за холста своими светло-карими глазами на служанку. — Ему предложили и так самое большее, на что был способен паша. И он мог бы спокойно принять должность. Конечно, немного подучился бы и все точно было хорошо. Но он же опора Госпожи, как он посмел бы её оставить? — вопрос ответа не подразумевал, поэтому Ясмин промолчала, переваривая все услышанное. Это была интересная информация, которую она собиралась донести своей именитой подруге, которая заламывала пальцы, метаясь из стороны в сторону. — То есть, Мерджан-ага мог бы сейчас быть пашой, а Госпожа всему помешала? — вопрос был составлен очень тонко, венецианка специально задала его в шутливом тоне, стараясь поймать Эмине на мнении. О Шах-султан она, хоть и старалась отзываться нейтрально, всё-таки испытывала к своей Госпоже некую неприязнь. — Ну да. Она его будущее и загубила. Он слишком предан ей, как говорит сам. Но тут что-то другое, все мы это видим, — девушка усмехнулась, попались в капкан, да ещё и самостоятельно прикрыв его. Очень беззаботно она обо всем говорила, не будь её собеседницей Ясмин-хатун, то точно не сносила бы служанка головы. Художнице она была необходима для информации, которую хранила в памяти, сама того не ведая. Легкомысленная девушка вскоре была освобождена, Ясмин поспешила к себе, желая не растерять драгоценные сведения при бесполезном диалоге. Но султанша отсутствовала, поэтому пришлось дожидаться, сидя у себя. Она вдруг поймала себя на мысли, что ей жаль хранителя покоев. Он отрёкся от всего, что было в его жизни, потому что все те, кто попадают на службу во дворец — это люди без прошлого, без семьи и всего того, что есть у людей. Лишившись прошлого, он самостоятельно отверг своё будущее, потому что там не было ентого, что ему нравилось. Ему обещали то, от чего нормальный человек никогда бы не отказался: свобода, хорошая должность, достаточная сумма на первое время в придачу той, что он имел от жалований. Мерджан мог бы запросто стать выше мужа Шах-султан, если бы принял его предложения, но отказался. Он предпочёл остаться в настоящем и жить около Шах-султан, без которой существовать однозначно не сможет, поскольку служба у неё – это его зона комфорта, из которой он не желал выходит. Странная зависимость, которая возникла с самых первых. Шах-и-Хубан однозначно загубила ему будущее. Им ничего не светит, хотя Мерджан и не расчитывать на какие-то отношения, как можно? Кто он и кто она? Шах-султан могла, как угодно отзываться о тех, в ком не течёт благородная кровь, но все эти слова никогда не относились к Мерджану, что было очень странно. И именно поэтому слуги в её доме считали, что она к нему неровно дышит. Все тоже самое делал и он, именуя её династией, потому что для него конкретно только она — это и тень аллаха на земле, и воля государя, и все, что можно. Она была для него божеством, которое никогда нельзя достать. И кто бы что ни говорил, а между собой она с племянницей не похожа. В отличии от Малкочоглу, Мерджан воспринимал Джихан-султан вполне осознанно и серьезно, он видел в ней не ребёнка, как его предшественник видел в Михримах маленькую девочку, совсем нет. Он видел все то, что и остальные, возможно, моментами улавливал чуть больше. Но он не воспринимал её всерьёз и не видел тех намёков, которые бросали ему. Во-первых, намёков он никогда не понимал и любил четкие формулировки. Во-вторых, дочь повелителя, которая от замужества и мужчин бежит, как от огня, что его вполне устраивало. Тем более, что конкретно для него брак был невозможным, как и семья. Он раб и ни семьи, ни детей иметь не сможет. Это Хюррем повезло и то, причина лишь в том, что она женщина и выбилась из гаремной массы.       Не раздумывая, Хасеки отправилась во дворец Шах-и-Хубан, когда ей только сообщили, что пропала внучка. У неё не возникало вопросов: зачем подобное сестре падишаха или что ей даст это похищение? Похищать внучку султана — это преступление. И именно об этом Хюррем-султан прокричала во всеуслышание, чтобы родственники её мужа немедленно одумались и вернули крохотное создание безутешной матери. Однако позже становится известно, что к похищению причастна Нигяр. Как она и обещала, бывшему мужу женщина не просто насолила, а лишила покоя. Все были, как на иголках, стараясь ускорить поиски, ведь неизвестно, что движет бывшей калфой. Михримах-султан учуяла связь между тетушками и их соратницей, ведь они могли провести её во дворец. — Они хотят навредить мне, хотят навредить матушке, — султанша не унималась повторять одно и то же, слоняясь по комнате. У неё не было доверия к сёстрам своего отца, сопоставляя все предпосылки между собой, Госпожа пришла к выводу, что именно с подачи Хатидже или Шах, бывшая жена Рустема смогла проникнуть во дворец и похитить ребёнка. И без того шаткие отношения разрушились, как карточный домик от дуновения ветра. — Госпожа, Вам следует успокоиться. На поиски отправились самые смелые и умелые люди. Малкочоглу Бали-бей непременно найдёт Вашу крошку, — Афифе-хатун постаралась успокоить Михримах, но слова никак не утешали. Материнское сердце рвалось на части от одной мысли, что что-то произойдёт с её маленькой дочкой, которая беззащитна перед этим миром. Её не утешало ни то, что сотни янычар, если не тысячи, переворачивают город, в поисках ребёнка. Не спасало ситуацию и то, что самый опытный и самый верный человек её отца ведёт поиски. Ей не становилось легче даже от того, что Рустем, отец Хюмашах, рвёт и мечет, желая покарать калфу и вернуть ребёнка домой. Михримах была разбита, но старалась держаться, моля господа, чтобы с её девочкой ничего не случилось. Новость не оставила в стороне никого, даже младшую сестру Михримах-султан, однако переживала она менее явно, чем все сторонники Хасеки. Шагая по коридору, все ещё скованная неким страхом, потому что её ещё не известили о том, что Гаянэ-хатун успешно вышла замуж, Госпожа чуть не столкнулась с невысокой мужской фигурой. Перед ней стоял зять повелителя, муж её достопочтенной тётушки. С учетом всех приветствий и формальностей, можно было идти дальше, однако что-то заставило девушку оглядеть мужское лицо чуть более внимательнее. Имеющая выход в город Ясмин не так давно рассказала, что по приказу Великого визиря, закрываются все таверны и иные заведения, без суда и следствия, многие жалуются, даже люди в совете не очень довольны, потому что из-за этого прибавилось работы. — Крайне давно не наблюдала Вас дома, сколько раз приезжала к Хатидже-султан, Вас все нет, — Хюсрев-паша весьма заметно смутился, опуская глаза. Он был неплохим человеком, всячески пытался поддержать свою жену и детей, хоть и был отвергнут неоднократно. Но он нравился Джихан, как человек и как политический деятель, будучи честным и очень простым в общении. — Работа отнимает все мое время, Госпожа, — мужчина развёл руками, виновато улыбаясь, — Возможно, что Хатидже-султан как-нибудь согласиться на ужин, который Вы посетите. Я был бы очень рад, если бы Вы приехали к нам. Ей нравилось, как он аккуратно подбирал слова, боясь не задеть свою жену, находясь на расстоянии, не желая как-то обидеть её не осторожным словом. Отказать паше она не смогла бы, поскольку видела, как он желал хотя бы немного сблизиться с неприступной Хатидже-султан. Кивнув в знак согласия, тем самым ободрив мужчину, Госпожа поспешила исчезнуть, проскальзывая вдоль узкого коридора, желая срезать путь и скорее оказаться у себя. И эта спешка была не напрасной. Стоило двери закрыться, а пальцам избавиться от оков колец, как в дверях появилась фигура в бирюзовом платье, разбавляя собой полутемное пространство. Ясмин-хатун с порога желала рассказать обо всем, что узнала. Азарт искрился в глазах, а руки так и заламывались, девушка буквально пищала, хоть и старалась оставаться спокойной внешне. Изучив данную пару достаточно, Нурбахар, которая все ещё оставалась подле венецианки, поспешила отправиться за чаем, зная, что такие беседы только так и проходят. Вкладывая всю душу в свой пересказ, девушка надеялась, что данное известие поднимет её подруге настроение. Но реакция была совсем непонятная. Невозможность уловить хоть что-то конкретное, заставило Ясмин занервничать, а когда чай отставили, художница поняла, что что-то точно не то. Её рассказ принёс обратный эффект, вместо того, чтобы настроение поднять, она его уронила со всей высоты своего роста. — Отказался от всего? — вопрос задается спустя минуты три, как минимум, из-за чего Ясмин не сразу находится с ответом. Пытается понять, что ей лучше сказать, но кроме правды ей совсем нечего ответить. — Да, — художница кивает, отвечая довольно тихо. Она чувствует себя виноватой из-за того, что огорчила подругу. Пытается как-то собраться, несколько раз поправляет свои каштановые волосы, но так и не находится со словами, наблюдая, как Джихан-султан натягивает улыбку, слабо кивая. Её улыбки до этого делились на мнимые и искренние. Сейчас была не улыбка, а подобие, которое сопровождалось пустым взглядом. — Я Вас расстроила, а так хотела порадовать, — девушка расстроено тупит взгляд на юбку платья, понимая, что лучше было бы промолчать, обо всем этом не говорить, а ещё лучше не затевать всей этой операции по добычи информации. — Нет, ты меня не расстроила, — султанша тут же поспешила подсесть ближе, стараясь уверить и собеседницу, и себя, что она в порядке, — Все было ясно с самого начала, Ясмин. Пока Шах-султан в столице, никаких шансов нет. Он отказался от всего ради неё, вряд ли меня ждал бы такой же успех, если бы стоял такой вопрос при службе мне или кому-то ещё. Художнице хотелось переубедить свою собеседницу, но она прекрасно понимала, что не может. Все слишком очевидно и Джихан это принимает головой, но точно не сердцем. Определенно она смирится с тем, что видит и знает, но девушке не хотелось, чтобы страдала её подруга. Она всячески пыталась её настроить на нужный лад, старалась дать какие-нибудь идеи, чтобы она лишний раз заговорила или зашла, но все это было пустым звоном. Смутно, но султанша осознавала, что скорее всего, её ждёт примерно такая же судьба, как и Михримах, чего ей, конечно же, не хотелось бы. Но пока никаких явных шагов она предпринять не могла, даже если бы в них была острая необходимость, Госпожа бы тянула момент до последнего, если бы понадобилось, то переломала бы себе все кости, но тянула время. Ей не хотелось признавать поражение в данной схватке с Шах-султан, но её победа слишком очевидная. Родственница превосходила во всем, но на то было объяснение — у них разные возрастные категории, если уравнять, то, возможно, можно было что-то сказать о влиянии каждой, а пока лидировала сестра государя.       Лидерство данной особы было и в собственной семье. Шах-султан желала управлять и подчинять, потому что именно так могла показывать собственную значимость. Будучи младшей из сестёр, Госпожа была принята в мир почти, как Михримах. Валиде до последней минуты ждала ещё сына, надеялась, что порадует мужа наследником, но родилась девочка. Очень маленькая, бледная и изрядно пищащая. Валиде поддержала её пару минут и попросила унести, потому что это была не дочь, а разочарование. Султан не сильно расстроился, потому что у него полный гарем и кто-то ещё точно родит сына, наложниц много. В сторону законной жены он уже не смотрел, потому что та каждый раз рожала девочек, которых и без того уже бегало достаточно по дворцу. Отец был совсем не подарок, он к сыну относился строго, что говорить о дочерях, которые его не сильно интересовали, не им же править империей. Если старшим, коими были Бейхан и Хатидже, ещё перепала какая-то редкая ласка и забота, выраженная в каких-то подарках, то на остальных было уже все равно. Валиде, которая страдала от того, что муж перестал ею интересоваться, проводила время не с детьми, а старалась как-то омолодиться, что-то придумать, чтобы вновь вызвать мужской интерес. С маленькой Шах-султан взялась возиться Афифе-хатун, которая буквально и заменила Госпоже родителей. Дети росли, время шло, Валиде везде и всюду старалась быть с наследником, оберегая его и воспитывая. Ей было не до дочерей и её можно было понять. А потом жизнь закрутилась завертелась, когда старшей из сестёр пришла пора выходить замуж, то всех четверых, вне зависимости от возраста, решили тоже выдать замуж. Это был самый страшный момент в жизни Шах-султан. Ей бы ещё по дворцу бегать и книжки читать, а её выдают замуж, так ещё и за человека, который старше её и совсем ей не приятен. Она умоляла матушку поговорить с отцом, но ей дали очень жесткий и отрицательный ответ, который Госпожа запомнила на всю жизнь. Наверное, если бы не Хатидже и её замужество, то все было иначе. С тех самых пор ненависть к сестре и сидела в ней. А потом она лишь усиливалась и достигла своего апогея, когда муж сестры усмехнулся над султаншей, припоминая былые чувства. Тогда, выходя из покоев визиря, Госпожа про себя чертыхнулась и пожелала ему «всего хорошего». Через пару часов Ибрагима не стало, а все то, чего хотела Шах, пришло в её жизнь. Но не пришла любовь, о которой она уже и не мечтала. Прожив всю жизнь с человеком, который не тронул сердце, Шах-султан могла знать о любви только по тому, что излагали в книгах. У неё не было ничего, что смогли обрести её сестры: Бейхан полюбила своего первого мужа и была счастлива, Хатидже вышла второй раз замуж по любви, а Фатьма не гнушалась интрижкам на стороне, которые тоже имели любовь. Каждая смогла найти себя и только ей господь не позволил обрести такого счастья. Мужа она не смогла полюбить, как бы не пыталась и связь между ними была лишь из-за дочери, а в столице им удалось наладить контакт из-за общих дел, во всем остальном, она не нуждалась в нем. Знаки внимания от супруга ей были противны, хотя сам паша испытывал к ней чувства. Она иногда позволяла себе как-то проявить какие-то намеки на чувства в отношении законного мужа, но это была большая редкость и все это было до приезда в столицу. В какой-то момент она как-то непроизвольно привязалась к новому слуге, поскольку была потребность в мужском внимании и она его нашла. Найти подход к своеобразной особе удалось не сразу, хоть все и говорили, что у Госпожи скверный характер. Мерджан видел не дурную натуру, а обозлённую на мир и брошенную на произвол судьбы девчонку, которую выдали насильно замуж в четырнадцать лет, которой навязали порядки, которую просто не окружили заботой. Совсем ребёнок, который не смыслит в жизни ничего, она стала заложницей обстоятельств, которые и перевернули все внутри Шах-султан. Она злилась на всех, была готова ломать себе руки или морить себя голодом, желая навредить себе, пока в жизни не появился человек, который всеми силами пытался отвлечь её от жизненных неурядиц и принести хоть какой-то кусочек радости, будь то редкий цветок в маленькой вазе с ужином, котёнок из сада или какая-нибудь подобная мелочь. Он просто стал для неё очень близким и очень нужным, но большее, чем служить и повелевать им позволено не было. Госпожа могла повышать ему жалованье, могла выделять какие-то особенные покои или отдавать редкие книги, но она никогда не смогла бы отпустить от себя Мерджана, потому что привыкла, что он рядом, привыкла, что это тот самый человек, который восхваляет её и боготворит вне зависимости от действий. Этакий живой источник, питающий её самооценку. А после того, как ей стало известно, что он отказался от блестящего будущего, из-за неё, Шах-султан корила себя, но не так уж долго, считая, что выбор сделал правильный, не мог же он не взвесить все за и против, и решиться на такое. В столице ситуация изменилась. Мерджан весьма быстро поднялся по карьерной лестнице, что её очень радовало, но каждый вечер на неё накатывала такая тоска, какую не передать словами. Ей не хватало его присутствия и того восхищенного взгляда, который был всегда рядом с ней. Он больше не принадлежал ей, был занят делами дворца и так, наверное, и должно было быть, хоть Мерджан неоднократно говорил, что желал бы быть около неё и это его единственное желание. Но исполнить его Шах не могла, потому что теперь он человек султана Сулеймана, с новой жизнью и должностью.       Аналогично была расписана и жизнь Лютфи-паши. С переездом в столицу его жизнь изменилась, хоть и не столь круто, как жизнь тени его жены. Изначально он сходился во мнении с, уже бывшим, слугой, что неплохо было бы вернуться обратно, поскольку столица встретила их неоднозначно. Но Шах-султан не приняла слова супруга, поскольку возвратиться в глушь и серость будней, которые её угнетали — это последнее, чего Госпоже хотелось. А стоило отойти в мир иной Ибрагиму, как сестра султана взяла все в свои руки и смогла провернуть за короткое время очень важное дело, сделав мужа великим визирем. Безусловно, что тут не обошлось без его ума и сообразительности, просто так такую должность не получить, много чего учитывалось, однако все качества и критерии были у паши, но решающую роль, как считали некоторые, тут сыграло родство с султаном. И это понимали все, хоть были и те, кто шептался о том, что Лютфи-паша чуть позже, но получил бы данное и без участия Шах-султан, но стать Великим визирем раньше, куда приятнее, чем спустя года. Он не мнил себя выше действующей власти, исполнял все, что от него требовалось и им были довольны, однако не было и дня, чтобы супруга не напомнила о том, кому паша обязан своею должностью. Госпожа и без того была человеком весьма своеобразного нрава, не упускала момента больно задеть или оскорбить, а с новой должностью появились и новые упреки, и новые темы, которые лучше не задевать. Ему стоило бы радоваться тому, что теперь он Великий визирь, да и проблема, в лице вечного сопроводителя Шах-султан, исчезла, как и сам Мерджан из их дома. Но со всеми этими плюсами пришли и минусы, которые с каждым днём давили на мужчину. Дочь Селима Явуза, младшая из сестёр будущего падишаха, завидная невеста для любого. Шах-и-Хубан многие считали одной из самых красивых сестёр султана Сулеймана, хотя в слух произнести этого было никак нельзя. Обладательница весьма яркой внешности и не менее яркого характера, которая умела одеваться сдержанно, но достойно, подчёркивая все то, что следует, не перегибая с украшениями или красками в одежде. Но вся эта красота и знатность несли в себе кичливость. Шах-султан стала надменной и холодной только потому, что с ней были холодны, как принято считать. Валиде только и повторяла о том, что её замужество — это тот приговор, который выносится всем Госпожам от рождения, а она ведь султанша ещё с момента своего зачатия. Её вынудили обстоятельства стать такой, какой теперь Госпожу видел мир, как известно, все рождаются добрыми, зло настигает в пути взросления. Отвергнутая от материнской ласки, не получившая родительской любви и заточенная в доме мужа, Шах-султан смело можно было ассоциировать с птицей, которую заперли не просто в клетке, а в темнице без окон и дверей. Возможно, что такая птица пела бы и радовала слух, но проведя всю жизнь в темном подвале, она и звука издать не могла. Её единственной радостью была дочка,но плохие матери рожают плохих матерей, как известно. В данном случае, плохая мать для Шах поразила не менее плохую мать в лице самой Шах. К дочери была и забота, и любовь, но дочерью умело верители, как хотели, когда это было необходимо и Лютфи-паша это не одобрял. Её опорой Эсмахан не стала и стать вряд ли сможет, потому что это место было за Мерджаном, который всегда был рядом, пусть и не всегда физически. Но даже дочь не позволила Лютфи-паше заполучить расположение жены. Они спали в разных спальнях и иной раз старались не пересекаться вообще, вернее, Госпожа старалась, паша был совсем не против её компании. Он испытывал к ней влечение, возможно, если бы ему дали шанс, то он бы и любил её больше жизни, но таких шансов было не много и то, когда хотелось самой Шах получить мужского внимания.       Зятя повелителя нельзя было сравнить с Ибрагимом. Хотя бы потому, что Лютфи-паша имел происхождение, можно сказать, знатное. В отличии от раба из Парги, его отец был совсем не рыбаком и не бедным, но всё-таки не столь знатен, чтобы тот мог так открыто просить руки дочери султана, как армянский архитектор. Образование в Эндеруне он получил весьма хорошее, таким образом, став разносторонним и начитанным человеком, который к моменту своей службы Селиму Первому, имел за спиной жизненный опыт и четкие взгляды, которые одобрялись правителем. За его верную службу паше была пожалована не только новая должность, но и совсем иная жизнь, которая не сделала его счастливым. В столице требования к мужу стали куда выше, а её высокомерие Госпожи не знало границ. Все это никак не окупалось, напротив, усугублялось тем, что султанша не подпускала к себе и на метр. И без того закрытые двери спальни, обрастали камнями и шипами, а сама Шах-султан перегибала со своими позициями в диалогах. Масла в огонь подливала Хатидже-султан, которая все никак не могла расстаться со своим уже прошлым дворцом. Она приезжала почти каждый день и оставалась чуть ли не на неделю, пока повелитель не надумывал заглянуть в гости к Хюсреву-паше, а стоило Госпоже задеть свою старшую сестру тем, что та сама виновата в том, что происходит в её личной жизни, с её детьми и с ней самой, как все оборачивалось в очередные разборки, при которых Хатидже-султан напоминала свою любимую племянницу, ядовитую на язык, и поддевала Шах-султан её же личной жизнью, которой по сути и не было. Многие из визирей и пашей были очень обеспокоены тем, с какой ненавистью и старанием нынешний Великий визирь закрывает любые места, где так или иначе, а могли налить вина. Таверны, трактиры, кабаки — все это переставало существовать, по словам самого паши, таким образом он очищал столицу от скверны. Но тут было бы уместно сказать о том, что «у кого за что болит, тот о том и говорит», потому что паша был лишён любого женского внимания от своей жены, а поиметь роман на стороне никак не мог. Во-первых, это уже попахивало историей Ибрагима-паши, а он совсем не покойный друг падишаха. А, во-вторых, ему слишком дорог его пост и жизнь, до Госпоже тут же долетели бы такие вести, как дошла информация о том, что якобы он изменил со служанкой. Албанец желал бы этой измены, но проще было отвергнуть девушку и отослать её подальше, чтобы не мозолила глаза, потому что уши и глаза Шах-султан были везде, а сорваться он мог. Поэтому от греха подальше стирал все, что можно с лица земли, в том числе и людей.       Ясмин не переставала удивляться дворцовым порядкам, гаремным законам и жизни в столице. Когда ей казалось, что все удивительные вещи закончились, то происходило что-то, что ошеломляло её ещё больше. Она мирно прогуливалась с Нурбахар, желая найти нужные ей книги в определённых местах. В город они выходили редко, тем более, что обе не очень хорошо ориентировались. Недалеко от магазина, куда венецианка любила заходить за какой-нибудь сладостью, находилось что-то вроде трактира. Там не было ничего такого за что данное заведение можно было закрыть, как и во всяком подобном месте, там, конечно же, можно было встретить хмельных гостей, но это не было чем-то удивительным. Однако с недавних пор подобных мест становилось все меньше, люди возмущались, потому что для кого-то поесть в таком заведении было не зазорным, как выпить или развлечься. Не все жители столицы увлекались женщинами и алкоголем, а такие места, в которых развивалась сфера услуг, были прибыльным и не всегда на ночь превращались в бордели. Владелец того самого заведения был и хозяином данной лавки и по его виду было ясно, что он терпит убытки. — Лавка со сладостями не приносит мне такую прибыль, как два заведения вместе, но я ничего не могу поделать, — хозяин раздосадовано разводит руками, Ясмин сочувственно глядит на мужчину в годах, который перед этим рассказал, что два его крупных вложения позволяли ему хорошо жить, помогать не только своим детям, но тем, кто нуждался в помощи, помогая тем, кто не мог позволить себе еды, но Великий визирь не оценил данного и заведение попало под санкции, как и все остальные подобные места. — Великий визирь совсем ополоумел, — отозвался кто-то из тех, кто находился около лавки и слышал разговор. — Решил устроить расправу над женщиной, — чертыхнулся обладатель ещё одного голоса. И данное дело стало ещё любопытнее, постояльцы охотно поделились свежим известием, которое заставило ужаснуться. По телу невольно прошёлся холод и венецианка очень быстро покидает данное место, утаскивая за собой служанку. Услышанное неприятным эхом остаётся в голове, для нежной натуры Ясмин, а данная расправа — это что-то за гранью реальности. Она так спешит во дворец, так спешит в одну комнату, что ничего и никого не замечает. Бледная от визуализации, слегка растрепанная от быстрых действий и растерянная от такой новости, девушка влетает в покои дочери султана без стука, переполняемая эмоциями. Её вид вызывает беспокойство с первой секунды, поэтому Госпожа поднимается со своего места, понимая, что сейчас будет что-то очень шокирующее. И чутьё её не подводит, она несколько раз переспрашивает, о том, что ей говорят. Тема неприятная, Ясмин-хатун всем видом показывает, что не хочет повторять, хоть и вынуждена. Глаза Джихан вещь весьма интересная, потому что они лучше всего на свете отражали её эмоции или настроение. В данный момент в голубой радужке мешался ужас, потрясение и недоумение. Видимо, не только тонкая натура художницы была тронута таким жутким поступком, но и её подруга была на время дезориентирована. Глаза Госпожи бегали по комнате, а потом она резко подорвалась с кресла и пошла прочь из комнаты, заставляя броситься за ней и служанкам, и напуганной собеседнице. Комната, смежная с повелителем, для дочерей султана была, как мёдом вымазана. С завидной частотой то одна, то другая там появлялись и рекордсменкой на этот раз выступала младшая из сестёр. Без стука и приглашения, девушка буквально влетела в комнату, желая сообщить то, что обсуждала вся столица. Почему-то ей казалось, что данное должно как-то невыгодно отразиться на её тётушке. Известно, что через пашу Шах-султан влияла на совет и политику, некоторые указы она лично диктовала мужу, а он, сходясь с ней во мнении, их продвигал. Данный поступок Джихан-султан почему-то тоже приурочила родственнице, как бы, муж и жена одна Сатана, если паша такое изволил творить, то не без участия своей супруги, ведь он во всем ей обязан и во всем подчиняется. В данное помещение она явилась только по той причине, что это был повод зайти, увидеться и поговорить. И они действительно поговорили, хоть и не о высоком, но все же, диалог был весьма оживленный, а реакция хоть и была не такой, как у Госпожи, но хранитель покоев заметно проявил удивление и занервничал, когда понял, что это может невыгодно отразиться на Шах-и-Хубан. И после диалога Мерджан испарился к Госпоже, оставляя султаншу одну в четырёх стенах. Почему-то она была уверена, что все сказанное как-то отвернёт его, а не заставит убежать к ней. Ей совсем ничего не остаётся, как просто посмотреть в сторону двери, за которой исчез человек, оставляя после себя, разве что мимолетный эффект присутствия, который остался из-за слишком быстрых действий. Госпожа прикрывает глаза, проглатывая ком, который норовил образоваться, после чего спешит тоже исчезнуть, потому что комната давила на неё своим напоминанием о её хозяине. Должной реакции она не получила, чем была не просто расстроена, а подавлена. Даже легкое приукрашивание данной повести не пошло ей же на руку, он всё равно сгинул со скоростью звука, как только в его голове возникла мысль о Шах-султан. Последняя находилась вдали от своего дворца и не ведала, что творит муж. После вопиющего случая, который Госпожу не уронил в глазах повелителя, но ещё раз убедил Михримах-султан, что сестры её отца совсем не такие доброжелательные, какими иногда пытаются казаться, не столь чуткие и милые. Хоть счастья в полной мере старшая дочь султана и правда не испытывала в семейной жизни, тетушкам повторяла все одно: она счастлива, заботится о дочери и дожидается мужа с рабочих дел. — Тогда почему же я вижу печаль в твоих глазах? — Шах-султан желает всё-таки услышать правду, таким образом, донести до повелителя новость, что дочь совсем несчастна в браке, под давлением своей матери она согласилась на брак. — Я счастлива, Госпожа, — уверенно отзывается Михримах, кивая в знак согласия со своими словами. Всем своим видом она старалась показать то, что в её жизни все хорошо, как бы тягостно на душе не было. Диалог прервала вошедшая служанка, оповещая старшую султаншу о том, что к ней явились. Больше в покои Шах-султан не вернулась, а то, что ей сказал Мерджан заставило её не просто удивиться, это заставило её разозлиться и немедленно уехать во дворец на ипподроме. Точно такую же новость в этот момент доносил Рустем повелителю, как бы стараясь подбирать слова, будто не желает зла великому визирю. Паша знал, что это разгневает повелителя, хотя куда больше это вывело из себя его сестру, которая вихрем появилась во дворце. Шах-султан трясло от злости, которая почти заслала ей глаза и затуманила разум. Муж был уже во дворце и вёл себя так, будто ничего не произошло. Будто не было того позора, который она испытывала за него, не было того ужаса, о котором говорит вся столица. Лютфи-Паша с явным остервенением высказался насчёт девушки, которой вынес наказание, совсем не избегая данной темы, напротив, он её даже попытался развить, как бы пытаясь показать супруге, что сделал особо важное дело. Госпожа этого не оценила и разошлась ещё больше, отстаивая позицию того, что это был чудовищный поступок, лишенной любой морали и человечности. А ещё паша зашёл далеко за границы дозволенного, потому что подобного рода дела стоило передать кадию, а не вершить суд самому. — Откуда ты черпаешь такую дерзость?! Ты кто, паша?! — женский крик не стихал уже более получаса, а последние слова были наполнены не просто яростью, там было ещё и отчаяние. Отчаяние, которое и вызывало всю эту скандальную волну, потому что новость дойдёт до повелителя, Лютфи лишится должности, и он уже будет не нужен Госпоже, да и жить с таким позором ей совсем не хотелось. — Я Великий визирь этого великого государства! Я полномочный представитель нашего повелителя! Я не должен спрашивать Вас, что мне делать! — в глазах паши впервые было столько злости в отношении жены, он впервые стоял настолько близко и так гневно смотрел на неё, что становилось не по себе, — Больше никогда не смейте вмешиваться в мои дела! Не смейте! С дороги! Паша не обходит жену, а надменно толкает ее, задевая плечом намеренно. Это ещё больше злит султаншу, которая в данный момент была готова припомнить абсолютно все своему ненавистному мужу. Она очень резко разворачивается, если бы взглядом можно было испепелять, то от этих двоих уже ничего бы не осталось, кроме кучек пепла. — Я уже предупреждала тебя! Без меня ты ничто! — слова заставляют пашу обернуться. Он старается проглотить все то, что его и без того подпитывает на агрессивные действия, но он держится. Дергается, но стоит на месте, хоть и выслушивает весь тот поток оскорблений и принижений. Став Великим визирем, он не перестал считаться рабом, жена не гордилась им, а поддевала и унижала, в точности как сейчас. Только, когда слушаешь все это из раза в раз, ощущаешь себя ничтожеством, хоть и занимаешь приличный пост, не видишь никакой отдачи на то, что сглаживаешь углы, держать себя в руках сложнее. Паша поджимает губы, сжимает кулаки, лишь бы не сорваться, не сделать чего-то опрометчивого. Но его обескураживает совсем не тот ушат помоев, что жена на него вываливает, не останавалвиваясь ни на секунду, а то, что происходит далее. — Развожусь! — это передергивает пашу. Он невольно вспоминает слова Хюррем-султан, которая так точно описала его будущее. За ненадобностью, когда Госпожа своего добьётся, она избавится от своего нелюбимого мужа. Сейчас был самый лучший вариант: развод с весьма весомой причиной, останется Шах-султан в столице, а бывшего мужа сошлют куда-нибудь, подальше от её глаз, — Развожусь! Мерджан стоит прямо за дверью и он прекрасно слышит, как султанша дважды произнесла то, чего он и не ждал от неё услышать. Лютфи-паша не вызывал в нем никаких чувств, хотя местами он знатно раздражал, по сути, этот человек был для Мерджана, как данность. Он все в отношении себя принимал, как данность, ибо кто он такой – раб да и только. Радость в нем сидела лишь за то, что он приносил пользу, верно служил и был нужен Госпоже. Но именно сейчас внутри него было что-то непонятное. Он был рад это услышать, потому что знал, как тяготит брак его покровительницу. Шах-султан будет свободна, хоть какое-то время, ведь по традиции, должна будет вновь выйти замуж, но она подышит свободно, сможет пожить для себя, что для него будет самым важным событием. Для него, в принципе, важно лишь то, чтобы Госпожа была счастлива, поскольку, по его мнению, она была достойна счастья.       Достаточно произнести трижды «развожусь», как брак считается пошедшим по швам. После этого, конечно же, шло разбирательство, частые визиты к кадию и все прочие юридические формальности. Но прежде всего нужно было трижды сказать одно волшебное слово. Но Мерджан-ага слышит всего лишь дважды голос Госпожи, а потом врывается без приглашения, когда его слух улавливает женский вопль, а после следует разъяренная речь паши. Лютфи-паша не помнит себя, даёт пощёчину жене так, что та валится с ног. Он непременно растерзал бы её на мелкие кусочки, не пожалел бы, отомстил за все, что эта женщина ему говорила, как унижала и портила жизнь. Если бы не стража, то от Госпожи ничего бы не осталось, ярость овладела визирем, и его силой выводили. Мерджан был готов убить мужчину собственными руками. Между ними уже почти завязалась драка, если бы не повелитель, который пришёл разобраться с Лютфи-пашой, а попал на семейные разборки, нужно отметить, что очень вовремя. Глаза хранителя покоев испепеляли визиря, которого уводила стража, они потемнели настолько, что было даже не по себе, зрачки будто заполонили все, оставляя просветы лишь для склеры. Он бы убил его, потому что тот совершил самый ужасный поступок, который только был возможен не только в отношении династии, но и по отношению к женщине. Он бы не пожалел себя и лишил этого насильника жизни, лишь по той причине, что жить он больше не достоин. Сердце сжимается, когда он смотрит на окна, не решаясь зайти внутрь. Слуга испытывает вину за то, что с Госпожой произошло такое. Она этого не заслуживает, потому что она очень правильная, приверженка традиций и обычаев, принявшая все невзгоды своей судьбы с гордо поднятой головой. Внутри неё мог бушевать ураган, но она никогда этого не показывала, никто не видел её слёз и искреннего смеха, но именно ему, человеку без прошлого и будущего, довелось услышать и одно, и второе. Она не должна была оказаться в такой ситуации, его вина, что Шах-султан сейчас больно и горько. Хотя, она намеренно оставила его за дверью. Никто не мог предположить, что паша когда-то решится на такое, хоть жена и намеренно унижала его, указывала на место, которое находится намного ниже, чем она сама. Никогда подобного не было, хотя никогда прежде она не говорила, что разводится. Шах-султан никого к себе не подпускала, отгоняла прочь, желая остаться одной. К ней смог зайти лишь повелитель, Мерджан-ага не решился переступить порог, а как только падишах вышел, то он был вынужден уехать вместе с ним, с досадой оглядывая дворец, испытывая жгучую боль в душе и щемление в ребрах.       Данная новость быстро облетела дворец, а потом и столицу. Развод Шах-султан стал потрясением для многих, в том числе и для Джихан. На террасе она сидела вместе с Эсмахан, которую перед этим успокаивала. Девушка лила слёзы, понимая, что отца казнят, а она этого не вынесет. Двоюродная сестра молила поговорить Госпожу с её отцом, чтобы Лютфи-пашу не лишали жизни. Джихан-султан ничего не обещала, но ко вниманию приняла. Она понимала, что такая тема для разговора ничем хорошим для неё не закончится, отец станет свирепей и тогда султанша попадёт под горячую руку, чего ей точно не хотелось бы. Но отказать Эсмахан-султан она не могла, потому что это усугубило бы её состояние, которое говорило само за себя: у неё была бессонная ночь, полная слез и навязчивых мыслей. Поэтому она кивает, но не обозначает своих позиций словами. Султанша старается как-то перевести тему, но разговор так или иначе возвращался к больной теме, которая не покидала голову Эсмахан. Это начинало утомлять, поэтому тактично родственница была сброшена на Ясмин, которая радостно встретила её, как бы желая залечить душевные раны и одарить тёплом, которого девушке явно не хватало. Джихан со спокойной душой последовала в баню, не изменяя своим традициям, в хаммам она ходила одна, тщательно проверяя каждый угол и каждую вещь. Вода позволяла смыть с себя все неприятное, пар уносил негатив, а мыльная пена сменялась одна за другой, заполняя все пространство. Подобно мыльным пузырям, которые поднимались на невысокое расстояния, мысли в голове поднимались одна над другой. Разум не покидал последний диалог, который сам по себе прокручивался. Не придавая значения отдельным фразам в первый раз, человек невольно находит подвох, когда ставит на повтор то или иное событие. — Надеюсь, что все будет хорошо, — отзывается Джихан, слабо улыбаясь сестре, несильно сжимая её плечо. — Иншалла, чтобы так и было, — девушка тяжко вздыхает, без желания притрагиваясь к чаю, — Слава аллаху, что у мамы есть близкие люди. Она не останется одна. Этот кусочек диалога на террасе, такой невзрачный и такой простой, заставил Госпожу переосмысливать все сказанное Эсмахан. Близкие люди — это не родственники, потому что с сёстрами Шах-султан не очень-то ладила, повелитель с ней был хоть и близок, но он был во власти Хюррем, что для Шах-и-Хубан проблема. Хасеки не подпустит черноволосую султаншу к мужу. Племянники — тоже мимо, никто и никогда её не поддерживал, потому что сыновья Хюррем ещё малы, а Мустафе точно не до неё. С племянницами отношения были, как и с сёстрами. Эсмахан любила матушку, но явно не была близка так, как хотела бы, как требовалось для близких отношений матери и дочери. Нет у неё никаких близких людей, кроме всего одного и единственного человека. Ковш с водой падает на пол, чем вызывает очень сильный удар и неприятный звук, по белому квадрату плитки бежит трещина, точно такая же, какая появляется на сердце у дочери повелителя. Султанша застывает в немом ужасе, осознавая, что ей сказала сестра, сама не ведая, какой посыл вложила в свои слова. «Она не останется одна,» — фраза заставляет передернуться, испытать очередной укол в области души и немедленно закончить водные процедуры. Госпожа спешит так, будто у неё корабль из порта уходит и другой придёт не скоро. — Провидицу мне приведи, — она хватает одну из своих служанок за запястье, сжимая его до хруста и вжимая девушку в каменную стену, процеживая слова сквозь зубы, — Немедленно! И девушка успевает лишь от страха моргнуть, а потом поспешить выполнять приказ, потому что такое настроение ничем хорошим не закончится. Такого дурного настроения не было уже очень давно, что-то произошло, над чем Госпожа точно не властна из-за чего и начинает беситься. А это очень дурной знак, один господь знает, чем это кончится. Обычно, хорошего ждать не приходится.       Колдовство — это грех, который карается, но, как считала Джихан-султан, без греха она в мир иной не уйдёт, поэтому женщину ей доставили уже к вечеру. Дерья точно дала бы за такое по шее, но Дерьи нет, а султанша вольна делать, что считает необходимым. И сейчас она видела острую необходимость в том, чтобы прибегнуть к помощи чёрных сил. — Вам не нужно принимать радикальных мер, Госпожа, — женщина выслушала причины, по которым к ней обратилась особа голубых кровей. Девушка слишком импульсивно вела себя, дергалась и резко разворачивалась, когда металась из стороны в сторону. Её запросы были весьма глобальны и явно были для описываемой ситуации крайней мерой, — У Вас достаточно сил, чтобы справиться самой, я чувствую. Вам нужно помочь, не нужно никаких порч и приворотов. — Помочь? — султанша не очень-то верила в это, потому что ей хотелось всего и сразу, а это было возможно, как казалось, при более сильных приемах. Женщина поспешила достать какую-то книгу, какие-то порошки, после чего принялась объяснять, что и к чему. — Порча может взять не сразу. Каждый имеет определенную ауру и своё энергетическое поле. Ослабите его, проблема сама исчезнет, — колдунья протягивает все то, что планирует оставить дочери падишаха. Губы султанши дрогнули в улыбке от того, как женщина назвала человека проблемой. Нет человека — нет проблемы, всё очень логично. Это её позабавило, после чего ей протянули какую-то тетрадь, которая напоминала дневник на замке, — Вам нужно будет три раза в сутки заполнять особую форму, мысли человека будут забиваться Вами. Он сам придёт, без приворотов.       Строго по инструкции, которую изложила женщина с зелёными глазами, Джихан-султан возится со свечами, обваливая их в странном синем порошке, который отдает каким-то кисловатым запахом. Свечи, которые ей отдала провидица, были совсем не такие, как те, что были в её комнате, служа освещением. Они были меньше по размеру и поставить их к остальным было не так-то просто. Она возится с этими чертовыми свечами дольше, чем даже предполагала, при этом их нужно было заговаривать, особым образом поджигать и правильно расставлять, чтобы ночью, когда человек спит и его энергетика наиболее уязвима, как ей сказали, магические силы делали свое дело. Самым неприятным фактом из всего этого было лишь то, что только время покажет результат, он не будет моментальным и явным. Аналогично было и с книжкой на замке. Неясно, как много мыслей появится и как часто они будут мелькать в голове. Суть данного была проще и пальцы от тетради не красились, как от порошка. Нужно три раза в сутки: утром, днём и вечером писать определённое действие, четко и в настоящем времени, думая, что всё это уже происходит прямо сейчас. Три строки утром, шесть строк днём и девять строк вечером. Как утверждала женщина, все это нужно делать четко по времени, не прерываясь ни на один день и строго по указанному плану. Надеясь на скорый результат, девушка исправно писала в тетрадь, укладывая её под стопку книг около кровати. Не было ни дня, чтобы свечи не были скатаны в синем порошке, который оттирался от пальцев очень плохо, а в комнате, в кромешной тишине не щелкнул замок от тетради, где с завидной частотой исписывались страницы. Она напоминала Хатидже, которая искала могилу своего мужа, и тут можно было убедиться в том, что гены пальцем не задавишь. Госпожа садилась на кровать и прежде чем написать что-то, повторяла одну и ту же фразу о том, что она получит все, что хочет. И первые сдвиги появились, когда во дворце стало известно о том, что Хюррем-султан пропала. Дочь повелителя заметила, что одна из свечей на комоде больше не числится. Сердце ее отца пронзила слишком сильная боль, которая сбивала с ног и не позволяла вздохнуть. Хюррем-султан уехала к сыну с санджак, но Шехзаде её не звал. Госпожа попала в ловушку.