Little dark age

      

Как все мы знаем, если человек становится к тебе равнодушен, ты еще больше к нему тянешься, хотя умом понимаешь, что все рушится.

      В мире нет ничего вечного. И люди, и горы, как известно, рушатся. Только одни по причине глупости и высокомерия, а вторые по закону природы, медленно, но верно разрушается. Очень больно смотреть на то, как рушится то, что ты старательно строил. Ещё больнее, когда рушится то, что ты сам себе надумал. Реальность слишком сурова по отношению к очень нежной природе человеческих иллюзий. Рустем отчаянно пытался свалить в могилу ту, кто так настойчиво портила ему все планы, даже могилу ей лично готов был выкопать, а младшая сестра его жены, как кошка, которая имеет девять жизней, вставала и шла дальше. Как бы он ни пытался, а та всё-таки осталась на своем месте, не сдвигаясь по иерархии выше. Время, как известно, лечит. Раны оно затянуло, оставив на память только шрам. Жизнь шла вперёд, вынуждая шагать следом. Поэтому ничего не оставалось, как подчиняться воле фатализма и жить дальше. Раны стягивались, мысли сменились, жизнь более или менее, но наладилась, позволила встать на ноги. Во дворце ничего не изменилось: уехал Мустафа со своей семьей, в Топкапы вновь образовалось два лагеря и продолжалось противостояние левых и правых, белых и чёрных. Волю Хюррем исполнял Рустем, который во многих взглядах сходился с рыжеволосой Госпожой. Он имел поддержку жены, всячески пытался насолить противоположной стороне и активно вынюхивал слабые стороны противников. На дугой стороне баррикад находилась династия, как принято считать, которая всячески оборонялась от выпадов хорвата и заправляла всеми делами гарема. После своего подъема, который закончился почти смертельным падением, дочь повелителя ещё больше пустила корни в Совете, чего боялся муж Михримах. Рустему там были не рады, но его это нисколько не огорчало. Ему нужно было внести разлад в новоиспеченную семью, которая на семью не сильно походила. Если султанша ещё могла съязвить или как-то ответить хорвату, то её муж предпочитал молчать, изредка выжигая в своем родственнике дыры. Рустема это забавляло. — И всё-таки это очень забавно смотрится, — паше приносило особое удовольствие рассуждать о том, что он наблюдал, — Вместе их можно увидеть только, когда рядом повелитель, а в остальных случаях ничего не поменялось. Каждый сам по себе. Михримах-султан начинали раздражать рассуждения супруга. Она тоже была не прочь позлорадствовать, что у её сестрицы судьба не намного отличается, чем её, но когда об этом говорят изо дня в день — это перебор. — Тебе больше не о чем поговорить? — она раздражённо бросила взгляд на мужа, когда заплетала дочь, — Есть другие темы? Я слышу это каждый божий день, Рустем. — Кто виноват, что я вижу Мерджана каждый день? Ты только вдумайся: он поднялся быстрее меня. Не было ни дальних ссылок, ни каких-то отъездов. Он хорошо пристроился. Как был в столице, так и остался в ней. И ему что-то ещё не нравится, — хорват искренне не понимал, что может быть не так, что может не нравится. Рассуждая со стороны корыстной и меркантильной, Рустем был готов бы свою жену носить на руках за такое стремительное продвижение. Второй зять не был женат на сомнительной женщине, не катался по всей империи, желая скорее возвыситься, да и врагов в Совете не имел. Всё было слишком прекрасно. — Я знаю, что ему не нравится, — Михримах имела примерно то же положение, что и муж её сестры, поэтому прекрасно его понимала. Рустем сел удобнее, желая узнать ответ, который ему, конечно же, не понравится, — Рядом с ним не тот человек. Ни должность, ни статус не помогут. Муж скривился, а сама Госпожа мысленно тяжко вздохнула. Сколько прошло времени, а она так и не свыклась с мыслью, что всю жизнь проведёт около Рустема. Он любил её, она это видела и ощущала, но в ответ дать того же не могла. По крайней мере свои чувства выражала очень редко и не столь сильно. Она к нему больше привязалась, чем любила, поэтому уже была более раскрепощена с супругом, но всё-таки сердце ныло и иногда было невыносимо. — Разве ты не помнишь, как он выгораживал Шах-султан? — закончив заплетать дочь, Госпожа отпустила Хюмашах играть. Хорват задумался, припоминая определенный момент, ибо был непосредственным свидетелем. — Шах-султан, — протянув данное имя, он почему-то засмеялся. Как он мог сам не догадаться о том, что есть она. Потерев лоб, он вдруг понял, что это не просто слабое место. Это то, что настолько разнесет неокрепший брак, что ничего самому делать не придётся.        С тех пор, как сестра повелителя покинула столицу, прошло достаточно времени, чтобы отойти от столь болезненного поражения. Она планировала осуществить свой план, но произошла одна заминка, потом другая, а потом двигаться куда-то желания не было, её устраивало то, что теперь имелось. Всё было тихо и мирно, пока её не ошарашили новостью о том, что её Эсмахан в некоторой связи с Мехметом. И всё бы ничего, если бы это был не сын Хюррем. Госпожа всячески старалась прекратить общение, но после отступила от столь категоричной позиции. Ей не хотелось, чтобы её дочь повторила её же судьбу, поэтому Шах-султан не стала противиться тому, что дочь привязалась к Шехзаде. И милое общение плавно переросло в отношения, которым не мешали ни сестры, ни матери, ни кто-либо ещё. Мехмет управлял Манисой, а Эсмахан счастливо жила, пристроившись под боком, оказывая необходимую поддержку. Всё было чудесно, пока дочь не явилась с новостью весьма неоднозначной. Она часто навещала мать, покидая санджак, постоянно звала её жить с ними, но по понятным причинам Шах-султан отказывалась, выставляя свою позицию так, что она просто не хочет мешать молодым людям. — Ты уже слышала? Слышала? — с порога звонкий голос дочери заставил озадачиться, — В столице сразу две свадьбы! Мама, представляешь? — Сразу две? Баязид и Селим женятся? — на ум пришли именно эти двое, которые вечно не ладили. Но Эсмахан-султан только засмеялась, отрицательно качая головой, — Нет, мама. Они ещё малы. Мустафа написал Мехмету. Свадьбы у него и Джихан. Представляешь? Дочь слишком хорошо относилась к тем, с кем у её матери некоторые «не лады», если это так можно назвать. Но Госпожа сделал вид, что рада, хотя ей не было дела до племянников. Девушка продолжала щебетать, воображая, что такое двойное мероприятие — это, конечно, мощно и наверняка незабываемо. — И знаешь, он женится на Дерьи. Я всегда знала, что они не просто так друг на друга смотрят, но! Мама. Не поверишь, кто станет мужем Джихан, — книгу приходится отложить, потому что Эсмахан садится рядом, лучезарно улыбаясь. Не хотелось портить ей настроение. — Даже боюсь предположить, — женщина вынужденно натягивает слабую улыбку. Не то, что бы ей не было интересно, просто упоминание хоть об одной из племянниц как-то неприятно отдавало внутри. Эти девочки кого угодно за пояс заткнут, будут похлеще любого мальчика. Поэтому одинаково опасны и неприятны. Но Эсмахан-султан поразительно хорошо относилась к младшей дочери своего дяди, поэтому с некоторым восторгом отзывалась о свадьбе. Впрочем, ничего дурного ни Джихан, ни Эсмахан друг другу не сделали, они разошлись на положительных нотах и приятных воспоминаниях. Втягивать дочь в свои разборки с родственниками Шах-султан не стала. Мало ли, как для неё жизнь обернется. Поэтому она с искусственным интересом продолжила слушать дочь. — Ты не поверишь. Но это Мерджан. Представляешь? Мама, это наш Мерджан, — она была так рада, что не заметила, что в лице её родительница поменялась, причём весьма заметно, — Вот тебе и слухи, а всё-таки всё так, как и говорили, я так рада! Эсмахан и правда была рада, а вот ее мать явно побледнела, не веря своим ушам. Для неё это было, как удар чем-то тяжелым по голове. Радостные вопли дочери уже шли на втором плане, когда в голове крутились слова о свадьбе. У неё моментально опустились руки и теперь было ясно почему её последнее письмо осталось без ответа. Сначала она подумала, что что-то случилось. Его уличили в переписке или же пошло что-то не так и эти письма стали его большой проблемой. Потом возникла мысль, что слишком много работы. А теперь картинка собралась воедино. Он женится и ему уже не до неё. Гвоздями в душу прилетели воспоминания о том, что ещё при Хюррем, когда против неё активно вели борьбу, какие-то слухи по гарему бегали, но это ведь слухи, когда им верила Шах-султан? А теперь эти слухи кажутся не такими уж и бредовыми, стало быть уже тогда какой-то интерес племянница вызывала у её прислужника. И это было совсем не грешно. Если рассуждать логически, то всё очень даже закономерно и хорошо, поскольку, что одна, что вторая дочь повелителя — это его главные сокровища, самые лучшие из невест. Молодая, красивая, совсем не глупая и с амбициями — что ещё нужно? Он определенно будет счастлив. Ей даже стало труднее дышать, от собственных размышлений, но виду она продолжала не показывать. — Это так мило. Д плюс М. Дерья и Мустафа и Джихан и Мердажн, мама… тебе плохо? — энтузиазм мигом спал с лица девушки и она тут же отбросила все свои милые речи, испуганно глядя на родительницу, которой будто сообщили о похоронах, а не о свадьбе. — Мне? Нет-нет, всё хорошо, просто как-то душно, — в комнате и правда было душно, Эсмахан тут же вскочила открывать окно. — Ты расстроилась? — султанша умела скрывать свои эмоции, но тут она не могла закрыться окончательно, потому что-то что-то екнуло внутри, отражаясь на лице. Она расстроилась, но дочери об этом знать совсем необязательно. Ей приходится через силу выдавливать очередную улыбку, чтобы её дочь не переживала и не задавала лишних вопросов. — Как я могу расстраиваться? Свадьба — это ведь хорошо, — хотя, в её случае больше плохо. Эсмахан выбила почву из-под ног этой новостью и покой теперь может только сниться. Было бы, конечно, лучше, если бы дочь уехала, но выпроваживать её тоже никто не станет. Очень хотелось верить в то, что Эсмахан что-то не так поняла, что где-то какая-то ошибка. Но буквально на следующее утро принесли письмо, которое можно было считать приглашением. И это было самое жуткое, что Шах-султан довелось видеть, потому что в этом письме не может быть никаких ошибок, оно аккуратно написано, без единой помарки или смазанной буквы, и заверено султанской печатью. Тут не то, что ошибки быть не может, тут все кристально чисто и понятно.       Никуда не ехать — это самое правильное решение. Поэтому сестра султана пишет ответ сразу, но отправляет спустя несколько дней. Она извиняется за то, что явиться не сможет, прикрываясь недугом Эсмахан. И её решение правильное по той причине, что в столице её не рады видеть, а приглашение формальная любезность, если она не явится, то никто не расстроится. А ей будет несколько больно наблюдать за всем происходящим. Все, что у неё осталось — это письма, которые Госпожа без сожаления жжёт, ибо больше в них надобности нет. Она старалась настроить себя на то, что она искренне рада. Повелитель не просто так отдаёт свою младшую дочь замуж за того, кто у него служит. Вообще это даже очень логичное решение, потому что сама Шах-и-Хубан знала, что Мерджан не дурак и не глупый, видимо, государь тоже это понял, решил как-то поднять его повыше. Все в лучших традициях османского владычества. Мерджан заслуживал большего, Шах это понимала лучше других, но ничего сделать для него не могла, кроме как возвысить в собственном доме. Но дни – это не столица, не главный дворец и за своего бывшего слугу стоило порадоваться. Все складывается для него очень даже хорошо, поэтому она ни капли не сомневалась, что он поднимется, непременно займёт хорошую должность и жизнь его больше никогда будет прежней. Конечно, ей кололо глаза то, что место жены займёт не та личность, с которой можно было бы подружиться, но, возможно, что это даже к лучшему. Шах-султан не смогла бы иметь хорошие отношения с девушкой, которая теперь будет постоянно рядом с ним. Это было её место, это на неё смотрели влюблёнными глазами и она с радостью принимала асе восхищения и все восхваления, повышая собственное эго. А теперь ей остаётся наблюдать со стороны, как у бывшего раба налаживается жизнь, как всю жизнь делал сам Мерджан, глядя на сестру султана. Она бы не хотела вновь появиться в столице, поскольку эта поездка ничего хорошего не даст ей. Да и появись она в столице, кто её примет? Племянницы настроены категорично, Махидевран отстранилась, а Гюльфем с укором на неё смотрела. Посещать свадьбу ради приличия и делать себе же больнее? Идея глупая, поэтому Госпожа отписывает отказ, понимая, что так будет лучше. Она тешит себя, как только можно, но ей неприятно и очень-очень больно, скорее даже завидно. У неё отняли жизнь в столице, так теперь и единственного человека, которому она доверяла и видела около себя. Одна племянница выдворила из Стамбула, другая отобрала последнего человека, которому доверяли. С такими дочерями повелителю и сыновья не нужны.       Об отказе приехать первым узнал Мустафа с матерью. Повелитель несколько расстроился, потому что ни одна его сестра не явится на мероприятие, причём, ни на первое, ни на второе. Но родственники постарались ободрить и убедить его, что это не столь важно, главное, чтобы государь в намеченные дни был доволен и хорошо себя чувствовал. — Очень хорошо, что её не будет. Я бы не хотела, чтобы она была на моей свадьбе, — о разговоре султанша тут же донесла невестке и та очень яро среагировала. — Только не говори сестре. Неизвестно, как она отреагирует, — Махидевран желала оставить данную новость в некоторой тайне, поскольку припоминала, что между племянницами и Шах-султан весьма натяжные отношения. А вот между невесткой и свекровью выстроились очень тёплые и доверительные узы родства, поэтому они довольно много времени проводили вместе и обсуждали какие-то темы, которые могли не поддержать в их окружении. — Я ей, конечно, не скажу. Но не нравится мне все это, — Дерья до последнего пыталась как-то повлиять на то, чтобы свадьба не состоялась. Но все было бесполезно. — Знаешь, мне тоже несколько беспокойно. Мне кажется, что она поторопилась, — Махидевран-султан подобного не могла сказать при сыне или государе. Мустафа в штыки принимал любое осуждение или размышление на тему свадьбы, за что неоднократно отчитывал женщин. Он запрещал даже думать, что его младшая сестра сделала неправильный выбор или поторопилась, поэтому при наследнике обе молчали. Разговор поднялся только после того, как произошла вопиющая ситуация, тогда Дерья была первая, кто открыл рот, не боясь, что за ложные обвинения можно отхватить. — Это он, что тут думать?! Мустафа, неужели и ты слеп?! Он просил тебя отменить свадьбу! — девушка была настроена так категорична, что если бы ей дали разрешение, то она непременно пошла на обидчика с кулаками. — Думай, что говоришь! Этот человек рядом со мной постоянно был! Как бы он что-то сделал, если свадьбу перенесли без предупреждений?! — то, что Дерья столь яростно настроена, Мустафе совсем не нравилось, тем более, что её обвинения были на уровне «он сказал, она попросила». Это никуда не годилось. Нужно было четко выстроенная теория, с доказательствами и свидетелями, чего у девушки, естественно, не было. — Это Рустем, я уверен, — это произнеслось уже утром, когда мысли поулеглись и пыл спал. Девушка лишь усмехнулась, переворачиваясь на другой бок, было слишком рано, чтобы вставать. — Ничего не докажешь, — единственное, что произнесла султанша, планируя проспать ещё пару часов, прежде чем появиться около комнаты раненой. Туда не пускали, заходил один только повелитель, который за ночь поседел и постарел. Лекари все что-то возились, бегали из стороны в сторону, но ничего не говорили. — Жить будет. Шрам останется, жаль до свадьбы уже не заживет, — сын Афифе-хатун своё дело сделал и реанимировать названную племянницу смог, обещая долгих лет жизни. — Главное, что жива. А шрам не самое страшное, — наличие шрама государя вообще не волновало, лишь бы тот не разошёлся, не доставлял боли, а будет и ладно, он ведь не на лице. Хотя, даже если бы и так, то для него ничего бы не изменилось.        Беспочвенное обвинение жены старшему сыну падишаха не нравилось. У Дерьи была очень нездоровая ненависть к данной части родства, которую Мустафа пытался всеми силами как-то унять. В конце концов, это выбор их близкого человека, осознанный (или не очень), но выбор. И его стоило уважать, что Мустафа и делал. У него не было претензий и подозрений, но жена мастерски навела смуту в сознании. — Я тебя не подозреваю, но все же я должен был об этом спросить, — пожалуй, из всей султанской семьи Мустафа был тем, кто вызывал наибольшее уважение, а еще единственным, кто умел разговаривать с обычными людьми, без звёздной болезни и надменности. Спокойно и сдержанно, без обвинений, но с ожиданием честного ответа. — Если бы я планировал убить Джихан-султан, я бы не стал так долго тянуть, откладывая все на последний день, и тем более после проведения обряда, — в общем-то ничего, кроме слов в доказательство и не было, но сама идея этого была абсурдна. Если бы он собирался расстроить свадьбу так радикально, он бы сделал это собственноручно, а не привлекая к этому служанку. Хотя абсурд был не в этом, а в том, что такая потеря слишком сильно била по повелителю, которого ему было приказано защищать. И этот приказ оставался для него по-прежнему в силе, пока он находился во дворце. — Да, но ты ведь не знал, что свадьбу перенесут на неделю раньше, — резонное возражение. Об этом Мерджан совсем не думал, потому что ему по сути было все равно: неделей раньше, неделей позже — это ничего не меняло. Он лишь какое-то время еще смутно надеялся, что вернется Шах-султан, и с ее помощью он как-то избежит этой участи. Но повелитель сообщил, что от Госпожи пришел вежливый отказ, и это убило последнюю надежду, оставив ненужного слугу с неизбежностью. — А кто об этом знал? — покушение не подготовить за один день, тем более такое, для этого нужно было время. Лицо Шехзаде бледнеет, как и утром, он не отвечает, но явно что-то сопоставляет, вновь прокручивая то, что имел до разговора и после. — Рустем. Но мы этого не докажем, — разговор прерывается появлением жены Мустафы и на этом и заканчивается, потому что настало время приветствовать прибывших гостей, что, по счастью, сейчас Мерджана никак не касалось, и он тоже покидает комнату, но направляется совсем в другие покои, намереваясь остаться наедине с собой. Мерджан был бы рад вообще не появляться среди именитых родственников, но новоиспеченная супруга сломала и этот его план. Кажется, она умело ломала все, к чему только могла прикоснуться. По крайней мере принуждать его к тому, чего ему совсем не хотелось, ей удавалось с завидной регулярностью. По счастью, хотя бы все эти семейные посиделки не затягиваются на долгие часы, и он спешит ретироваться вместе с Джихан. За все время нахождения среди гостей, он ни разу не взглянул на нее, предпочитая находиться подле повелителя, а не подле нежеланной жены. Но, когда они оказываются в коридоре, он все же переводит на нее взгляд, и тут же хмурится. — У Вас пятно на платье, видимо, рана снова открылась, — он даже не успевает договорить фразу, потому что султанша оседает на пол и ему едва удается ее подхватить до столкновения с полом, хотя собственное колено ударяется о камень с неприятным хрустом. Ему не остается ничего иного, кроме как подхватить Джихан на руки и, позвав лекаря, вернуть в постель, которую она самовольно покинула. Впрочем это действие уже было довольно привычным: он не одну неделю таскал эту же султаншу на руках, каждый раз выкликая лекаря, когда повелитель приставил его к ней после смерти Хатидже-султан. Но тогда собственная жизнь еще не казалась такой серой и безрадостной. — Вы очень непоследовательны в своих желаниях: сначала настаивали на свадьбе, после обвинили меня в покушении, а теперь стремитесь сделать вдовцом, — он бы предпочел уйти сразу или по крайней мере до того, как эта Госпожа придет в себя, но повелитель попросил его оставаться здесь, пока его дочь не очнется. Подходящей отговорки у Мерджана не нашлось, да и выглядел государь так, что отказать ему было невозможно. — Можно подумать тебя бы эта новость огорчила, — с присущим сарказмом и несколько вымученным взглядом, поскольку боль то затухала, то вновь начинала жечь, тем самым не позволяя полноценно выспаться или просто отлежаться, произносится все то, что сидит в разуме, — Ты тут вообще находишься только по той причине, что попросил отец. Родителя было жалко чисто по человечески. Ей было не стыдно за свой поступок перед другими, сколько перед отцом.       Шрам затягивался, заживал и вскоре остался, как напоминание. Не самое приятное, но всё-таки часть жизни, никуда эти воспоминания не денешь. После нескольких месяцев реабилитации, которые заняла больше времени, чем планировалось, глава гарема на ноги встала и к своим обязанностям вернулась. Из-за того, что на Джихан были определенные обязательства, которые удобнее исполнять непосредственно находясь во дворце, искать дворец для жизни не пришлось. Всех все устраивало, потому что все остались на своих местах. Каких-то масштабных изменений никто не почувствовал, даже кровавая свадьба забылась быстрее, чем планировалось. Но с появлением Рустема некоторые вещи перестали быть доступными. Великий визирь уже не был так волен, как ранее и больше дела не мог свободно выносить. Но это уже и не было так необходимо. Все двигалось в своём необходимом темпе, каждый занимался своим делом. Но столь спокойная жизнь не девала покоя хорвату. Он все пытался раскачать лодку, все что-то проворачивал, вынюхивал. Однако ему помогла жена, которая напомнила о своей родственнице и именно это должно было как-то внести разлад и помочь Рустему насолить его новым родственникам. По традиции сестры и дочери султана повторно выходят замуж, если становятся вдовами и одинокими. Шах-султан порядочное количество времени провела в одиночестве, её стоило повторно выдать замуж. Об этом Рустем внезапно заговорил, когда речь зашла о свадьбе какой-то дочери какого-то бея. — Она уже довольно давно разведена, не кажется ли Вам, что это как-то несправедливо. Хатидже-султан меньше сидела без мужа, — хотя ей стоило дать чуть больше времени для того, чтобы отойти от траура, но об этом Рустем не говорит, не желая поднимать больную тему. Повелитель хмурится, припоминая о сёстрах. Он так до конца и не понял причину отъезда Шах-султан, как-то очень вскользь и одна, и вторая дочь ему об этом сказали, подкрепляя тем, что это было её желание, а о конкретных причинах она не говорила. — Думаю, что мне нужно переговорить с ней лично. Пусть пошлют от меня письмо, — султан соглашается, хоть и не очень соображает, как все устроит. Очередная свадьба, которая вновь будет затратной, хотя только-только отошли от предыдущего коллапса. Прошло чуть больше, чем год и все только-только начали дышать легко, поскольку казна больше не бедствовала. Но, видимо, в ближайшее время налоги вновь возрастут.       Рустем был счастлив. Будто его повысили. Но он был уверен, что непременно так и будет, стоит только потерпеть. Он был уверен, что второй приезд сестры султана наведёт не меньше шороху, чем первый. Тогда пропала глава гарема, которую ищут до сих пор, было бы очень неплохо, если в этот раз тоже кое-кто пропадёт. У Шах-султан была поразительная способность мастерски перенимать себе то, что принадлежит другим. Это можно было назвать какой-то клептоманией, не иначе. Если в прошлый раз она смогла отобрать жизнь своей сестры, со всем её укладом и порядком, то отбить мужа у племянницы получится не хуже. Был лишь один нюанс, который зять повелителя не предусмотрел. Вернее, он предусмотрел, но как-то был уверен, что все будет, как в случае с Хатидже. Рустем не рассчитал, что в дело втягивает далеко не Хатидже. Но что-то ему подсказывало, что всё развернется именно так, как уж некогда было, ибо ситуации очень похожи. И пока чиновник хлопотал над одним делом, его жена не упускала момента упрекнуть его в том, что он занимается пустым делом, а мог бы приложить весь свой энтузиазм к поиску матери. — Чем закончился прошлый раз? Ты своим поступком всколыхнул весь дворец, отец был в ярости, а итог? Свадьба состоялась, а вся власть осталась в прежних руках. Чего ты добился? — Михримах окончательно отступила от идеи вернуть себе гарем и теперь занималась только поиском матушки, прилагая все усилия. Она приняла то, что хозяйкой обратно не станет, но если ей не быть у штурвала, то нужно вернуть былого капитана. — Если бы ты мне тоже хоть немного помогала, то всё было бы менее плачевно, — подобрать иных слов хорват не смог, поэтому сказал так, как есть. За год его любимая жена палец о палец не ударила, чтобы навредить сестре, всё ограничивалось перепалками и не более. Но к ним уже все привыкли и былого воздействия они не оказывали на главу гарема, которая вообще жила какой-то своей жизнью. — Это ты должен мне помогать, Рустем. Или тебе напомнить, благодаря кому ты на мне женат и кто помог тебе подняться? — её вывели слова супруга, поэтому очень уместно было напомнить Рустему кому он обязан, — Если бы не моя мама, то ничего бы у тебя не было! Ты ей всем обязан! А ты начал забывать, что она пропала, ты клялся и божился, что найдёшь её, а что в итоге? Пытаешься как-то испортить жизнь моей сестре, которой ничто не мешает переступать через твои старания и идти дальше! Поведение мужа Госпожу не просто напрягало, а раздражало, он постоянно говорил об одном и том же, проклиная и главу гарема, и то, как та провернула то, что ей было нужно. Михримах было неприятно осознавать, что именно её младшей сестре дали такую волю, но куда больше её беспокоило то, что все как-то смирились с пропажей Хасеки. Сторонников Хюррем в столице больше не было, отец несколько отошёл от горя, хоть и погас, но его окружила другая часть семьи, которая при Хюррем была вне милости. Это напрягало, султаншу должны были найти, чтобы вернуть былой порядок во дворец.       О том, что отец отправил письмо своей сестре, мало кто знал. Об этом как-то не особо распространялись, но данная новость не могла долго быть тайной, хотя ею совсем и не являлась. Просто об этом никто особо и не говорил, хотя зять был готов об этом кричать, но решил, что лучше, если это будет сюрпризом, поэтому и молчал. Всплыло это совершенно случайно, потому что обратились к Гюльфем за очередным расчётом. — Кто-то из сыновей женится? — что-то рассчитывая, женщина всё-таки решила уточнить для кого готовят данное мероприятие. Всё-таки были некоторые моменты, которые отличались от того чья свадьба: дочки или сына. — Повелитель желает выдать свою сестру замуж, — в данной новости паша не видел ничего вопиющего, потому что сестёр было трое, какое ему вообще дело кого собираются окольцевать. С учетом того, что общение уже было стабильным и хорошо налаженным, при наложнице падишаха больше не краснели и не бледнели, но никуда не делась заинтересованность и симпатия. Встречи не были частыми, но всех всё устраивало. — Бейхан-султан? — почему-то это была первая кандидатура, которую могли бы заставить выйти замуж. Всё-таки ссылка у неё была добровольная, а после выходки дочери она и вовсе никак и ни где не фигурировала. Но это не отменяло того, что её обойдут стороной традиции и обычаи. — Он не уточнял, — мужчина разводит руками, продолжая вчитываться в очередной документ, пытаясь что-то еще припомнить, касательно личности, — Письмо отправили в округу Эдирне. Размышления как-то отвлекают от былого занятия и цифры уже не сходятся в единую комбинацию. Гюльфем на время откладывает счётную деятельность, протирая переносицу. Она не припоминает, что кто-то из сестёр султана обосновался в Эдирне, пока до неё не доходит то, что некогда повелитель подарил ей самой некоторые владения вблизи такого же подарка, только тот принадлежал Шах-султан. Она не то, что бы забыла о ней, просто почему-то думала, что Госпожа вернётся в то место, где жила до этого. Но это было не очень разумно, об этом сицилийке даже визирь говорит, который на месте султанши в былую глушь не поехал бы, тем более, что старое имение напоминало бы о том, кто поднял на неё руку. И это очень логично звучит. — Если это так и письмо предназначено для Шах-султан, то близится нечто плохое, — очень хотелось верить, что всё-таки Госпожа вернулась в свой старый дворец и едет кто-то другой, потому что, если повелитель и правда изъявил желание увидеть младшую сестру, которую столь безжалостно изгнали, то на фоне всего, что было — это очень плохая идея. — Что плохого может быть? Или же Вы боитесь, что она навсегда здесь останется? — Касым-паша усмехается, хотя сам ещё не осознаёт, что движется впереди на Топкапы. Ему казалось, что всё не так плохо, как мыслит наложница. — Навсегда она здесь остаться не сможет, хоть гарем больше не управляется Хюррем или её дочерью, помяните моё слово, паша, ей здесь будут не рады, — в этом сомнений не было, Гюльфем-хатун слабо улыбнулась, начиная обдумывать, как бы это донести до дочери повелителя, которая должна об этом знать. Потому что, если эта встреча будет внезапной, то она принесёт очень много бед.        Гостей никто не ждал, за исключением Шах-султан, но об этом знали единицы, поэтому внезапно появившиеся экипажи расценили, как незваных гостей. Мустафа не планировал приезжать, если бы это был кто-то из других сыновей, то об этом непременно знали, Михримах-султан тоже была в отцовском дворце, оставалось лишь гадать. — Мы никого ведь не ждали, — Джихан чертыхается, понимая, что непредвиденный визит отразится на ней, она совсем не готова к гостям. — Никого, — Ханна кивает, у неё была хорошая память, ошибиться девушка никак не могла, поэтому озадаченно смотрела вперёд. Сюрпризы Госпожа не любила, как и не очень жаловала тех, кто не предупреждал о своём визите. Мысленно она уже прокляла тех, кто приехал, но стоило подойти ближе, как проклятья исчезли. Как всегда скромная и несколько стеснительная, но невероятно обаятельная и милая, около лошади стояла Ясмин. — Господь существует, раз послал этот луч света в наш дворец, — султанша ускоряет шаг, чтобы скорее обнять свою подругу, которую она не видела довольно долго, — Тебя замучила совесть и ты всё-таки вернулась, потому что мы даже не попрощались. — Именно так, — девушка ответно улыбнулась, тепло обнимая свою именитую подругу, — Мне бы очень хотелось, чтобы так и было, но привело меня сюда не только это. Держать гостью на пороге не стали и тут же поспешили увести во дворец. Топкапы ни сколько не изменился, но нужно было сказать, что девушка совсем не скучала по этому месту. Была некоторая тоска, но только по редким единицам, которые остались в данном месте и по общению с ними. После того, как ей внезапно предложили уехать из Стамбула, Ясмин долго не думала, а согласилась, потому что это был её последний шанс, чтобы выбиться из змеиного гнезда и уехать с любимым человеком далеко и надолго. Конечно, её грызла совесть, что она без предупреждения и прощания уехала, а ещё ей безумно хотелось присутствовать на свадьбах своих соратниц, но увы. Однако никто не отменял рассказов о том, как изменилась жизнь и сколько всего произошло.       Исходя из рассказа стало ясно, что приехала венецианка уже вместе с мужем, поскольку пришли вести из дворца. Свадьба была очень скромная и тихая, в кругу семьи. Изначально были некоторые трудности на новом месте, потому что все было абсолютно новым и не таким привычным, как во дворце, да и служанок было в три раза меньше, чем Ясмин привыкла. Но всё-таки ей удалось приспособиться. Помимо нового места её не сразу приняли новые люди. — Оказывается до отъезда в Стамбул у него была женщина. Для него ничего серьёзного, увлечение, а она надумала себе невесть чего. Ждала его, отказала всем женихам. В общем, она нам чуть все не испортила, — по виду девушки было ясно, что к подобному жизнь её не готовила. — Но все прошло удачно? — раз свадьба состоялась, то все удачно, но хотелось некоторых подробностей. Для Джихан было не ново, что Бали-бей тот ещё сердцеед, поэтому не удивилась, однако было интересно, как из ситуации вышли. — Да, все обошлось, хвала аллаху. Салиха-хатун из весьма богатой и знатной семьи. Но они не пошли у неё на поводу, не стали вступать в конфликт с родом Малкочоглу. Тем более, что он неоднократно говорил ей выйти замуж и забыть его, — девушка довольно улыбнулась. На словах все было очень даже хорошо, хотя на деле жизнь была менее сладка на вкус: дальняя дорога, абсолютно другой климат и устройство жизни, другие люди, ни единого знакомого лица, так ещё и несостоявшаяся невеста, которая не давала покоя. Со всем этим приходилось справляться одной, потому что не было ни Джихан, ни Гюльфем, ни Нурбахар. Но дочь посла не была из тех, кто принимался реветь при виде трудностей. Мелкими шагами, но она шла к цели зажить счастливой и полноценной жизнью, что у неё вышло, хоть и не так сразу. Если бы не призыв вновь вернуться во дворец. Об этом Ясмин тоже рассказала, поскольку была не рада тому, что её муж ведёт переписку с Михримах. Не то, что бы она ревновала, просто ей было как-то по-своему неприятно. До этого Бали-бей игнорировал любые письма Михримах-султан, а тут внезапно начал не только читать, но и отвечать. Некоторый страх, что дочь повелителя всё-таки разбудила интерес, венецианку пугал. Но ей клялись и божились, целуя руки, что никаких вспышек чувств нет и быть не может, а проигнорировать письмо и прошение было невозможно, ведь без Хюррем-султан страдает повелитель. Поэтому в столицу вновь вернулись, но здесь почти ничего не изменилось. О своей свадьбе глава гарема говорила сухо и очень скомкано, мол, всё хорошо, все были довольны и счастливы, однако о собственном счастье говорить не стала. Ясмин не имела привычки лезть туда, куда не надо, поэтому вопросами не стала докучать и приняла всё, как есть. С дороги она устала, поэтому отправилась в ту комнату, которую когда-то занимала, ей было очень приятно, что её ни кому не отдали и содержали в былом порядке. Без негативных мыслей, девушка зарылась в подушки, надеясь, что этот визит не будет долгим и их не захлестнут былые беды, которые исходили от дворцовых интриг.       Ясмин чётко дала понять, что приехали они по просьбе Михримах, а не повелителя, поэтому игнорировать данное было просто невозможно. Государь принял тепло, узнал о том, что произошло нового, и не стал противиться воле старшей дочери. Он уже и не надеялся, хотя внутри очень сильно переживал пропажу жены. Теперь он понимал Хатидже, которая не нашла сил идти дальше, он бы тоже опустил руки, но у него дети, которым он очень нужен, государство и иная ответственность. Поэтому худо-бедно, но от депрессивного состояния главу государства спасли, дыру в сердце залатали, но она ведь осталась незажившей, это не шрам в боку, который затянулся и на него старались не обращать внимания. И, если на увечье можно было не смотреть, то на того, кто его косвенно нанёс, не обращать внимания было невозможно. Рустем шарился по дворцу чаще, чем Михримах, которая старалась уделять время своему имению. Встречи в коридоре были уже чем-то обыденным, вместо старшей сестры выступал её муж, который не упускал возможности поддеть или поиздеваться. Прошёл год, а Рустем все никак не мог смириться с тем, что все произошло не по его сценарию. — Какая встреча, Вы снова одна и снова в поисках приключений, — хорват ехидно улыбнулся, оценивающе оглядывая свою родственницу. — Приключения на одно место только ты себе ищешь, не стоит всех с собой сравнивать, — ему так же лицемерно улыбнулись, надеясь, что встреча будет не долгой. — Ваша дерзость и надменность обязательно обернётся Вам же боком, Госпожа. Так сказать, прилетит бумерангом за все хорошее, — сложив руки за спиной, он сделал шаг в сторону, планируя ретироваться куда-то в сторону, — Как Ваш муж? С Вами я его никогда не наблюдаю, все прячет чувства о которых Вы говорите? Или, правильнее сказать, мечтаете? Как правило, все их стычки сводились к одной теме, которую вообще-то лучше не поднимать, но Рустем сам задевал то, что не следует, стараясь высмеять и побольнее ударить султаншу в самую душу. Они имели одинаковые роли, находясь в паре с теми, кто их не сильно жаловал. — В отличие от тебя он работает, а не шарахается по дворцу. Возможно, в этом различие, что кто-то занимается своим делом и получает за это вознаграждение, а кто-то, — пашу смерили презрительным взглядом, — Кто-то просто Рустем-паша, который не знает, куда себя деть. Султанша фыркнула, желая на этой ноте разойтись, но муж её сестры хотел что-то ответить, как-то отыграться. Джихан не желала продолжать диалог, поэтому лучшим способом было заткнуть зятя, прежде чем тот открыл бы рот. — Я настоятельно рекомендую следить за своей семьей и личной жизнью, иначе кто знает, что может произойти, — девушка слегка наклонилась к своему собеседнику, прожигая скользкую личность голубыми глазами насквозь, — Твоя жена в тебе настолько разочаровалась, что на поиски своей матери подключила того, кто некогда владел её сердцем. Сказанное моментально отразилось на лице чиновника и он слегка свёл брови вместе, не очень веря в то, что произнесли. Он желал бы переспросить, но его оглядели с головы до ног и пошагали дальше. Такого унижения он не ожидал. Конечно, Рустем мог бы ответить тем же, но воздержался, вовремя прикусив язык, поскольку ему очень хотелось, чтобы приезд Шах-султан был внезапным. Причём для обоих.       Не очень долго соображая, Рустем помчался искать жену, желая убедиться, что слова ядовитой змеи правда или неправда. Лучше, конечно, второе, но он совсем не удивится, если застанет Михримах с тем, кого всем сердцем не жалует. Переспросив всех слуг, ему всё-таки удаётся узнать, что Госпожа где-то в саду. Так оно и выходит, Михримах он находит среди роз, но не одну. — Чтоб тебе пусто было, — чертыхаясь, паша двигается четко по курсу, в нем так все и закишело, стоило увидеть жену не одну. Мысленно не уже проклял острую на язык и всеведущую главу гарема, которая специально развела хорвата на ревность. Его так и передернуло от одного только вида столь милой беседы, стремительно ускоряясь, паша поспешил пересечь небольшое расстояние и уже в паре метров окликнул воина. С очень недовольным и разъяренным видом Рустем подошёл и вклинился между женой и своим негласным соперником. Между ними было достаточное расстояние, почтительное, скажем так. Никаких непристойных вещей и слов Бали-бей не позволял себе никогда и точно также было и сейчас, однако вид Рустема был таким, будто он застал жену на измене. — Паша, а мы вот с Бали-беем как раз говорим о делах, — Михримах ничего зазорного в разговоре не видела, но видела в каком состоянии подошёл муж. Её это напрягло, поскольку ничего хорошего ждать не придётся, ей было известно, что Рустем, мягко говоря, недолюбливает Малкочоглу, поэтому данное поведение было легко объяснимо, хоть и не очень приятно демонстрировано. Но Госпожу никто не слушал, хорват пожирал глазами соперника, еле сдерживаясь, чтобы не приложить руку к его лицу. — Я велел тебе держаться от нас подальше, — слова выходят очень скрипучими, мерзкими, потому что голос от природы у зятя падишаха такой сам по себе, ужасно неприятный, — Но то и дело натыкаюсь на тебя. Почему? Бали-бей своего недовольства не хотел показывать, хотя на лице что-то подобное отразилось. Он тактично делает шаг в сторону, чтобы поклониться султанше и уйти. Так и выходит, только уйти далеко ему не дают. Рустем буквально провоцировал на конфликт и всем своим видом покалывал, что ему ничего не страшно. — Отвечай, когда спрашиваю, — дерзость этого человека уже не просто подбешивала, а бесила в полной мере, поэтому на его слова очень резко проворачиваются, одаривая тяжелым взглядом. С Рустемом у соратника Ибрагима были очень давние неприятные отношения, которые с каждым годом становились только хуже. — Я доверенное лицо повелителя. Я, кажется, держусь уважительно с Вами. И Вы соблюдайте должное почтение, — Бали-бей говорил все очень спокойно, но требовательно. Михримах судорожно соображала, как ей утихомирить мужа, который очень не к месту явился и вёл себя слишком вольно. Но это был не потолок, Рустем с усмешкой принял все сказанное, продолжая выпускать свои ядовитые пары. — Ты пьяница и волокита. А я не уважаю таких, кто бы они ни были, — хорват говорил четко, выделяя те слова, которые должны были задеть. И у него вышло всколыхнуть все внутри воина, который уже замахнулся и был готов дать по лицу, но Рустему стоило благодарить Луноликую Госпожу, которая моментально среагировала и выпустила свою ладонь вперёд, тем самым сдерживая бея.       За подобным было интересно наблюдать, но никак не быть в гуще такого события. Джихан была собой очень довольна, потому что ей не только удалось испортить настроение Рустему, но и внести раздор между ним и Михримах. Эту выходку она ему вряд ли простит. Поэтому за столь интересным инцидентном смотрели со ступеней дворца, которые вели в сад. Гулять среди цветов султанша не собиралась, но такое пропустить подобное зрелище — не могла. Было даже интересно: кто кому по лицу скатает первым и чем все закончится. — Любуетесь своим очередным творением? — едва уловимая победоносная улыбка на губах Джихан-султан говорила сама за себя, и Мерджан уже знал, что она означает, а то, что он наблюдал, проследив за взглядом султанши, объясняло, чему именно она радуется. Впрочем, ее радости он нисколько не разделял, относясь ко всему подобному с абсолютным равнодушием. Для отдельной личности это было и правда творение. Такой картины она ещё не наблюдала, поэтому с некоторым азартом смотрела прямо, прекрасно зная, что подошли со спины. К последнему уже даже привыкли, хотя первое время дергались. — Друзья делают нашу жизнь лучше, а враги — интереснее, — усмешка вышла явной, впрочем, скрывать свой интерес она не планировала, — Не мне же одной страдать. Рустем слишком много говорил в последнее время, возможно, что теперь его заставят молчать. Или хотя бы заткнут на время. Последнее было правдой, поскольку стычек было достаточно за неделю, как и его язвительных замечаний при повелителе, поэтому укоротить язык лучше чужими руками, что, видимо, сейчас и сделают. Пока Михримах металась от одного к другому, её муж разжигал костёр, подливая масла в огонь своими словами. Драки не было, но очень хотелось, чтобы она была. Как и говорил Мустафа, после его отъезда сторонник пропавшей султанши перекинулся на новое лицо. Высокими моральными принципами он не обладал, поэтому был готов топить в рабочих моментах своего нового родственника, а не помогать, но не получалось. Поэтому с какой-то стороны, данная картина — это месть за те палки в колёсах, что удалось засунуть, потому что всеми силами старались от пакостей хорвата избавиться ещё на ранних этапах. — Ваша жизнь, должно быть, невероятно интересна, — это произносится спокойно и очень буднично. Врагов у Джихан хватало. Стоит даже вспомнить историю с покушением. Подозревать можно было абсолютно любого, у каждого нашелся бы мотив, даже у горячо любимого брата султанши, у которого был повод мстить за наложницу и нерожденного ребенка. Мотив был и у его жены и даже у матери наследника престола тоже можно было бы найти обиды, достойные повода. Даже у повелителя мог найтись не один повод пожелать устранить ту, что превозносит себя до его уровня, недвусмысленно влезая в государственные дела, тесня власть падишаха. При пристальном рассмотрении повода не находилось только у Гюльфем. У остальных причин было в изобилии. В этом, пожалуй, дочь султана переплюнула даже покойного Ибрагима. — Боюсь, я в очередной раз испорчу Вам веселье. Мне нужен Бали-бей, — он за этим сюда и пришел, султан хотел немедленно переговорить с Малкочаглу, а заставлять ждать Мерджан не любил. На слова оборачиваются, одаривая недовольным взглядом. Вообще разговор с собственным мужем чаще всего выстраивался в той же манере, что с мужем сестры, однако воспринимался несколько легче и чуть проще. — Вечно ты вовремя, — она чертыхается, потому что их будто услышали и оставили неприятную компанию. Михримах принялась отчитывать мужа, а тот был рад, что он вновь избежал драки, но вывел из себя. Веселье кончилось. — Зачем он тебе? — пока пересекали расстояние, Джихан всё-таки желала понять к чему такая срочность. Хотя, причина была вполне предсказуема, раз Малкочоглу вернулся по просьбе Михримах. Если обстоятельство было в том, чтобы возобновить поиски той, о ком уже забыли, то это было не очень хорошо. И это тут же прилетало в голову не самыми приятными мыслями. Если Хюррем вернётся, то вся жизнь пойдёт наперекосяк. Поэтому вернуться она не должна. Спина непроизвольно выпрямилась, глаза забегали, а пальцы захрустели. — Она не должна вернуться, — это вырывается само собой, совсем случайно, но мысли вслух были очень к месту, по крайней мере, они не были фальшивыми и отражали внутреннее состояние, которое взбудоражили. От одной мысли, что Хюррем вернётся, внутри все перевернулось. Сказанное не нравится, а от мысли, что все вернётся в былое русло, передёргивает. Настроение в один миг меняется и от радости уже ничего не остаётся, будущее резко омрачает. — Ты представляешь, что будет, если она вернётся?! — нынешняя глава гарема уже предполагала, что будет, поэтому столь яростно отреагировала, — Ты представляешь, что нас ждет?! Тут было правильнее сказать, что её, но не было сомнений, что Хюррем непременно возьмётся и за остальных. В конце концов, Мерджан был причастен к её пропаже, поэтому глупо полагать, что его не тронут. Но больше истерия проявлялась по отношению к тому, что отберут то, с чем расставаться не хотели и что получали огромным трудом. Невозмутимость собеседника раздражала, а сама ситуация заставляла не просто нервничать, а кипеть от подступающей ярости. — Меня ничего нового, а Вас — большие потери, — его возможное возвращение Хюррем не радовало, но и не пугало, оно его в принципе никак и не касалось. Огорчало, что ее исчезновение было одной из целей Шах-султан, достигнутых, хоть и своеобразными путями, и если Хасеки вернётся, то усилия Госпожи были потрачены напрасно. И хотя, она всем доказывала, что ничего не знала, султанше были известны определённые моменты. — Но у Вас ещё есть время воспользоваться своим влиянием и убедить Бали-бея ничего не делать, — его губ касается лёгкое подобие улыбки, но смотрит он только вперед, на приближающуюся фигуру, ни разу не взглянув на жену. У Джихан было очень четкое понятие о том, что муж и жена, как некогда выразился Рустем, это одна Сатана. Однако не в данном случае. Упёртость, иначе это было не назвать, которую демонстрировали всё то время, что длился брак, воспринимали в штыки. Заодно они не были, хотя была какая-то очень сильная уверенность, что Мерджан встанет на её сторону, иначе у него просто не было выбора. Но он поступил весьма коварно, как казалось со стороны: выбрал нейтралитет, повторяя, что исполняет интересы повелителя. Это раздражало. — Мы вернёмся к этому разговору, — бросается это в сторону, дабы не привлечь ненужного внимания. Доверенное лицо родителя встречают привычной лицемерной улыбкой, ради приличия узнают, как у него дела, после чего с мужским коллективом прощаются, ибо исчезают к себе. Никакого влияния на Бали-бея она не имела, поэтому пытаться к нему подступиться — это провал, он тут же смекнёт что к чему и припишет обвинение. Это было совсем лишнее, поэтому стоило продумать план получше. Помешать столь сильному человеку совсем нереально. Варианты перебирались, карты не складывались, а к разговору так и не вернулись. Все мысли были заняты только одной больной темой, поэтому на что-то другое совсем не отвлекались. Но все это до поры, до времени. Рустем считал дни, когда на пороге явится некогда изгнанная родственница. Михримах эта идея не нравилась, но она старалась об этом не размышлять, думая только о своей родительнице.        С учётом того, как данную новость держали в тайне, хотя тайной это совсем не было, желаемого эффекта хорват добился. Поскольку наблюдал с балкона своего тестя, как у его родственницы все рухнуло из рук, разбиваясь о плитку на балконе, когда ей доложили кто приехал. Это было именно то, чего он ждал долгие дни и наконец-то дождался, наблюдая, как теперь все свернулось внутри женского тела, как вместе с посудой разрушился былой покой. То, что младшая дочь повелителя будет рвать и метать — это именно то, что он предвидел, поэтому через считанные секунды к государю явились с весьма взволнованным видом. И тот, как примерный семьянин, подтвердил слова и объявил, что ждёт на ужин, так сказать, семейный, чтобы, как ранее всем вместе собраться, ибо давно подобного не было. — Какая Вы бледная. Неужели так омрачил приезд любимой родственницы? — довольный тем, что видит, Рустем не упустил возможности поиздеваться. Стоило переступить порог покоев падишаха, как он тут же обернулся, наблюдая, как коридор делает женскую фигуру ещё меньше, чем та была на самом деле. — Тебе эта выходка с рук не сойдёт, это снова ты мутишь воду, ты за это поплатишься, — угроза была, может быть, и весомой, но от хорвата последовала усмешка. Ему совсем нечего бояться, ибо теперь все внимание будет переключено на более важную тему, которая явно острее. — Вы бы не обо мне пеклись, а о том, что Шах-султан, прежде чем направиться к повелителю, зашла ещё в одно место, — в том, что эта была правда, никто не сомневался. И, пожалуй, именно это начало выжигать все внутри. Рустем был настолько занят злорадством, что не заметил, как в его сторону замахнулись. Бали-бей сдержался и не смог его ударить, за него это сделала разъяренная дочь повелителя, которая дала звонкую пощёчину и вихрем помчалась прочь. Она знала, где застанет и одну, и вторую личность. Отдавала себе отчёт в том, что сейчас увидит. И было бы лучше, если бы Джихан-султан развернулась и ушла к себе, но она намеренно игнорировала такой позыв, который притуплялся нахлынувшей волной ревности и злости.       Возвращаться в то место, которое ментально тебя разрушило — это не очень хорошо. И сюда бы Шах-султан ни за что бы не вернулась, но её вынуждали. Отказать повелителю невозможно, поэтому она насильственным образом прибыла туда, куда не очень хотела. Ей о причине не сообщили, но добра от этого места ждать не стоило. Когда она уезжала, то ей было не так больно, как в тот момент, когда Шах-султан услышала о том, что в столице разом две свадьбы. На Эсмахан было очень грешно злиться, поскольку она так была рада и за родственников, и за того, кто был при её матери столько лет. При дочери Шах держалась и делала вид, что тоже очень рада, хотя никакой радости не было и в помине. Все, что она могла — это теперь издали наблюдать за всем, что происходит в столице. Зачем её позвал повелитель — пока непонятно. Проигнорировать единственного человека, которого она некогда ценила, она не могла, поскольку Мерджан довольно долго и качественно выполнял её прихоти. Было ощущение некоторой ненужности, потому что теперь все совсем иначе в жизни, но её приняли и это было очень хорошим знаком. Поэтому Госпожа переступает порог, надеясь, что в глазах не увидит безразличия или недоброжелательности. И она этого не видит, что заставляет её слабо улыбнуться, отпуская камень с души. — Я не могла не навестить тебя, — почему-то было очень четкое ощущение, что именно здесь, если с порога не будет негатива, будет единственное место, где ей будут искренне рады. Когда Мерджану сообщают о том, что к нему Шах-султан, он кивает, не задумываясь, потому что визитеры у него были редки, и смысла отказывать никогда не было, а та единственная личность, которую он и рад был бы не видеть, являлась всегда без стука и предупреждения. Лишь когда служанка выходит, чтобы пригласить гостью, до него, наконец, доходит, что он только что услышал, и он оборачивается к двери резко, все еще не веря в то, что не ослышался. Но глаза не лгут ему, и сердце пропускает несколько ударов, когда он встречается Госпожой взглядом. Он ждал ее так долго, изо дня в день, мечтая, что она вернется, войдет, как сейчас, и все вернется на круги своя: его отправят в Конью или в Старый дворец и утомительная столица останется в прошлом. На свое последнее письмо он ответа так и не получил, как и на последующее, хотя продолжал терпеливо ждать, пока к нему не пришло осознание, что ждать ему нечего, и его мечтам вернуться вновь к ней на службу сбыться не суждено. Потом он надеялся, хотя скорее цеплялся за эту последнюю отчаянную надежду, что она приедет, когда вернется повелитель, и придумает что-то, что избавит его от нежелательной участи служить в Топкапы, а после и от ненавистной свадьбы. Ведь она всегда находила выход, но она не приехала, окончательно подводя черту, отдаляя его от себя. Он был ей больше не нужен, потерял свою актуальность, как тот же муж, который стал неугоден, когда начал проявлять самостоятельность. С тех пор единственное, чего Мерджан боялся, что однажды она все же приедет во дворец, и они встретятся. Это снилось ему в страшных снах, потому что он понятия не имел, как посмотрит ей в глаза. Отчего-то он чувствовал себя перед ней безмерно виноватым, хотя все еще старался исполнить её последний приказ, защищая повелителя по мере сил и возможностей, стараясь беречь его покой. — Госпожа, — он бледнеет и, совершенно не отдавая себе в этом отчета, опускается перед ней на колени, склоняя голову, словно ничего не изменилось, словно он по-прежнему ее слуга, хотя она лишила его этой чести. И благо, что она пришла к нему, а не он встретил ее где-то в коридоре, где подобное поставило бы ее в очень неудобное положение. — Я тебя поздравляю, ты добился всего того, чего был достоин, — ей было приятно, что она видит, хоть больше не слугой, что несколько коробило, но главное, что жив и здоров. Шах-султан было не очень радостно видеть то, как Мерджан возрос и слышать, что государь с ним в очень неплохих отношениях, поскольку он больше не являлся тем, кем был при ней. Она опасалась, что он может стать как Рустем, Коробило и то, что он теперь женат, да ещё и на своеобразной особе. Но, видимо, некоторые слухи совсем не были слухами. Даже Эсмахан подтвердила, что между собой сестры частенько задевали друг друга, а как итог: каждая вышла замуж за того, кого хотела и кем поддевала. И нужно было порадоваться. Но счастья в глазах напротив Госпожа почему-то не видит, а потом она теряется, потому что ожидала несколько иного приёма. Ожидала, что Мерджан счастлив, доволен всем тем, чего добился, что он расскажет о том, чем живет и как у него все хорошо. Её речь была заточена на поздравления, которых она не успела в полной мере произнести, но оно и хорошо, потому что как таковой искренности в них и не было. И теперь уже надо было, что-то думать, потому что атмосфера царила не самая радужная. — Ты больше не в рядах обычной прислуги, ты теперь зять нашего повелителя, — ей льстило, что он все ещё так высоко ценит, что считает себя обязанным ей, но это уже противоречило его статусу. Было приятно, что её не забыли, но не хотелось, чтобы кто-то вошёл и узрел такую картину.       Он едва ли слышит то, что она говорит, но реагирует неизменно на слова о том, чего бы хотелось, поэтому поднимается на ноги. Это действительно с его стороны было не очень уместно, но все произошло само собой, он был слишком не готов к этой встрече, и теперь не находил слов. Он слушает ее, не произнося ни слова, не в силах отвести от нее взгляд, потому что ему все ещё кажется, что перед ним видение. Женская фигура в темном платье ни капли не изменилась с последней встречи, хоть Мерджан и пытался разглядеть в ней какие-то изменения, но их не было. Он смотрел на неё слишком открыто, стараясь уловить хоть что-то новое. Но все это лишь напоминает ему особенно остро о том, что он потерял, заставляя бледнеть ещё больше. Больше он не видел Госпожу и жил другой жизнью, самостоятельной и свободной, о которой ничего не знал. — Я очень рад Вас видеть, — слова даются ему с трудом, но они искренни, он действительно этому очень рад, при всех собственных страхах, он все же только и жил надеждой, что когда-нибудь снова ее увидит, пусть даже издалека. — Я тоже очень рада тебя видеть, — надо было как-то разрядить обстановку, как-то что-то такое сказать, что заставило бы хоть немного улыбнуться. Но она совсем не знала о чем можно говорить, а о чем не стоит, потому что не была осведомлена о былой жизни в данном месте и с первого же шага отправилась именно сюда, а не разведывать обстановку. Поздравления должного результата не принесли, на них вообще никакого внимания не обратили, будто ничего и не было. Или же об этом не желали вспоминать. Но и об этом не спрашивают. У неё была масса вопросов, в том числе и о том, как так вышло, что в жены отдали последнюю завидную невесту империи, но, по всей видимости, говорить на эту тему бывший слуга был не готов, а Шах не могла наставить. Она уважала Мерджана, поэтому одернула себя от такого действия, понимая, что лучше не наставить, скажет сам. — Надеюсь, что у тебя все хорошо? — вопрос вырывается сам по себе. Всё-таки внешность могла быть обманчивой, поэтому Госпоже подумалось, что он просто устал, поэтому все так не очень радостно. Ей, в принципе, хотелось, чтобы у него все было замечательно, хотя бы по той причине, что абсолютно все было заслужено, начиная, с повышений и заканчивая тем, что теперь он был занятым человеком. Все было логично и закономерно, оставалось понадеяться, что усталость взяла верх, а во всем остальном былой и присущий ему порядок и он непременно скажет, что так и есть, просто работа изматывает. Тем более, что тут совсем не та работа, к которой он привык. И именно это очень изматывало зятя падишаха. Он привык к одному, а теперь был вынужден жить иначе. Он несколько тяжело выдыхает, поднимая взгляд на собеседницу и встречаясь с ней глазами. Для него это было важно, он боялся, что она даже не взглянет на него или, что ещё хуже, посмотрит с презрением, но в ее глазах он не узрел, к счастью. На вопрос ему бы стоило сказать, что все замечательно, но он никогда ей не лгал, и не собирался начинать этого делать, поэтому старался подобрать осторожные слова, но их прерывают распахнувшиеся двери, и ему не нужно ни переводить взгляд, ни слышать голос, чтобы знать, кто явился. И, как это ни странно, за это второй раз в жизни он был благодарен Джихан. Он чувствовал, как у него начинает кружится голова, и как невыносимо душно стало в комнате, и нежданное появление жены позволит ему перевести дух и прийти в себя после этой встречи.       В своём визите сама Шах-султан ничего дурного не видела, поскольку ей казалось вполне естественным то, что она зайдёт к тому человеку, с которым связана была вся её жизнь. Как бы ей ни было больно признавать, но более власти над ним она не имела, поэтому могла лишь со стороны радоваться достижениям и успехам. О том, что брак фиктивный, Госпожа, конечно, размышляла, но вообще-то это не её дело, обсуждать это она не стала бы, воля повелителя и тут ничего попишешь. Поэтому она с благими намерениями пошла сначала к Мерджану, испытывая очень скрипучее чувство досады, зависти и едва уловимой обиды, что он пошёл стремительно вверх, но больше не принадлежит ей. Она очень боялась, что её не примут, не захотят видеть, потому что Шах-султан — это отголосок прошлого, которое необходимо забыть, чтобы двигаться дальше. И по такой логике, по которой она рассуждала, её некогда единственное доверенное лицо предпочло перевернуть страницу и идти вперёд. Она не обижалась, что на последнее письмо не ответили и очень надеялась, что на неё тоже обид не держат, а новая жизнь полна всего самого прекрасного. Впрочем, обо всем этом Шах-султан начала говорить, изредка виновато улыбаясь. Но договорить ей не дали, потому что без стука и предупреждения дверь разве, что не вынесли. И данная картина ещё больше заставила стиснуть зубы, чтобы не разойтись от ярости. Неизменно тёмная и невысокая фигура зашла весьма вольно, втягивая щёки при виде сложившейся пары. — Вас ждёт повелитель, — это было единственное, что Джихан удаётся произнести, сверля пару глазами. Она сама не понимает, как ей удаётся произнести это спокойно, хоть и достаточно требовательно. С появлением третьего лица в помещении воцарилось напряжение, что казалось, если чиркнуть спичкой, то все разлетится в пух и прах. И это ощущение заставляет невольно задуматься о том, что вообще происходит. Заставлять ждать государя — не очень благородно, хоть и хотелось договорить обо всем, что копилось уже долгое время. Хотелось возразить, но Шах-султан кивает, понимая, что лучше решить все дела с братом прямо сейчас, в конце концов, она не уезжает завтра и время у них есть. Да и как-то некрасиво получается, ведь к Мерджану зашла жена, стоило оставить их наедине. — Я зайду позже, — безобидная фраза бросается на прощание, но сносит крышу младшей из монарших особ моментально, что та бледнеет ещё больше, едва сдерживая свои эмоции, сжимая собственные ладони в кулаки, что костяшки можно разглядеть. Он лишь провожает взглядом Госпожу, все ещё неровно дыша, чувствуя странный озноб и ком в горле после того, как она исчезает из поля его зрения за закрывающимися дверьми. Он слишком привык к службе, которая была в её доме, в её присутствии, что распрощаться с этим невозможно.       Рустем был лишён того, чтобы наблюдать за сценой ревности, но он был уверен, что всё будет намного хуже, чем в его случае. Причём во много раз. И он не ошибся, потому что с таким вообще очень трудно ошибиться, тем более, если видел с каким видом направлялись в назначенное место. Было даже не обидно за то, что отхватил по лицу. — Что это было? — вопрос выходит с огромным трудом, потому что очень хотелось заверещать от негодования. От ревности и ненависти лицо стремительно бледнело. Она прекрасно видела то, как он смотрит и в какую сторону. Пожалуй, Джихан даже могла бы понять, что он сейчас чувствует, из-за чего вопрос сам по себе можно было отмести. Но она намеренно задаёт его, хотя бы для того, чтобы на неё просто посмотрели. А глаза, как известно — это зеркало души, поэтому там будет видно все и даже больше. И, на самом деле, ей не хотелось бы видеть там все то, что находится. Потому что все, что она увидит в очередной раз сильно ранит и придётся снова глотать обиду, о которой ей говорили все, ещё свыше года назад, но дочь повелителя не послушала. Правильнее всего, было бы оставить эти попытки выяснить отношения и разойтись, распахнуть настежь окно и хотя бы отдышаться. Но такой роскоши дочь повелителя своего мужа лишает, поэтому он лишь пытается выровнять дыхание и вернуть себе самообладание, поскольку впереди не самый понятный вопрос, поэтому он переводит на жену недоумевающий взгляд, пытаясь уловить, что её посетило на этот раз. — Вы о чем? — возможно, она уверена, что он был в курсе приезда Шах-султан, и теперь негодует, что он ей об этом не сообщил. Но, во-первых, с чего бы ему быть в курсе, а во-вторых, он в принципе давно ей ничего не сообщал и это вроде как уже было ожидаемо. — Ты ещё спрашиваешь?! — вылетает слишком громко, даже громче чем ожидалось, — Почему она явилась к тебе первым делом?! Если ты знал, что она явится, то почему не сказал?! Что это за встречи?! Конечно, прибывшую, хоть и совсем нежеланную гостью встретят надлежащим образом, проводят и выделят все, как полагается, со всеми удобствами. И злость можно было прировнять к тому, что неожиданный приезд поставил в неудобное положение, всё-таки глава гарема всем этим занимается. Но, если бы только это. Больше коробило то что, что помчались первым делом не к родителю, а конкретно сюда. А султанская дочь слишком много видела и слышала, чтобы проигнорировать подобное. В женском теле взыграла обида. Обычная классическая обида, когда при всех твоих достижениях на тебя не смотрят, какой бы замечательной ты ни была. И при всей той завидности, знатности и прочем, счастья нет, как бы его ни пытались выдать на людях, кивая заботливому отцу на то, что все очень хорошо, очень здорово и они счастливы, но не особо показывают это, ибо счастье любит тишину. Смириться с тем, что все идёт не по тому сценарию, который был изначально заложен в голове, очень трудно. Фраза о том, что стерпится — слюбится, уже не кажется столь правдивой. И Джихан старательно оправдывает это тем, что прошёл всего ничего — год, но это не год, а какая-то адская неделя. Мерджану было не вполне понятно негодование жены. Она в принципе не отличалась приятным нравом, но он не понимал, что именно ее выводит из себя, потому что мысли о возможной ревности к нему просто не приходили по ряду причин. Брак по-прежнему оставался и был формальностью. А то, что Мерджан чувствовал к Шах-султан – это такая глупость, которую себе только можно было придумать в жутком бреду. Но даже если бы так оно и было, то оставалось лишь его чувствами, которые он продолжал бы отрицать даже перед самим собой, гоня прочь от себя все размышления о том, почему он до сих пор так болезненно воспринимал любые упоминания о ней. Между ним и Шах-султан просто по умолчанию никогда и ничего не могло бы быть, и он даже подобной мысли к себе не допускал, поэтому и о том, что эта встреча может быть воспринята как-то не так, он до сих пор не думал. Он мог сказать о том, что Госпожа помнит о тех, кто ей верно служил, поэтому и пришла к нему, но для этой султанши слова ничего бы не значили, как считал он сам. Кроме того, он не был в курсе, что она в первую очередь отправилась к нему, должно быть, повелитель на тот момент ещё был занят, поэтому Шах-султан отправилась к нему. — Я не знал, что она приезжает, — на удивление голос звучит ровно и спокойно, — Странно, что не знали и Вы. Повелитель не счёл нужным сообщить о прибытии гостьи главе гарема. Очевидно, именно это и является причиной этого повышенного тона? Этот ответ пришел к нему не сразу, но сразу все объяснял. Ту, кто мнила себя хозяйкой дворца, не известили о прибытии важной гостьи вот и вся причина этого скандального настроения. Понять можно, хоть и с натяжкой. — Если бы ты хотя бы иногда смотрел по сторонам, то мог бы понять причину этого повышенного тона, — на двери, то есть вперёд, смотрели ещё какое-то время, совсем не замечая, что происходит вокруг. Эмоции переполняли, поэтому хотелось зарыдать, но она никогда бы себе этого не позволила сделать. Хотя бы потому, что ещё идти обратно через весь дворец и встречать всех кого надо и не надо, поэтому слёзы всячески отгоняли. Картинка почему-то не складывалась, потому что сколько всего было и сколько раз приходилось вмешиваться в определенные моменты, чтобы какая-нибудь напасть прошла стороной, не было чего-то вопиющего и страшного. Но на это просто не обращали внимание, будто женской руки не было приложено к разрешению проблем, которые могли бы его затронуть супруга, причём иной раз это могло быть что-то очень масштабное, что явно сказалось бы на работе и отношениях с отцом. Было очень трудно признаться себе в том, что задуманное дало трещину, как лёд на озере, когда на него встали, а он слишком тонкий. Спустя год ничего не изменилось и не менялось. Каждый жил своей жизнью, хотя при государе всячески делался вид, что жизнь совместная и все устраивает. Но стоило исчезнуть родителю, как пара распадалась, каждый шёл в свою сторону и проживал свою жизнь, пока их вновь не вынуждали находиться вместе. Женские чувства гасили мужским безразличием, полной апатией к жизни, предпочитая работу и мрачное уединение. Сначала этому пытались мешать, а потом с этим пришлось смириться, чтобы не усугублять положение. — Если ты не испытываешь ко мне никакой симпатии, то хотя бы делай вид, что уважаешь, — это произносилось впервые вслух. Джихан никогда об этом не говорила, старалась даже не мыслить, но ей хватило увиденного, поэтому чтобы её стеклянные, от подступающих слез, глаза не видели, султанша предпочла отвернуться и выдавить из себя. Он на неё в жизни так долго не смотрел и вряд ли посмотрит когда-либо, — Её больше не должно быть рядом. Хотя бы потому, что ты женатый человек. Всё услышанное совершенно не по душе, хотя он едва ли мог припомнить, чтобы слышал от законной супруги хоть что-то из того, что ему нравилось. Требование, которое выдвигали, было абсолютно абсурдным, поэтому соглашаться хоть с одним словом Мерджан был просто не намерен.       Диалог медленно, но верно шёл ко дну попутно накаляясь до предела. Говорить больше не хотелось, намёков не понимали, но ими уже давно не пытались говорить или пользоваться, поэтому самым верным решением было уйти, чтобы не травить душу. — Я попросила тебя. Но, если ты не выполнишь эту просьбу, то можешь считать это предупреждением, — что можно предпринять, в случае, если ослушаются — пока неясно, но непременно что-то посетит женскую голову, — Сегодня нас не будет на семейном ужине. Я буду плохо себя чувствовать, а ты будешь занят. О том, чтобы появляться где-то сегодня, речи вообще не шло, тем более при таких обстоятельствах. Как бы это не восприняли, а лучше не играть с судьбой и отсидеться в тишине. Тем более, что за год уже было выучено, что высшее общество не очень жаловали и не шибко рвались увидеть родство, поэтому данный разворот событий точно должен был быть приятным. Но уйти не получается, потому что диалог продолжают, причём выкручивая его в те стороны, в какие не стоило бы. Ему это всё знатно осточертело, поэтому проси- не проси, а будет не так, как просят (или ставят условия). — Вам достаточно трижды произнести волшебное слово, и не будет нужды ни «просить» меня о чем-то, ни предупреждать, ни придумывать причину, почему меня где-то не будет, — тему развода он никогда не поднимал, надеясь, что скоро к Джихан придет осознание, что ее сомнительный статус замужней приносит ей больше проблем, чем пользы. Для него самого, по большому счету, разницы не было никакой: почти все время он посвящал работе, а оставшееся — сну и уединению. С женой он видится не чаще, чем, когда был хранителем покоев повелителя. Удручали только периодические семейные сборища, на которых он всегда не имел понятия, что забыл. В отличие от Джихан он даже не пытался создавать видимость того, что они семья, повелитель никаких вопросов на этот счёт не задавал, и все оставалось, как и было. Поэтому то, что на ужине их не будет, было хорошо, хотя едва ли ему в принципе хватило сил там сегодня присутствовать, и если бы не это очередное решение за него, то он сам бы сказался больным и остался у себя. — Что? — о разводе она как-то думала, но это было всего один раз и то при стычке с Михримах, потому что она о разводе и сказала. Казалось, что это никогда не коснётся, а, если и припрет, то не так скоро. Но останавливало только то, что ей этого развода не очень хотелось, все была какая-то вера или надежда (в какой-то момент все вместе), что все наладится, как-то перейдёт в иную сторону. Выровняется. Но все становилось только хуже. Раньше он никогда эту тему не затрагивал. А сейчас это буквально вошло ножом в спину у самой двери. И тут уже все как-то конкретно поплыло в сознании, будто по голове ударили чем-то очень тяжелым и искры из глаз посыпались. Обида приняла очень горький вкус, заполонив собой все внутри, из-за чего пришлось зажмуриться на пару секунд. Это настолько неприятно, будто стекло глотаешь, в горле режет, глаза слезятся, а внутри гадко. Приходится развернуться, чтобы посмотреть на человека, который только что морально окончательно уничтожил ту, кого не брали ни ножи, ни штыки. Провальный план только что провалился, добивая тем самым уже бесповоротно. Уместно сказать, что он просто убил её без ножа. Так больно было только, когда рана в боку заживала. Будь его воля, то он бы следующим же днём развелся с ней, но такое право имеет только дочь или сестра султана, поэтому проще было додавить, чтобы этот брак, который не приносил ничего хорошего, наконец-то распался. — Развестись? — осознание приходило очень медленно, потому что всё ещё не было в голове чёткой картины происходящего. Не было вообще ничего, кроме того, что всё рушится на собственных глазах. Как будто строишь не просто фигуру, а что-то очень красивое из карт, а кто-то специально открывает окно и всё рушится, не успев простоять и секунды, вызывая досаду и даже слёзы от обиды, что на данное занятие потратили столько времени. — Развожусь, — язык не сразу поворачивается, но произносится, пока голос окончательно не ломаться. Ей было настолько неприятно, что хотелось саму себя не видеть, ни ощущать и не знать, — Развожусь. Я с тобой развожусь. У этих слов нет возврата, что было ясно с самого начала. Но Джихан это понимала, принимала с натяжкой, но озвучила. Если о разводе заговорили сейчас, то это конец, смысла тянуть что-то дальше уже нет. Дальше её просто будут намеренно до этого доводить, а становиться ещё более нервной не хотелось. Превращаться в Рустема, который ревнует жену к дереву или тени — это сомнительное удовольствие. Чтобы не разрыдаться окончательно, она всё-таки выходит, ощущая себя поделенной на две части, а, может быть, и не на две, а на две тысячи частей, на двадцать две тысячи или миллионов. Это был конец, о котором ее предупреждали, и настиг он слишком рано. Настолько скоро его не ждали.       С будущей участью легко соглашается и дочь, и сестра падишаха. Одна принимает замужество, вторая сама произносит три слова, которые разрушают все внутри. Мерджан этого в общем-то не ожидал, но выслушал заветные слова с абсолютным спокойствием. Можно было надеяться, что к ней все же пришло осознание того, что на его счёт она ошиблась, но это едва ли. Его ждёт одно из двух: или то, что завтра будет все, как и прежде, словно этого момента и не было, ибо по большому счету и брака у них никакого не было, или, что она все же доведет дело до конца. Возможно, ему стоило бы хоть раз с ней поговорить начистоту и донести до нее одну простую мысль, которая бы могла пояснить, отчего у нее все так не складывается, отчего у нее врагов больше, чем некогда у Ибрагима-паши, но едва ли его услышат. Он уже пытался как-то раз, но Джихан умеет быть глухой, когда начинают говорить о том, что ей не по нраву. И все, что говорил он, обычно ей было не по душе, хотя он и не преследовал цели как-то ее задеть, просто он был одним из тех немногих, кто не пытался говорить то, что она хочет слышать. Но это уже не имело никакого значения. Этот разговор его слишком измотал. Хотя правильнее было бы считать, что не разговор, а потрясение от встречи, которое он испытал перед этим. Для всех остальных вечер проходил очень даже спокойно. Причина приезда была выяснена и идти наперекор судьбе смысла не было. В противном случае, её ждало бы то, чего Шах-султан старательно избегала — это ухудшение отношений с братом. Ей хотелось оставаться около него в виде, если не друга, то хотя бы просто, как доверенное лицо, которое не воспримут враждебно. С учетом того, что сестра восприняла новость спокойно, в отличие от Хатидже, Шах-и-Хубан абсолютно ровно приняла всё то, что ей уготовили, чем вызвала уважение. Поэтому ей дали возможность выбрать из тех кандидатов, что вскоре соберут. Грело ли ей это душу? Совсем нет, разве что слегка. Очередной брак счастливой её не сделает, но, возможно, что новый муж окажется менее неприятным и более интересным человеком, чем предыдущий. В женской душе было одно сплошное безразличие, которое исчезало на пару секунд, когда приходилось вспоминать о том, что она задолжала встречу. Но её визит был буквально расписан по часам, поэтому ни о какой встрече конкретным вечером речи уже и не шло, потому что нужно было отойти от дороги, а потом намечался ужин, который был совсем нежеланен, но проигнорировать его Шах-султан не могла, потому что по сути из-за неё он и организовывался. В этот момент она снова позавидовала своей племяннице, которая весьма легко на данное мероприятие не явилась. — Их снова не будет? — Михримах на всё происходящее смотрела без азарта, который кипел внутри её супруга, который, как казалось, на месте усидеть не может, от того количества язвительности, что в нём бурлила. — Снова, — глава семьи лишь кивнул, хотя не очень был рад, что снова кто-то не смог явиться. Сколько бы он ни пытался, а всё шло как-то наперекосяк, кто-то то заболевал, то искал оправдания. Младшую дочь он не трогал, потому что в последнее время её бледность настораживала. — Надеюсь, что Вы не обиделись, Госпожа? — Рустем-паша обратился к сестре падишаха, которая несильно изменилась за всё то время, что её не видели. В планах было поддеть женщину, но её вид остался невозмутимым и спокойным. — Все взрослые люди и у каждого могут быть свои дела. Я думаю, что мы ещё успеем встретиться, — не сказать, что встречи с младшей племянницей хотелось, но что-то любезное выдавить стоило. И, если Рустему не удалось вызвать хоть что-то негативное, то Михримах сработала очень хорошо, начав диалог о том, что Бали-бей возобновил поиски её матушки. Тут уже, некогда, влиятельная особа помрачнела и предпочитала не давать комментариев, а Михримах-султан всячески пыталась извести свою тётю вопросами, на которые Шах-султан желала бы не отвечать. Но во всём остальном вечер был неплох.       Господь создавал мир за семь дней, а Джихан-султан за семь секунд разрушила свою былую жизнь, которая не была раем, но тем не менее, она была стабильной. Стабильно несчастливой. Сначала она захлебывалась слезами и эмоциями, потом была готова опрокинуть стол, но не вышло. Угораздило же пойти на поводу провокации и оказаться в такой яме. Весь этот отвратный день хотелось немедленно смыть, но сделать этого не удалось. Как брюхоногое существо, которое обитает в сырых местах, из-за угла, как из-за куста, всплыл нежелательный родственник, который будто выжидал, что именно тут появятся. С учетом того, что в полумраке коридора одежда Рустема казалась ещё более коричневой, чем та вообще могла быть, то от одного вида кожаных вставок замутило. Ассоциация со слизнем была слишком чёткая. — Какая встреча. Вы же были почти при смерти, что даже проигнорировали ужин, между прочим семейный, — то, что младшей дочери султана в очередной раз плохо, означало только то, что у неё очередной разлад с мужем, иной причины быть не могло. — С каких пор ты — это моя семья? В моём роду конюхов не было, — ещё одной стычки не хотелось, хотя бы по той причине, что её просто можно не осилить. — Даже не претендую на место в списке Ваших любимых родственников, однако там была Ваша любимая тётя, так сказать, истинная частица клана, к которому Вы принадлежите. Когда-то Вы были очень дружны, заправляли всем вместе и синхронно, а потом что-то пошло не так и вы стали злейшими врагами, — момент, когда всё пошло не так, особо не припоминался, скорее, это было чем-то накопительным и итогом стал уход Хатидже, — А ещё вы всё никак не можете поделить одного человека, за которого Вы так рьяно лезете везде и всюду, наживая себе врагов со скоростью звука. Со всем сказанным поспорить было невозможно. И как бы Джихан ни хотела, но Рустем был абсолютно прав. И чтобы ему что-то можно было сказать, нужно хорошо подумать, чтобы достойно ответить. — Мне интересно наблюдать, как скоро Вам всё это надоест и Вы побежите разводиться, — усмехаясь, Рустем кивает в знак того, что так и будет, как бы это не пытались отрицать, — И тем самым, освободите кандидатуру в мужья для своей любимой тётушки. Последняя фраза заставляет буквально вспыхнуть, если бы хорват не отступил на пару шагов, то ему непременно бы что-то прилетело. — Я вырву твою печень, если начнёшь что-то нашептывать повелителю, я уничтожу тебя, — в мужскую шею вцепились, при желании, султанша бы придушила его, но Рустем весьма ловко скинул женские руки, заливаясь смехом. — Боюсь, что Вы до меня не дотянетесь. У Вас очень короткие руки, Госпожа, с учетом Вашего роста, — этим задеть было трудно, поскольку между собой сестры не сильно отличались, рост и правда был одинаков, только Михримах была чуть живее, менее бледная и костлявая, переняв некоторые славянские черты лица матери, чего, естественно, не могло быть у её сестры, исходя из генетических соображений. Поэтому руки обеих были коротки, но никто не отменял посредников.       Не столько слова о разводе въелись в голову, сколько это мерзкое словосочетание о том, что Джихан-султан сама освобождает кандидатуру для той, кому она даже грехи свои бы не освободила. У неё было своё видение и свои счеты с родственницей и кто бы что не говорил, её мнение, касательно Шах-султан было навсегда испорчено. Стоило той приехать, как все вновь шло не так. Складывалось очень стойкое ощущение, что это не человек, а источник неприятностей. В прошлый раз все закончилось настолько трагично, что повторений и половины не хотелось. Шах-султан не глупая, однако доверять этому ясному уму не стоило. Джихан прекрасно помнила её милые беседы и любезные обращения с Хюррем, поэтому будет совсем неудивительно, если подобное начнётся и сейчас. Прошлая глава гарема исчезла не без помощи Госпожи, себя убрать дочь повелителя не позволит. С подобными мыслями до нужной двери дошли весьма быстро, без стука и предупреждений перешагнули порог и начался очередной конфликт, хотя, начиналось все весьма безобидно, на первый взгляд. — Нам нужно поговорить, — тут было бы уместнее сказать, что договорить, потому что временем ранее, диалог прервался, вроде как сам собой. Не очень желая ходить вокруг и терять время, было принято, что озвучить причину внезапного желания продолжить очередной бессмысленный разговор, одна из змей султанского террариума, буквально швыряет слова, как камни, — Я не буду разводиться, я передумала. Хотя, уместнее сказать, что Джихан просто не думала, поддалась эмоциям и почти провалилась в яму, заботливо выкопанную недоброжелателями. И диалог продолжился невозмутимыми ответом, что её услышали. Но это не устраивало. Она была уверена, что будет скандал, поэтому и шла с настроем, что сейчас будет очередная дискуссия, если это можно так назвать. Поэтому начались провоцирования и весьма серьёзные угрозы в сторону гостьи. Конфликт двух сторон, который продолжался больше год: одна за Шах-султан, готовый оставить все и вернуться к ней сию секундно и другая, которая против. Родственницу она была готова уничтожить, не боясь последствий. Было множество причин, которые для султанши были очень весомым и весьма абсурдными для её супруга. Всему виной была эта женщина и никто иной. На очередной выпад, где обещают уничтожить родственницу, Мерджан отвечает весьма резко, обещая, в таком случае, ад на земле устроить для ненавистной жены. Со стола стаскивают первое, что попадается, причём Джихан четко помнит, что это была какая-то книга или блокнот в очень твёрдом переплёте. Им замахиваются и он отлетает, чтобы, если не попасть в собеседника, то как минимум выпустить пыл таким образом. Если она не прилетит в голову или ещё куда, если от неё отмахнуться или поймают, то это её не расстроит, нужно просто выпустить свои эмоции. Но каким-то образом этот самый предмет внезапно превращается в нечто иное. И это что-то летит настолько четко, будто целились, хотя ранее она в жизни не метала какие-то предметы, все происходит само собой. Та самая книга просто скользит из рук, которые не могут что-то держать из-за тремора, а вот ножницы буквально цепляются за пальцы и очень метко прилетают в человека. Где эти ножницы находились, почему их не заметили и как вообще так вышло, что они оказались именно сейчас и именно у неё — непонятно. Факт остаётся фактом — это ножницы и они прилетели прямо в шею.       Мир рушится только тогда, когда ты сам его разрушаешь. Собственными руками. Можно, конечно, попросить помощи ещё у кого-то, но, по итогу, начальником развала остаешься ты сам. За пару часов, что прошли после чего-то очень странного и очень непонятного, внутри не изменилось ничего. — Это не сойдет ему с рук, повелитель это так не оставит, — утешения со стороны приехавшей подруги были бесполезны. Они лишь ещё больше втаптывали в землю, — Вопиющий случай, такое невозможно простить. Ясмин понять можно было, она рассуждала, как человек, которому выдвинули версию и она в неё поверила поскольку были свидетели. Пожалуй, именно это её и спасало от очень многих бед — она никогда не вмешивалась, а верила лишь тому, что вбрасывали в массы. Иной раз хотелось добраться до истины, но ей удавалось сделать всё как-то так изящно и безопасно для себя, что подобному стоило поучиться, хотя когда-то её учили, как выживать в данных стенах. Но теперь учитель нужен был дочери султана, которая сидела с убитым видом. Она не могла понять, как так вышло. Это было чем-то очень странным, будто не с ней и не от её рук. Скандалы в паре были, приближенные о них знали, но когда скандал на пару секунд стихает и слышится женский вопль, который резко разнится от предыдущих звуков, то это заставляет открыть дверь и узнать, что произошло. Одно дело — это быть свидетелем и совсем другое — находиться в самой гуще событий. Столько крови за такое короткое время Джихан-султан в жизни не видела. Запах до сих пор стоял в пазухах, отдавая чем-то металлическим и невероятно противным, что её воротило. Но куда больше тошно было от самой себя. Мало того, что она чуть не убила собственного мужа, так он ещё, находясь при смерти, умудрился её выгородить. И вот этот его последний поступок полностью разрушал её, как личность.       Однако, как известно, никто не разрушает то, чем намеревается воспользоваться в будущем. Поэтому покинуть этот мир Мерджану не удалось, а вот оговорить Рустема вышло очень неплохо. Он должен был как-то расплатиться за свои выходки — получил ссылку. За пару дней из состояния «при смерти» второго зятя падишаха вытянули в «стабильно тяжёлое». И все бы ничего, если бы не тот нюанс, что озвучивать причину и отчитываться за все происходящее пришлось не только перед отцом, но и перед горячо ненавистной тетей, которая после ужина осталась в покоях повелителя. Её лицо настолько изменилось, когда она узнала, что с её верным человеком произошло кое-что нехорошее, что это лицо вызвало очередную бурю внутри законной жены бывшего слуги. Как и полагалось, очередной приезд Шах-султан закончился для кого-то ссылкой, а для кого-то почти смертью. Но для кого-то и вовсе разрушенной жизнью. И её хотелось лично напоить ядом, однако в руках себя всё-таки держали. Несколько дней бессознательности и слабости, в тотальной изоляции, но мир людской не покинули, чем обрадовали повелителя. Как бы сестра повелителя ни пыталась, а попасть в нужную комнату не могла. Сначала этого не позволял лекарь, а потом она столкнулась с весьма странным извещением. Якобы её нельзя пускать. — Это что ещё такое? Как это меня нельзя пустить? Чей это приказ?! — в ней поселился страх, что так попросил сам Мерджан. Не пожелал её более видеть и все. — Главы гарема, Госпожа, — стража пропускать султаншу была не намерена и продолжила стоять на своём. — Я приказываю Вам разойтись, мне надо пройти, иначе…— договорить ей уже не удалось, потому что, как тень, появилась глава гарема, о которой только что проговорили. — Они выполняют только мои приказы, — то, что тетя непременно прибежит к этой двери, Джихан-султан знала, поэтому вовремя приставила охрану, которая пропускала только лекаря и повелителя, — Вам запрещено туда заходить. Потому, что я запретила. В своём решении ничего криминального султанша не видела. Однако её родственница была поражена такой наглостью. С самого начала было ясно, что ни одна из племянниц не рада своей тёте, да и с чего бы? Если Михримах-султан можно было рассмотреть за ужином, волей-неволей, но это сделаешь, то во втором случае была мимолётная встреча, во время которой успели уловить лишь внешние изменения. Теперь же Шах-султан ощущала и внутренние перемены не в свою пользу. — Чтобы куда-то пройти или что-то сделать мне не обязательно спрашивать разрешения. Откуда эта дерзость? — терять своё величие не хотелось, но оно было не таким масштабным, как ранее, однако свою значимость старались подчеркнуть и держались достойно, — Кто ты такая, чтобы я спрашивала твоего согласия? Данный вопрос никто и никогда не задавал. Его очень часто применяли к Хюррем-султан, но ни разу в жизни в отношении конкретно этой личности. Как-то уж слишком явно было видно, кто она такая. Поэтому вопрос вызывает на лице усмешку, хотя секундами ранее оно выражало серьезность и антипатию к ненавистнице. И этот хитрый взгляд и надменность в приподнятых уголках губ заставляют напрячься Госпожу. — Я дочь султана Сулейман-хана, завоевателя Белграда и Родоса. Его любимая и младшая дочь, ставшая главой гарема. Выше меня нет никого, Госпожа, — произносится в привычной высокомерной манере, которая была нормой при подобных словах, — Я представляю интересы династии и всего гарема. Вам это должно быть известно не хуже остальных. И данное заявление было и правда известно Госпоже не хуже, чем кому-либо. На Джихан-султан обязанности Валиде-султан, которые Айше Хафса получила после того, как стала вдовой и её сын взошёл на престол. Чтобы дочь правящего султана управляла гаремом — это нечто новое и малоизученное. Можно сказать, что это единичный случай в истории, когда гарем перешёл от одной дочери к другой. И это коробило некогда всевластную Шах-и-Хубан, которая будучи ещё женой Великого визиря, потирала руки, желая получить власть в Топкапы. Большую власть, чем она имела. Весь этот конфликт затянулся, Шах-султан обвинили во всех ранее известных грехах, припоминая все-все, что только можно. — Если Вы хоть на шаг приблизитесь в сторону моей семьи, попытаетесь провернуть все то, что было с Хатидже-султан, я отберу у Вас последнего человека, который к Вам уважительно относится и Вас любит, — Эсмахан ничего дурного не сделала Джихан-султан за всю свою жизнь, хоть она и была весьма бесполезна с точки зрения дворца. Лучик света в мрачном царстве своих родителей. И убивать её было, конечно, мерой отчаянной, но необходимой, если ослушаются. — Как ты будешь смотреть в глаза человеку, у которого она на виду росла, если это сделаешь? — не то, что бы угроза не испугала, хотя Госпожа достаточно собрала сведений о том, что из себя теперь представляет племянница. Она просто сомневалась, что руки дотянутся до Манисы, где Михримах собрала лучших и близких слуг. За это ей стоило сказать спасибо. — Ну, Вы же как-то смотрели в глаза своей сестре, когда все носили траур, а Вы заносили вещи в чужой дворец, — ворот платья поправляют, оглядывая негласную соперницу с очень явной ненавистью, — Вам лучше уехать. Как можно скорее, если не хотите навлечь беду. После этого родственницы не пересекались в коридорах. У Шах-султан были попытки как-то проникнуть в комнату, но получилось это всего один раз и то вместе с повелителем. Визит был недолгий, его можно было считать начавшимися, но неоконченным, потому что явилась Михримах в соплях и слезах, переключая внимания на то, что что-то случилось с её старшим братом. И теперь уже все бросились в иное место, позабыв об инциденте с ранением в шею.       Старший сын Хюррем был любим всем османским двором. С детских лет Шехзаде отличался усердностью и порывистостью. Он любил познавать новое, всегда следовал указаниям матери и отца, но вместе с тем завидовал старшему брату, которому уделялось гораздо больше внимания, ведь Мустафа — это надежда и светлое будущее династии. От своей невинности и непосредственности Мехмет не смог избавиться даже с годами. Он оставался все таким же честным и милым, старался во всем подражать своему отцу, чтобы быть таким же справедливым и мудрым правителем Манисы. Тем не менее, это не мешало ему усердно учиться, чтобы оправдать надежды близких людей. И он оправдал. Именно Мехмет был, так сказать, счастливым билетом для Александры Роксоланы. С него все началось, ведь если бы Хюррем не оказалась беременна, то её выдали бы замуж. Именно первенец сделал её Хюррем-султан, наградил не только почётной приставкой к имени, но и дал ей те блага, которые не давали ни одной Госпоже. Но из-за своей хитроумной матери Шехзаде поплатился жизнью, став жертвой заговора. — Ты не сможешь встать между Мустафой и повелителем, Хюррем, — Махидевран-султан приняла всю семью султана очень радушно, когда те прибыли в Манису. Но избежать перепалки с женой султана ей не удалось. — У меня, может, и не получится. Но есть Мехмет, — рыжеволосая Госпожа лицемерно улыбнулась, давая понять, что повелитель будет на стороне её сына, ему достанется все самое лучшее. В общем-то, все так и вышло. Ловушки от Хюррем и её свиты своё дело делали, Мустафа впадал в немилость и по итогу он был изгнан в Амасью, а Мехмету достался санджак будущего правителя. Это и стало последней каплей. Стоило матери исчезнуть, а сыновьям Хюррем разойтись по своим санджакам, как Махидевран затеяла свою игру. О том, что она планирует убрать сына султана, не знал никто и случайным свидетелем стала жена Мустафы, которая всецело поддержала свекровь. Во взглядах женщины сходились и их главная цель — это сделать из Мустафу султана, поэтому от сына Хасеки избавиться нужно было в ближайшее время.       Мехмет скончался в день, когда в Манису прибыл его отец. За его жизнь боролись лучшие лекари, но эту помощь оказывали не своевременно. В санджаке дела отстояли не очень, потому что оспа не давала покоя, но почему-то Шехзаде не принимал всех необходимых мер, как-то пытался помочь народу, но напрочь забыл о себе, о своей семье, которая у него только появилась. — Отойдите, я должна увидеть брата! Расступитесь, иначе головы поотрубаю! — Михримах-султан переживала больше всех. Что, впрочем, не мудрено, ведь Мехмет — это её лучший друг, самый близкий человек и просто часть её души. Они были невероятно дружны, всегда были вместе и рядом. Новость её всколыхнула и она помчалась к брату, вопреки запретам и тому, что болезнь опасна и заразна. Ей нужно было его видеть и знать, что с ним. Но Михримах смогла увидеть своего любимого старшего брата уже мертвым. Она отказывалась в это верить, потому что её Мехмет не мог покинуть этот мир, у него ведь вся жизнь впереди. И пока Госпожа оплакивала брата, рыдая под дверьми его комнаты, Шах-султан молилась за здоровье своей дочери, которая тоже была плоха. — Сегодня повелитель заходил, — Ханна начала несколько издалека, наблюдая за тем, как глава гарема что-то разбирает в своих шкатулках. По тому, что девушка сказала о приходе, было ясно, что он заходил не один. Иначе говорить бы просто не стали об этом. — И? — не оборачиваясь к своей приближённой султанша что-то все копошилась в вещах, готовясь услышать что-то очень важное. — Шах-султан была вместе с ним. Они пробыли в покоях примерно три с половиной минуты, — калфа прекрасно осознавала, что сейчас должна быть вспышка гнева, которая разнесёт половину комнаты. Но вместо этого следует усмешка, пара движений и девушке протягивают небольшой флакон с прозрачной жидкостью. — Знаешь, что делать, — слова выходят спокойными, будто подают платье, которое нужно постирать, а не яд. Служанка не задаёт вопросов и ничего вообще не говорит, просто исчезает и больше уже не появляется. Свой поступок Джихан никак не оправдывала и не комментировала. Даже в собственных мыслях. Она предупреждала её, говорила о том, что не следует нарушать запрет, который наложили. За такое непослушание последовало наказанье. Эсмахан-султан пережила Мехмета на трое суток. Не мучаясь, умерла во сне. Служанка подмешала яд в лекарство, Госпожа уснула и больше уже не проснулась, тем самым не испытывая мук болезни в людском мире.       Новость моментально всколыхнула всех. Султан и без того был убит, а тут ещё одна смерть. Он пытался успокоить сестру, но та была безутешна. — Это все твои дочери! Твои проклятые дочери! Это все они! — у Шах-султан было своё искаженное видение, которое, в какой-то мере, было правдивым. Она считала, что в смерти её дочери виноваты именно наследницы брата, которые дерутся за власть: одна желает усадить на трон Мустафу, а вторая Мехмета. В очередной схватке Михримах-султан проиграла, погиб её старший брат, который унёс с собой ещё и жизнь Эсмахан. — Что Вы такое говорите, Госпожа?! Держите себя в руках! — Михримах была оскорблена до мозга костей. А её лицо так и запылало, когда Шах-султан принялась обвинять её в сговоре и клевете. Все это свело к очень серьезному скандалу, который закончился на не самой приятной ноте. Повелитель разругался со своей младшей сестрой, причём весьма серьезно. Оба были в трауре, оба выбиты из колеи и потеряны. Слова сыграли злую шутку, разрушив не только отношения с повелителем, но и оградив от Госпожи единственное, что осталось от двух любящих людей. Мехмет и Эсмахан стали родителями чуть больше, чем два года назад и их единственная дочь — это все, что они оставили для своих близких. И это крохотное создание очень хотела забрать себе Шах-султан, но ей не позволили. После масштабной ссоры девочку тут же унесла Михримах и запретила к ней подпускать Госпожу. — Ты не можешь её отобрать! Ты ведь не изверг, чтобы не позволить мне её взять на руки! — Шах билась, как рыба об лёд, но её слова более не могли разжалобить повелителя, который одним махом отмахнул женщину в сторону. — Замолчи! Замолчи, Шах-и-Хубан! Иначе…— договорить повелителю на дали, агрессивно настроенная женщина была готова накинуться на мужчину, расцарапать лицо его дочери, уничтожить всю эту семью. — Иначе что?! Что ты сделаешь?! — её уже мало, что могло испугать, поскольку то, чем её днями ранее припугнула младшая дочь брата, совершилось и более было уже ничто не страшно. Она осталась одна, а страшнее одиночества вряд ли что-то найдётся. — Я лишу тебя всего! У тебя не останется ничего! Ни жалования, ни достойной жизни! — громкие слова государя не могли напугать, поэтому вызвали истерический смех, который вызвал испуганные взгляды прислуги и всего окружения. — Твои дочери позаботились об этом, отобрали всё, что у меня было, — после приступа смеха и колкой фразы, Госпожа с помощью своей служанки смогла покинуть комнату, где всё происходило. Траур упал не только на Манису, но и на всю империю.        Смерть наследника серьёзно выбила повелителя из колеи. Он не желал никого видеть, закрывался в своей комнате и крайне редко куда-то выходил. Он потерял любимую жену и любимого сына, а тут, когда сердце и без того на последнем издыхании, сестра, которой он, вроде как и простил соучастие с пропажей Хюррем, накидывается с обвинениями. Мало того, что она не предотвратила страшное, не смогла усмотреть за Хатидже, так и тут умудрилась обвинить всех и вся. Сама вырыла себе яму. Переживал смерть Мехмета не только повелитель, очень остро это восприняли не только дети Хюррем, но и Мустафа, который Мехмета искренне любил, уважал и ценил. Для него это была такая же потеря, как и для Михримах. О том, что это сговор и не случайность впервые заговорила Шах-султан, пусть и под воздействием эмоций. Эту версию первым же делом исключили, поскольку луноликая Госпожа собрала самых верных и преданных людей, которые сразу же заметили неладное. В Манисе оспа начала орудовать чуть больше, чем два месяца назад. Она уносила жизни простого народа, что беспокоило Шехзаде, он всячески пытался обезопасить свой народ, но позабыл о себе и своей семье. Меры которые начали принимать во дворце, оказались запоздалыми и это привело к трагедии. О том, что Мехмет ушёл не по своей воле знала лишь Махидевран и её невестка, ну, и, собственно, исполнитель, который заразил султанского сына. Всё было без следов, всю это операцию по устранению Мехмета разрабатывали не один год и приводили в исполнении тоже не за пять минут. Махидевран-султан невероятно повезло с невесткой, которая, как и она, имела цель возвести Мустафу на престол. У Дерьи не было хороших отношений с Мехметом, правильнее сказать, что у неё не было вообще никаких отношений с ним, они виделись раз и этого хватило, поэтому печали у неё не было, хоть и пришлось делать вид, что она испытывает какие-то редкие печальные эмоции. На похороны она явилась вместе с мужем, как и полагается. Но не столько для того, чтобы выразить скорбь падишаху, сколько посмотреть, как обстоят дела во дворце.       Все последние сплетни и слухи удалось узнать от Ясмин, которая поведала о своей жизни и обмолвилась, что её муж не очень рад её остановке в Топкапы. — Дворец, как всегда полон удивительных вещей, — последние новости тут же обрели тысячу и одну сплетню вокруг себя, тем самым подогревая и без того бурлящие котлы, в которых варились демоны злополучного дворца. — Это точно. Меня буквально силком увозят в город или к морю, чтобы ненароком не оказаться в центре какого-нибудь события, — эту странную черту, которую приближенный повелителя называл «опекой и заботой» в отношении жены, несколько раздражала Дерью, которая всех этих интриг не гнушалась и не очень одобряла такую опеку. Это маниакальное желание уберечь Ясмин от опасности напоминало не заботу, а тотальное затворничество. Якобы оно спасёт девушку, если вдруг что-то произойдёт. Оберегать от этого стоило только детей, которые ещё малы и многого не понимают. К слову тему детей было запрещено поднимать, повелитель никому не позволял приближаться к внучке. Он не разрешил забрать её Шах-султан, которая умоляла, оправдывая всё тем, что у падишаха много детей, у него будут ещё внуки, а у неё была единственная дочь. Он не позволил Михримах взять полную опеку на себя, хотя та была готова заменить родителей, растить как свою и давать всё самое лучшее. К ребёнку были приставлены лучшие няни и лекари, отдано всё самоё лучшее, но это мало что меняло. Девочка была очень беспокойной, постоянно искала маму, почти не спала и не ела, переживала стресс и не понимала куда её привезли. Поэтому над ней хлопотали, как могли, но толку от этого не было. Нужна была мать, а не куча нянек и чужих людей. — Поговаривают, что вы разводитесь, — упустить такую тему было невозможно, поэтому Дерья-султан без зазрения совести начала диалог именно с этой темы, когда наконец-то дождалась свою сестру. — Гнусные слухи и сплетни, — на слова лишь махнули рукой, усаживаясь напротив, — Повода для развода нет, всё очень даже хорошо. — Настолько хорошо, что твоего горячо любимого мужа доставали с того света? Бьёт — значит любит? — как бы по сестре Джихан не скучала, а сейчас была готова послать её ко всем чертям. Во-первых, тема сама по себе очень болезненная и скользкая. Во-вторых, об этом самом разводе она говорила минутами ранее. С учетом всего произошедшего, она прекрасно осознавала, что дальше будет хуже, поэтому выдвинула условия того, что, если Мерджан захочет (а он захочет), то они разведутся, как только встанет на ноги. Но была оговорка: нужно будет дождаться, когда государь отойдёт от траура. Если ему сказать об этом сейчас, то это его добьёт ещё больше. Правда всем этим не ограничилось, пришлось рассказать, что умер не только Мехмет, но и Эсмахан и потянулось одно за другим. Он вновь вернулся мыслями к Шах-султан, чем неимоверно ранил женское сердце, которое и без того терпело постоянные отвержения. — Ты ведь знаешь, кто это сделал, чего ты хочешь от меня услышать? — вид у родственницы Мустафы был, мягко говоря, так себе. Можно было списать всё на траур, но по факту, дело было совсем в другом. — Я-то знаю. Поэтому и спрашиваю. Я совсем не удивлюсь, если это была ты, — Госпожа только хотела что-то добавить, но не успела, потому что с места поднялись весьма резко, принимаясь мельтешить из стороны в сторону. — Даже, если и я, то что?! Что я должна была делать?! Сидеть и ждать, как она его к себе завлечет?! Это случайность, ясно?! Я этого не хотела, всё вышло само собой, всё из-за этой…— чудом сдержав себя и не высказав то, о чем подумали, султанша совсем не заметила, как созналась во всем, но не особо жалела, потому что от собственного вранья уже воротило от самой себя. Она врала отцу, окружению, самой себя и это было очень тяжело, потому что важно не забыться во всей своей лжи, не завраться и ничего не напутать. Законная супруга старшего брата лишь усмехнулась, но ничего не сказала, продолжая наблюдать за чистосердечным признанием, — Она вновь явилась и всё начало рушиться, появилась, как тень и он сам о разводе заговорил, понимаешь? Всё и без того было шатким, а тут это… Вечно держать в себе всё невозможно, поэтому под поток откровений попала сестра, которая заботливо подставила своё плечо, разрешая выплакаться и поругать весь белый свет, на чём тот стоит. Было очень паршиво, как будто вырвали сердце и растоптали, а после вернули оставшийся трафарет. Впрочем это было не первое литье слёз, при муже тоже прослезились, объясняя свой выбор тем, что было очень неожиданно, что в воду кинулись по собственному желанию. Когда всю жизнь всё делают потому, что просит или велит отец, то какое-то самостоятельное действие от кого-либо в собственную сторону воспринялось несколько неожиданным проявлением внимания, потому что иначе это тогда не могли описать. А потом всё завертелось и закружилось, понеслось, как снежный ком и привело к тому, что сейчас имели.        Когда человек видит, что всё начинает разрушаться, ему нужно убегать, иначе можно исчезнуть вместе с хаосом. Дерья настоятельно рекомендовала разводиться и ни о чём не думать, потому что этот брак трещит по швам и губит, в первую очередь, саму Джихан, которая всё как-то на что-то надеялась. Гюльфем, которая невольно становилась свидетелем женских слёз, уверяла, что всё ещё может обойтись, но сколько для этого нужно времени — непонятно, а ждать всю жизнь – сомнительная идея. После своей первой и последней встречи, когда зашли со словами о разводе, султанша пообещала поговорить с родителем, чтобы тот отдал Хюмашах Ханым-султан Шах-султан. Это был первый и последний диалог, где не было ни скандалов, ни каких-то выпадов, которые обычно присущи любому диалогу. Вызваться помочь Шах-султан — это далеко не добрая воля, а желание отправить её обратно в Эдирне. От одного упоминания нежелательной женщины воротило, а тут она сама согласилась помочь. Но согласиться помочь — это не гарантия, что все пройдёт так, как планировалось. Отец убит и разбит, отсылал, как только заикались о том, что девочку лучше отдать его сестре. И, хотя, та находилась в гареме, сама глава гарема едва имела возможность как-то влиять на то, что происходит с ребёнком. Михримах постоянно кружила над ней, приставляла своих слуг и что-то сделать было очень проблематично. Надо было как-то отвадить старшую сестру, чтобы она хотя бы пару суток посидела в своём дворце. Пришлось использовать её родную дочь, которая внезапно слегла с жаром. Испуганная Михримах-султан теперь возилась со своим чадом, позабыв о дочери брата. Ничего лучше в голову не пришло, как просто выкрасть несчастного ребёнка, воспользовавшись моментом. Конечно, очень рискованно, но почему-то Джихан не хотелось ударить в грязь лицом. Она впервые в жизни согласилась помочь и все шло наперекосяк. О том, что все очень плохо султанша старалась не говорить, чтобы не ухудшать состояние мужа. Заходила она не часто и всего на пару минут, чтобы не травить себе же душу одним и тем же диалогом. Нутро подсказывало, что эта поездка в одну сторону, поэтому стоило отвыкать от человека. — Я пойду со стороны сада, поскольку там будет пересменка в районе двух часов и меня вряд ли кто-то заметит. Вынесу её к старым воротам и ты должен быть уже там, — это был ужасный план, которым она сама себя же губила, потому что вся ответственность будет на ней и требовать тоже будут с неё. Но иного выхода не видели, как и иного времени для такого мутного дела. — Это называется похищение. Повелитель это так не оставит. После такого от наказания не уйти вообще никому, — последствия были бы слишком серьезными для всех, чтобы идти на такое, — И результата скорее всего не будет. Он пошлет людей, чтобы вернуть ребенка обратно. Вариант был лишь один: как-то всё же убедить падишаха в том, что такое решение пойдет на пользу всем. Но если это не удалось даже его любимой дочери, у кого могло бы получиться? Афифе-хатун тоже пыталась зародить в султане сомнение в том, что его желание правильно, утверждая, что няни и слуги не заменят родной души, коей может стать бабушка, у которой никого не осталось, но результата не было. Впрочем, сама Джихан сомневалась, что отдавать ребёнка эгоистичной султанше, которая только себя и боготворит – это та ещё идея. Девочка подрастёт и непременно станет этаким орудием в руках властолюбивой особы. — Если у тебя есть другие варианты, то ты можешь их реализовать, — мало того, что эта идея с помощью шла вразрез с личным отношением, так ещё и сам план, который старательно проворачивали, чтобы Михримах не заподозрила неладное, восприняли так категорично, что вызвало недовольство, — Отец не желает меня видеть, из-за этих разговоров у нас испортились отношения. Поэтому все, что я могу предложить это только это. Отношения были не просто на нуле, а в минусе. Государь буквально сорвался на дочери, отчитал за все, что можно, настоятельно советуя заняться своей семьей и родить своих детей, а не лезть туда, куда не надо. Поэтому вся эта тема была очень неприятной, поскольку родитель задел за живое и пообещал, что лишит власти, если хоть одно слово он услышит о Шах-султан. Он воспринимал всё настолько в штыки, когда речь заходила о сестре, что тему было лучше не поднимать. И её больше не поднимали.       Отношения с отцом терпели на лучшие времена, брак рушился, а всё из-за чего? Из-за ненавистной тёти, которая одним своим приездом перечеркнула всё. Она приносила с собой хаос и разруху, она определенно заслужила то, что получила. А, когда после разговора о племяннице, к которой не подпускали, Мерджан сказал, что ему всё-таки нужно увидеть Шах-султан, внутри всё окончательно рухнуло. Его не стали отговаривать или просить остаться или учинять привычный скандал. Это было настолько ожидаемо, что и удивляться было не чему. Но где-то очень глубоко в душе, настолько глубоко, что даже едва верится, что так бывает, была надежда, что он останется. Оставит все эти свои мысли и просто никуда не поедет. Возможно, что между ними ничего не изменится, но так будет правильно. И так будет лучше. Но это не тот человек, который думал бы о себе или о своём окружении. Он как жил мыслями рядом с другой женщиной, так и продолжал жить рядом с ней, а сейчас была такая оказия и её можно было увидеть. Стоило законной жене выйти за порог, как моментально собрались и уехали. Пожалуй, её разрушал именно этот его поступок. Когда он мог остаться и отказаться от такой сомнительной идеи, он собрался и уехал, зная, что этого не одобрят, что это остро воспримут. Но своим взглядам Мерджан не изменял и отправился туда, где его, пусть и не ждали, но куда он рвался, как в родной дом. И, пожалуй, это было самым унизительным для дочери султана, которая своими руками пыталась возвести его до небес, а ему было достаточно находиться у ног всего одной женщины, которая не давала развития. Он был готов бросить и оставить все, если бы ему позволили к ней вернуться. Так оно и вышло, поскольку оставили абсолютно все и умчали с попутным ветром. Ей ничего не остаётся, как прорыдаться до потери сознания, имея силы лишь рухнуть на постель, принимая свою участь. Аналогичный водоворот событий имела и горячо ненавистная родственница, только у неё была более веская причина для горя, чем осознание, что супруг равнодушен к женскому горю. Пожалуй, дела у Шах-султан обстояли в четыре раза хуже, если не в пять или более. Вопреки её стараниям её нашли, повелитель велел похоронить Эсмахан-султан рядом с Мехметом, хотя родительница была категорически против. Отношения с братом дали трещину размером с кратер. А все начиналось очень неплохо, хоть с порога ей были не рады племянницы. Но чего она ждала от двух змей? Чего было ожидать от Михримах, которая изгнала или от Джихан, которая проклинала после смерти Хатидже? Ничего хорошего. Шах-султан не восприняла угрозу серьёзно, явилась туда, куда не надо и очень дорого заплатила за минутную встречу глазами. С учётом того, что приближённая у неё была новая, которая совсем не знала, что человек, который явился в дом — это некогда человек Шах-султан, отказ следует молниеносно. Однако девушка вспоминает, что к данному человеку Госпожа шла сама, когда они прибыли в главный дворец, потому добавляет, что это не тот зять падишаха, который докучал весь ужин, а другой. И это заставляет всё-таки сдвинуться с места, хотя желания кого-то принимать не было совсем. Во-первых, вид у неё был не самый презентабельный. Во-вторых, чтобы встретить кого-то нужны силы, а их было совсем немного. Но этот визит не кажется каким-то простым, наверняка, Мерджан приехал, чтобы сказать, что что-то случилось, другого повода она просто не мыслила, потому что голова была забита только покойной дочерью и ее маленькой генокопией, которую зверски отняли. То, что ожидание может продлиться очень долго, сомнений не вызывало, но это по крайней мере вынудит все же как-то, но сообщить о его приезде, поэтому он остаётся в молчаливом ожидании, готовясь к тому, что оно может затянуться даже не на часы, а гораздо дольше. Но иных вариантов он не видел. Он уедет только, если получит личное сообщение от Госпожи о том, что ему здесь не рады. Но ему не совсем не рады, его всё-таки принимают, хоть и встречают с тревогой. — Что-то случилось? Зачем ты приехал? — с потерей дочери, они потеряла часть себя. Эсмахан она всё-таки любила, ибо в интриги не втягивала, ибо понимала, что дочь задавят и уничтожат, впрочем так оно и вышло. И эта потеря отразилась внешне, потому что о былой статности речи не шло. Она была вымотанной, очень уставшей, смерть дочери и такие сильные потрясения, которые были связаны с братом и внучкой, заметно отразились на лице. Не хотелось ни есть, ни пить. Не хотелось кого-то видеть и слышать. — Что-то с Ханым-султан? — когда встал вопрос о том, что будет с Хюмашах Ханым, то изначально повелитель не был бы против, если бы внучка жила с бабушкой. Однако Госпожа разошлась и в состоянии аффекта высказала все то, что копилось многие годы. Если бы девочка осталась с ней, то её больше никто не видел бы, повторилась бы ситуация, что и с Бейхан. И без того измученного падишаха все слова сестры ранили, он обвинил её в лицемерии и подлости, припомнил, что пропала его любимая жена и в общем-то конфликт продолжался бы, если бы Шах-султан серьезно не пригрозили бы ссылкой. Государь, хлопнув дверью ушёл, приказывая собирать внучку и уже никакие уговоры не действовали на него. Его просто ранили за живое, показали истинное лицо, которое не обрадовало, а ведь ему неоднократно говорили о том, что Шах совсем не святая и далеко не такая белая и пушистая, какой себя выставляла перед государем. — Ничего не случилось, Госпожа. Но я волнуюсь за Вас, поэтому приехал поговорить, — его слова звучат, как и всегда ровно и спокойно, хотя в груди гулко отдается боль. Его Госпоже плохо, а он не может помочь, и рядом с ней нет никого, кто хотя бы отчасти сглаживал углы и заботился о ней, пусть и против ее желаний. Он бы отдал все, лишь бы по-прежнему быть ее слугой, чтобы в этот момент оказаться с нею рядом, как прежде. Он медлит с дальнейшими словами, хотя ему бы, напротив, стоило с ними поторопиться, потому что теперь, когда очевидно, что он не привез никаких вестей, единственная причина, почему она спустилась к нему, исчерпала себя. Но и начать говорить не так-то просто, оказывается слишком нелегко подобрать слова так, чтобы они не причинили ей ещё больше боли. — Не сочтите за дерзость, Госпожа, но что произошло между Вами и повелителем? Почему он непреклонен в своем решении? — начинать издалека — было бы точно мучительно, поэтому он все же сразу начинает с вопроса, вместо выражения сочувствия или каких-то пространных речей. Камень с души падает, поскольку тревога разом ею овладела. Поэтому издаётся облегчённый выдох. Но дальнейшее сказанное вызывает недоумение. Но вместе с этим следует усмешка, а после она всё-таки приглашает ретироваться в более приятное место, отпуская немногочисленную прислугу. — Мне хочется верить, что это не твоя жена надоумила сюда приехать, чтобы узнать о причине, — рассказывать об этом кому попало Шах-султан не стала бы, но она все ещё верила ему, приняла, хотя, ей клялись, что отберут все, что дорого, если подобная встреча будет. Но теперь у неё не было ничего, поэтому можно было не опасаться, — Когда пришла весть, что Мехмету плохо, мы сразу же поехали в Манису. Он умер через несколько часов, как мы прибыли. Повелитель был мрачнее тучи. А через три дня не стало Эсмахан. Она была не так плоха, как нам казалось, но ей становилось хуже, уже на второй день меня к ней не пускали. А через день, утром лекарь сказал, что она умерла во сне. Воспоминания очень неприятно стягивали внутри, но слез не было, потому что вечно их лить было невозможно. Слова выходили с некоторой сухостью, безразличием. — Конечно, все поверили, что это оспа. Но у Шехзаде, который рождён от Хюррем, есть враги. Возможно, что не сам Мустафа, а его мать приложила руку. Сестра, например. Но ни мою дочь, ни Мехмета не вернёшь. Я обвинила во всем повелителя. Это он не смог разобраться со своими женщинами, которые вечно борются друг с другом, и пострадал мой ребёнок в этой гонке за власть, — Шах усмехнулась. Когда-то сама гналась за влиянием, а сейчас его совсем не имела, — Я обвинила не только его. Его жену. Его дочерей. Они особенно постарались. Михримах была первая, кто запротестовал, чтобы Ханым жила со мной, унесла её тут же к себе и не пускала никого. На какое-то мгновение Госпожа замолкла, прокручивая свои слова, которые звучали без эмоций и чего-либо ещё. Она и до этого особой нежностью не блистала, а тут совсем была сухой, как иссохший цветок, который выставили на солнцепек и он сгорел за пару мгновений. — Одна забрала у меня Эсмахан. Другая Ханым. Они добились своего, — в том, что Мехмета могли убить ярые сторонницы Мустафы, сомнений не было. И это взбесило султана, он приказал сестре замолчать, но она не остановилась, чем ещё больше разгневала брата. Госпожа в кои-то веки показала своё истинное лицо перед государем, не было её приторных любезностей и напускных улыбок, не было видимого повиновения. И это ударило по султану, который такого не ожидал от слова совсем. Шах-султан оказалась именно такой, какой ему её описывала Михримах, а он лишь отмахивался, считая, что это обида из-за матери, но нет. Госпоже тут же спешат сообщить, что происходит во дворце, что ребёнка не отдают Михримах-султан, а вот причастность Джихан-султан, конечно, может быть, но это под большим вопросом. Сам Мерджан в эту теорию не верил, хоть и переспросил о причастности несколько раз. Он не видел причин убирать Мехмета, а если бы те и были, то слуги, которых подобрала другая Госпожа, этого не позволили бы сотворить.       Ей было от части смешно. Возможно, что племянница раскрылась иначе перед мужем, поскольку повелитель утверждал, что все очень хорошо в этом браке, потому что ему так преподносили. И с какой-то стороны ревностные протесты тоже можно было расценить, как проявление чувств, пусть и своеобразных. Наверное, окажись сама Шах-султан на месте дочери повелителя, то поняла бы её полностью, а так разделяла лишь некоторые взгляды и завидовала, потому что ей не позволили выбрать ни одного, ни второго супруга. — Повелитель был зол, когда я сказала, что две его дочери стоят друг друга. Джихан редкостная змея, которая готова на все ради Мустафы. Если Мустафа взойдёт на престол, то она будет первым человеком в государстве, а не только во дворце, ты это лучше меня понимаешь, — причастность младшей из дочерей была не такая явная, но для траурной души она была. Но давить на это Госпожа не стала. Ей не хотелось своими словами ранить ещё и Мерджана, как бы она ни относилась к племяннице, а она была замужем за её бывшим доверенным лицом. Её нейтрально уважали просто потому, что уважали Мерджана, — Но мне нет дела, кто виноват. Это не вернёт мне Эсмахан. И её дочь мне тоже не вернут. То, что ребёнок всё-таки у повелителя — это облегчение, бесспорно. Но это не было поводом для спокойствия. Внучку хотелось видеть около себя, чтобы было ради кого жить, а не пытаться существовать иллюзией, что когда-то они встретятся. Они не встретятся, падишах не простит и не позволит. — Мне приятно, что ты приехал и не забыл, — о том, что повелитель разошёлся не на шутку, Шах-султан не говорит. Ей запретили показываться около дворца, потому что Михримах убедила отца в том, что его сестра может украсть ребёнка, как это некогда сделала Нигяр, — Повелитель будет не очень рад, когда узнаёт, что ты тут был. Он приставил людей, которые за мной следят. Боится, что наложу на себя руки или захочу украсть ребёнка. Она хотела озвучить ещё и то, что в восторге не будет и законная супруга, но не стала. Упоминать племянниц не хотелось, они были одинаково неприятны. — Как бы я мог забыть? — эти слова выдергивают его из раздумий, и он поднимает на нее взгляд, — Мне только жаль, что этот приезд принес Вам столько боли, и что я не смог помочь. То, что повелитель им будет недоволен, его ничуть не пугает, а вот слова о похищении невольно вызывают улыбку, хотя скорее печальную. — Едва ли его люди смогли бы хоть чему-то из этого помешать. Пожалуй, этот диалог был единственным, что заставило её вновь почувствовать себя живой. Однако задёргивать его она не могла, ибо Мерджан женат. И каким бы его брак ни был, она ни за что не позволила бы себе как-то опорочивать его. В своё время, Госпожа также была несчастна и не любила супруга, но не позволяла сеять слухи вокруг своей семьи. Точно так же она поступала и сейчас, поскольку не хотела, чтобы за ним тянулись бы какие-то сомнения или грязные сплетни. — Я надолго здесь не останусь. Столица в очередной раз нанесла мне удар. Задерживаться здесь смысла нет, — именно поэтому ей было ещё больше приятно, что они встретились до того, как она уехала. Насчёт племянницы она могла бы сказать ещё много чего. Понятно, что не столько Мустафа играет роль, сколько собственные амбиции, но было интересно наблюдать, как высоко заберутся. Своего наставника девушка уже обошла на несколько ступеней. Когда Шах-султан говорит о скором отъезде, он лишь делает резкий вдох и поспешно опускает взгляд. Им вновь приходится прощаться. И это вновь слишком тяжело, хотя они практически не виделись в этот ее короткий визит. Но все же он был очень рад ее видеть спустя столько времени. Он молчит некоторое время, как и в былое время, пытаясь придумать хоть одну причину задержаться рядом с ней ещё, но таких поводов теперь и вовсе не оставалось. — Я могу хоть что-нибудь для Вас сделать? — голос звучит очень тихо, чтобы не слышно было сквозящего в нем отчаянья. Он, безусловно, попытается через какое-то время поговорить с повелителем, смягчить его, но об этом он не говорит, потому что надежда на успех слишком призрачна. Его не могли убедить родные и горячо любимые дочери, а он кто такой, чтобы изменить это решение? Не то, что бы у неё и правда были какие-то просьбы или что-то в этом роде, но раз об этом самостоятельно заговорили, то упускать возможность не хотелось. — Мне будет спокойнее, если ты будешь хотя бы как-то присматривать за Ханым-султан, — это со слабой улыбкой. Конечно, едва ли это будет возможно, но ей будет спокойнее, если Мерджан хоть как-то будет наблюдать за её внучкой. У Госпожи были мысли вернуться, потому что смысл жизни себя истратил и ей хотелось бы найти утешение в ребёнке. Не то, что Шах-султан не верила, что Ханым-султан будет жить в достатке, просто ей будет так и правда спокойнее. — Это моя единственная просьба, — неловкое молчание нужно было как-то разбавить, поэтому лучше варианта не находится. — Я сделаю для её благополучия все, что в моих силах, — после этих слов ему стоило бы с ней попрощаться, но он медлит, подбирая новые слова. Просто так уйти он бы не смог, видя такое состояние Шах-султан. — Госпожа, обещайте, что будете беречь себя, — он не имеет никакого права вообще ее о чем-либо просить, не то что брать с нее какое-то обещание, но ему становится немного легче оттого, что он произнес эти слова, а не унес их с собой невысказанными, как очень многие другие. — И Вы наверняка совсем ничего не едите, — это было для него очевидно, потому что так поступали и ранее и при гораздо менее напряжённых временах, — Постарайтесь не забывать это делать. С благословения аллаха все ещё наладится, и Вам понадобятся силы, чтобы дождаться этого. Возможно, что когда-то, когда пройдёт время, падишах смягчится и правда позволит видеться с Ханым. Но это были лишь предположения и знать наверняка никто не мог.       На все эти просьбы Шах-султан отвечает слабым кивком головы и едва заметной улыбкой. Ей становится легче. И, хотя, она много чего не сказала, поспешила заверить, что обязательно вернётся и будет себя беречь. Правда, не уточнила, как скоро. Но у неё не было ничего криминального в планах, разве что доехать до Бейхан-султан, передохнуть там и понадеяться, что к моменту, когда она захочет вернуться обратно, то государь остынет, хотя бы немного. Она не надеялась, что повелитель вернёт ей былое содержание или ту жизнь, к которой она привыкла, совсем нет. Он четко дал ей понять, что сестра должна за два дня покинуть столицу и больше тут не появляться, если не хочет лишиться содержания. Внутри была надежда только лишь на то, что разрешат видеть Ханым-султан, разрешат её обнимать, а не унесут прочь, оставляя мучаться со своим горем. Новость о том, что дом, в котором поселилась Шах-султан, был посещен, причём во всех подробностях изложили кто и во сколько, после чего тут же доложили повелителю. И это не обрадовало. Государю было известно, что его нынешний зять служил у сестры, в общем-то, с её подачи он остался во дворце и тут уже все завертелось. Ему слишком красиво преподносили, пуская пыль в глаза, что внутри пары разладов нет. Слухам повелитель не верил, но если те были слишком частыми или правдоподобными, то вызывал на ковёр младшую дочь, требуя с неё. Как таковых сомнений во втором зяте у него не было, пожалуй, отношение было вполне неплохим, чем-то, в малой дозе граничащим с тем, что некогда питали к покойному другу. Однако все это до определённого вечера, который окончательно разрушил все одним махом. Причём, катастрофа крушения была в каждом, кто был замешан в истории с Шах-султан. Рушилось все внутри неё, от безысходности и горя; крушилось все внутри дочери повелителя, которая имела, как казалось все и не имела ничего. Но тяжелее было государю, который пытался понять, что он сделал не так: в отношении сестры, которая принялась проклинать и его, и его семью; в отношении дочерей, на которых выкатили ушат оскорблений, которые точно не на пустом месте; в отношении их мужей, которые, как ему донесли, чуть не поубивали друг друга и одного пришлось отправлять в ссылку, а другого приводить в чувства. И, что забавнее всего — стоило встать на ноги, как он буквально предал, отправившись туда, куда не надо. Возникал вопрос к его жене, которая не отговорила, если знала и не уследила, если не знала. Во всей этой кутерьме жизни повелитель терялся, не успевая следить за происходящим. И он бы отдал сейчас все, чтобы рядом с ним оказался Ибрагим, который в такие минуты душевных терзаний был рядом. Сейчас он ему подсказал, как быть и с кого что-то требовать, выслушал и непременно помог. А вслед за ним, оказать поддержку пришла бы Хатидже, обещая разобраться в делах племянницы, которую она понимала с полуслова. И после всего этого непременно бы появилась Хюррем, потому что куда же без неё? Она бы развеяла все сомнения и мрачные мысли, которые остались бы и в душе вновь стало бы тепло и светло, ибо явилось солнце, озаряющее все-все в нем. Но никого из этих троих рядом не было и это очень сильно аукнулось в душе и разрушило самообладание в падишахе. Он от отчаяния и собственных горестей опрокидывает стол со всем, что на нем есть, ощущая себя немощным, потому что у него совсем нет той поддержки, которая была и которую он не ценил. Он все разрушил сам.