Little dark age

      — Она вернулась в его жизнь, как пламя, которое тянет свои языки прямо к сердцу.

      Жизнь так устроена, что проходит время и оно все расставляет по своим местам. Каждый занимает тот ряд и то кресло, согласно приобретённому билету. Конечно, можно схитрить и сесть на чужое, но судьба обязательно вернёт тебя на то пристанище, которое отведено для конкретного человека. Так или иначе, а все возвращается на круги своя, даже если этого совсем не желается. Людям хочется иногда расстаться, чтобы иметь возможность тосковать, ждать и радоваться возвращению. Иногда этакая искра нужна в отношениях, чтобы всколыхнуть чувства, заставить их вновь запылать. Повелитель не считал необходимым как-то тормошить те отношения, которые у него были с женой. Его все устраивало, однако судьба решила, что их отношения начали терпеть кризис. В чем-то это была правда. Перед тем, как Хюррем-султан исчезла, падишах имел наложниц, а одна из многочисленных девиц гарема оказалась не только фавориткой, но вовсе персидской шпионкой, а он был готов ей звезду с неба достать. После, прибыла его сестра и начался круговорот дворцовых интриг. Султан отправлял жену в ссылку, имел с ней ряд конфликтов, разлучал с детьми. В общем-то кризис у них был, поэтому господь и послал испытание, разлучив их на долгие годы. За то время, что Хасеки была неизвестно где, довольно много изменилось и совсем не в её сторону. Она бы непременно ужаснулась, если бы узнала, как теперь все обстоит в её дворце.       — Повелитель, — в последнее время любимым местом государя был балкон, где он проводил почти все время. Возможно, что по той просто причине, что тут любила бывать его жена, по которой он скучал. Нехотя оборачиваясь на слова хранителя покоев, он устало посмотрел на него, ожидая дальнейших слов, — Джихан-султан пожаловала с Ханым-султан и Султанзаде Мурадом. При упоминании внуков падишах расцвёл, расплылся в улыбке, просто просиял и тут же отложил свои бумаги. — Зови, — он даёт отмашку, вставая со своего места, чтобы встретить внуков. И через пару минут на балконе поваляется дружная пара, идущая за руку. Кто кого ведёт — это ещё вопрос, поскольку Ханым едва поспевала за своим младшим братом, а тот был поразительно активен для своих двух лет. Внуки — это единственное, что позволило повелителю вновь задышать. Особенно внук, о котором он мечтать не смел. Это был невероятно долгожданный ребёнок, как для родителей, так и для деда, который места себе не находил, ожидая, как возьмёт на руки первого ребёнка от младшей дочери, которая в этого мальчишку вкладывала всю свою душу. — Мама не разрешает ему сладости, — детская рука тянется к тому, что стоит на небольшом столе и Ханым-султан, как старшая сестра, аккуратно отодвигает брата от стола, но тот противится. Повелитель переводит взгляд на дочь, желая услышать причину столь интересного запрета. — Посмотри на его щеки. Он не знает меры, — султанша недовольно смотрит на сына, который понимает, что ему сейчас все отдадут, ибо дед никогда не отказывал своему единственному внуку, — Они красные, как форма у янычар. Ему нельзя сладкое, даже не пытайся. Султана забавляет то, как на слова родительницы реагирует внук, поглядывая то на мать, то на своего деда, выжидая, что тот решит, потому что уже прознал, что очень многое зависит именно от этого бородатого мужчины с ярко-голубыми глазами, он-то на его матушку и влияет по более, чем его отец. Хотя, влияния последнего тоже не стоило исключать, оно было и не столь мало, однако дедушку слушалось намного больше людей, даже родители.       После смерти Мехмета прошло добрых два с половиной года. Эта потеря потрясла падишаха, разрушила его отношения с сестрой, отняла у неповинного ребёнка семью, а после было ещё очень много всего, что непосредственно тянулось от похорон Шехзаде, уволакивая во тьму на долгие месяцы, которые тянулись, как года. Повелителя буквально подменили. Он был нервным, угрюмым, постоянно закрывался в своей комнате, а после того, как узнал о поездке зятя к сестре, то и вовсе разошёлся не на шутку. В общем-то первые пол года после смерти наследника были самыми тяжелыми и не только для родителя, но и для его окружения. Он начал подозревать буквально каждого в сговоре, считал, что за его спиной плетут какие-то интриги. Под горячую руку попал зять, который не особо скрывал того, что ездил к Шах-султан. Это была его самая большая ошибка, за которую пришлось расплачиваться сначала жене, а потом и ему самому. Мало того, что их вызвали на ковёр вместе, так ещё и отчитывать принялись по всей строгости. Случилось самое страшное, что только можно было себе вообразить, чего Джихан-султан не ожидала от слова совсем. За проступок мужа у неё отобрали гарем, что просто выбило почву из-под ног. То, что от Шах-султан вернулись, она не знала, ибо собственная истерика заглушала все, что происходит вне отведённой территории. Впрочем, на какое-то возвращение она и не рассчитывала, знала, что ей зададут вопрос, касательно, мужа, но уже не так сильно нервничала, поскольку тот уехал и ей нет дела до места его нынешнего нахождения. Государю все выставили бы в том виде, что они разводятся, расходятся, как в море корабли и более их ничего не связывает. Конечно, скандал с отцом был бы неизбежен, но отчитывали уже по другому поводу. Но то, что он вернётся, она никак не предполагала и не ожидала. Поэтому данному стоило бы порадоваться, всё-таки к ней вернулись, но гордость не позволяла. С первых секунд нахождения около повелителя было понятно, что конструктивного диалога не будет. А с учётом того, что стояли лицом к окну, то можно было даже не мечтать о том, что что-то вообще пойдёт более или менее нормально. За полгода родитель срывался на данной паре, как мог и как хотел. Отбирал власть у Джихан и возвращал, так же поступал и с её мужем, будто это не человек, а игрушка. Подозревал в заговорах, приставлял людей, запрещал покидать дворец, а иной раз наложил арест на собственную дочь, когда та стала слишком часто проводить время с племянницей. Можно было просто сойти с ума, что, в принципе, и начало происходить, поскольку все эти игры в кошки-мышки, затеянные государем, были огромным стрессом.       За полгода произошло все, что только возможно: каждодневные истерики, сборы в ссылки, известия о возможной казни, попытки суицида, добровольный отказ от власти и многое другое. Родитель изощрялся, как мог, желая наказать то ли дочь, то ли её мужа. Он снимал с должности, назначал на новую, снова снимал, опять назначал. Возвращал Рустема из ссылки, пытался закидать работой, отчитать за несчастливую семейную жизнь или какую-то незначительную погрешность в отчете. В общем-то кто и что мог сказать повелителю? Были попытки его вразумить, были попытки его отговорить, его даже слезно умоляли чего-то не делать, но более на поводу у младшей дочери он не шёл. Отношения потерпели крах, когда Джихан-султан, скрипя зубами, начала выгораживать своего мужа за поездку к Шах-султан. Родителю это не понравилось и он разошёлся, сорвался на дочери так, будто она поехала к родственнице. Позднее был ещё один масштабный конфликт, по причине того, что Джихан слишком много времени проводит с племянницей, которая начала называть её мамой. Султан не желал, чтобы у его внучки, рождённой от любимого сына, была какая-то замена родителей. Поэтому то, что ребёнок стал активно тянуть руки к своей тете, ему не нравилось. Причина такого поворота была несколько смешная, но очень весомая. Урывками детской памяти помнилось, что у мамы тёмные волосы, а у Михримах-султан они светлые, поэтому она совсем на маму не похожа, да и черты лица были совсем не такие, как у родительницы. Вокруг были точно чужие люди, потому что их лица хорошо излучились и тёмные волосы ни одну из служанок не спасли бы. Незнакомые стены, люди, даже тарелки и те чужие — все это влияло на ребёнка, у девочки был стресс. Не то, чтобы её держали взаперти, но вольно пойти гулять с ней было нельзя, нужно было спросить у самого повелителя разрешения, сказать куда и насколько Ханым-султан поведут. Она совершенно случайно увидела женскую фигуру с тёмными волосами, когда её вели от деда, запищала на весь коридор, задрыгала ногами и понеслась к неизвестной с криками, что это её мама. Но какого же было разочарование, когда черты лица оказались несколько не мамиными, хотя волосы точно были её. Взгляд полный непонимания, разочарования и печали для Джихан был очень знакомым, когда она сама ждала свою маму, когда та должна вернуться из Греции. В пять лет память сформирована лучше, родительницу помнили слишком хорошо, чтобы гоняться за похожими волосами. Но её мучали мысли о том, почему мама уехала и не взяла её с собой? Они ведь всегда и везде были вместе, не было такого, чтобы родительница куда-то ушла без своей дочери. И это било также сильно, как и несколько иные черты лица у девушки с волосами, как у мамы.       От детского внимания султанша не бежала и не пряталась, напротив, если было можно, то брала девочку к себе. После всех чёрных полос, слез и обид, ребёнок стал этаким утешением, он принимал женское внимание, заботу и все то, что желали дать мужу, но что было совсем ему ненужно. За всем время условной совместной жизни между ними было всего несколько откровенных и честных разговоров, которые и состоялись совсем недавно, во время которых Мерджан признался, что ему его же жизнь не так уж дорога, смысла в ней нет, ибо он исчез вместе с Шах-султан. А после всех проверок на прочность и верность, организованных повелителем, после всех его снятий и назначений, которые для него, по факту, ничего и не значат, ибо работа, хоть и отвлекает от всего, но радости не приносит, ему меньше всего хотелось бы, чтобы к нему привязались. В общем-то его слова добили её куда больше, чем поступки обезумевшего отца. Он был настолько уверен, что ему не так-то долго осталось, что это раскрошило все кости в женском теле, заставляя морально упасть и не иметь возможности встать, ибо поддержки и опоры более нет, позвоночник разрушился, как разрушились её планы на сомнительное, но всё-таки будущее. Это и стало причиной очень отчаянного шага. Какой смысл ей бороться за него в глазах отца, если сам он опустил руки? А, если так, то жизнь уже не будет иметь смысла для неё самой, окажись все опасения верными. Родитель не пощадил Ибрагима, который был ему самым близким, был его соратником, другом, братом, как сам повелитель говорил. С чего бы ему щадить другого зятя, который ещё и так предал? Ей не хотелось увидеть гроб, как это было с любимой тётей, поэтому крайние меры были приняты в те же минуты, как завершили диалог. Джихан-султан не тормозила даже спящая племянница, которую позволили взять под свою опеку. Девочка вовсю называла её мамой, спала рядом и ела только с её рук, что умиляло, но не тормозило. Её непременно заберут, когда она подрастёт и жизнь ещё больше будет казаться адом, когда дорогие ей люди исчезнут один за другим. На место потенциальной жертвы впервые пришлось встать самой, желая в один глоток захлебнуться ядом. Ребёнка поцеловали, укрыли одеялом и только вскрыли стеклянный сосуд, как все оборвалось стуком в дверь. Весь план очень явно шёл не так, в дверь настырно постучали несколько раз, поэтому пришлось открывать, чтобы не разбудить ребёнка, который мирно посапывал на кровати. В общем-то, если бы Мерджана не пробило на разговор поздним вечером и он не добился того, чтобы открыли дверь, то утром ему бы объявили, что он овдовел. Можно было считать, что именно отсюда пошёл новый отсчёт, который больше не нёс в себе скандалов и упреков. Потепление, которое началось не только на улице, но и между людьми, которые больше года вели друг с другом абсолютно бессмысленную холодную войну.       Главе государства врали очень много и весьма искусно. Джихан пускала пыль в глаза родителю, мучаясь из-за того, что врет. Ему лгали с самых первых дней о том, что в браке все хорошо, о том, что некоторые мероприятия пропускаются по причине неважного самочувствия. Изворачивались, когда выгораживали мужа, когда видели прямую угрозу в том или ином действии и всячески предотвращали конфликты любых масштабов. Она погрязла во лжи, как в болоте, которое тянуло на дно. Ложь во благо, которая выходила для неё самой же боком. Лицедействовали абсолютно во всем, чтобы не навлечь гнев, однако вечно это длиться не могло и гнев властелина мира настиг тогда, когда не ждали. Однако из ситуации снова вышли. — Почему я должен отдавать тебе ребёнка?! Хоть одна причина?! — крик отца уже был чем-то обыденном при их нынешних взаимоотношениях, которые не славились былым радушием. Вопросы были справедливы, поскольку такой необходимости повелитель не видел, ибо не желал, чтобы кто-то заменял родителей, хотя, для Ханым-султан было бы лучше найти уже пристанище в лице тети и называть её как угодно, лишь бы ей было хорошо, — Что тебе мешает своих детей родить?! Что?! В состоянии аффекта, который разрушал и без того плохие отношения, родитель надавил на самое больное, что только можно было спросить. В один момент навернулись слёзы, которые нужно было отогнать. И тут уже новая порция лжи не заставила себя ждать, выходя весьма слезоточиво. — То, что у меня не может быть детей, — эта фраза вышла из неё с большим трудом, но это было единственное объяснение всему, что происходило в жизни, — У меня их просто не может быть! И вместо былого гнева в глазах родителя проступила жалость к собственному ребёнку, однако этого вынести Джихан уже не могла, испытывая себя настолько паршиво, что диалог продвигать дальше не хотелось. Повелитель пожалел о всем сказанном, понимая, как сильно задел собственную дочь, поскольку таким тыкать женщине — это весьма жестоко. А подобным он задевал её часто, поэтому разрешил оставить племянницу, поутихомирил свой пыл и вскоре отстал от пары вовсе, понимая, что с таким поворотом событий нужно смириться. Хотя бы на время, пока ищут лучших лекарей.       Человек принимает все и привыкает ко всему. Ребёнок очень быстро привык к новой маме, детская память вытеснила все воспоминания о родных родителях, о том, что когда-то комната была другой и жизнь её теперь тоже несколько иная. Ханым-султан была тихой и застенчивой, хоть и могла бы показаться, что она замкнутая. Но это было совсем не так, ребёнок просто боялся, что её вновь разлучат с матерью. Конечно, данное не могло не коснуться Михримах и она протестовала, ведь отдать ребёнка сестре означало то же, что и если бы девочку отдали Шах-султан. Но по своим соображениям, повелитель ничего не объяснил и решения не отменил. — Почему ей? Мехмет мой брат, я была с ним близка, а она даже не знала, когда тот родился, — для луноликой Госпожи такая выходка отца была совсем необъяснимой. Это было несправедливо. Михримах-султан имела куда больше прав на свою племянницу, чем её младшая сестра и вообще-то была права. — Ты мое решение вздумала обсуждать? Я так решил, значит, так и будет, — пререканий не хотелось, поскольку все предыдущие месяцы только этим и занимались. Поэтому, желая остаться в гордом одиночестве, падишах решил отвадить дочь, которая разочарованно вздохнула, откланялась и ушла. Её душила обида от несправедливости, но все, что она могла — это навещать племянницу, которая к ней не особо тяготела, когда у неё теперь была мама. — Не пытайся ей вправить мозги на свой лад, твоей дочерью ей никогда не быть, — Госпожа имела полное право обижаться и упрекать младшую сестру. — Я и не пытаюсь. Для меня куда важнее не то, как она будет мыслить в свои два года, а как спокойно будет спать и как достаточно есть, — перепалки не заканчивались даже, когда их быть не должно. Впрочем, с этим уже давно смирились и воспринимали, как обычный разговор. Обиды обидами, а решение это не изменит и Михримах нужно было смириться, если та не желает навлечь на себя гнев отца. И, если ей удавалось этого избежать, то под горячую руку периодически попадал кто-то из Совета, например, даже её собственный муж.       Полгода, которые поделили жизнь на «до» и «после» были одинаково и тяжелыми, и болезненно тёмными, но и не лишены слабого света. Потому что после самой темной ночи наступает яркий рассвет. Данный восход солнца несколько задержался, на него уже даже не надеялись взглянуть. Жизнь стремительно потеряла краски, когда исчезла Хюррем, а стоило отойти в мир иной сыну, как эта же жизнь начала терять и без того горький вкус. Но новость, которая всколыхнула, пришла, откуда и не ждали. Причём самой первой, кто заметил недуг, стала Гюльфем, которая частенько присутствовала при завтраках или ужинах, при прогулках, да и просто была частью нового общества. Ханым-султан оставалась именно с ней, если что-то шло не так и нужно было куда-то уйти или отъехать. Она была этакой бабушкой, которую называли по имени и которую не боялись. Если ей доверяла мама, значит, ей можно было доверять и маленькой Госпоже. Ханым-султан отличалась любовью к апельсинам. С её появлением в покоях Валиде вместо воды оставляли апельсиновый сок, а из косточек принялись растить домашний апельсин. Тут все было ради ребёнка, его нормального развития и душевного равновесия. Важно было заполнить те пробелы, которые возникли во время вынужденного переезда и отсутствия матери. И восполнить все эти моменты удаётся не сразу, но удаётся: путём постоянного совместного времяпровождения, чтении книг, рисования и много чего, что все делали вместе. Аналогичные пробелы, которые были в отношениях с другим человеком, как-то своеобразно, но получалось компенсировать. Как таковых скандалов больше не было, им на смену пришли слёзы, которые лились с завидной частотой от каждого нового диалога. Один настаивал на правде и ранил ею, причём, очень умело и без ножа, а вторая сглаживала углы, старалась не задеть и становилась жертвой правдивых изречений. Было невероятно обидно, больно и неприятно, но вечно так продолжаться никак не могло. Крайне осторожно приходилось подступаться друг к другу и учиться жить в заданном обществе. Изначально не было уверенности, что это принесёт хоть какой-то успех. Джихан все искала подвох, ждала, что её вновь осадят или напомнят о том, что её жизнь — это её жизнь, а его жизнь — это то, что не касается главу гарема. Пришлось учиться контролировать свои эмоции и учиться правильно реагировать на слова своего мужа. Не сразу, но ей более менее удалось выровняться, прикусывая собственный язык и глотая некоторую проступающую обиду. Аналогично пришлось молчать и тактично пропускать саркастичные выпады жены, если те были, чтобы не развить конфликт и не разрушить очень слабое перемирие, которые так и норовило рухнуть в водоём из женских слез. Слабо, сомнительно и скользковато, но к более менее нормальным отношениям, которые должны были быть изначально, всё-таки пришли. Каким-то образом именно этой личности, которая заправляла всем и вся, казалась некоторым чрезмерно жестоко и алчной, стало слишком много в его жизни. И тут были бы уместны мысли Шах-султан, которая считала, что при своём муже Джихан раскроется иначе. Она и раскрылась, обличая свою тысячу и одну личность. Именно эта противоречивая девица, с полагающимися ей царскими замашками и цепкими взглядами на трон, смогла заполонить ту пустоту, которая находилась в том месте, где люди имеют сердце. Шах-султан забрала его, увезла вместе с собой ещё много лет назад, а её племянница, которая билась за эти отношения, всё-таки смогла обернуть все в нужное русло, извернулась, но смогла стать женой не только для видимости, но и в обычной жизни, обещая поддержку, плечо, руку и сердце, только бы перечеркнули своё прошлое и научились жить настоящим.       Обычно, за завтраком, всегда подносили апельсиновый сок и его выпивали с завидной частотой. Ханым-султан была абсолютно не похожа на свою родную мать или отца, как и не имела четких черт лица кого-то конкретно. Это был этакий собирательный образ всей большой семьи. Она была очень маленькая, даже для своих лет, очень худая, как бы её не откармливали, имела светло-русые волосы и карие глаза. Поэтому на свою приёмную мать она была совсем не похожа, чего не понимала, конечно же. Все делала с разрешения родительницы и без неё никуда не ходила, везде бегала хвостиком, не желая оставаться одна. Её привычки быстро были выучены, поскольку все свободное время уделялось именно ребёнку. Знали и любимую еду, и любимую игрушку и даже привычку засыпать в определенной манере. Но любовь к цитрусовым внезапно дурно начала отражаться на родительнице, которая двигала от себе оранжевую жидкость, как можно дальше. — Вам нехорошо? — Гюльфем напрягалась, когда графин отодвинули подальше и сморщились. Ранее такого не было, что вызвало лёгкую тревогу. — От сока этого воротит, не могу. Как вижу, так сразу живот крутит, — ответ заставляет напрячься. Не сказать, что до появления своего ребёнка Госпожа славилась любовью к апельсинам, но относилась к ним неплохо. Однако Ханым-султан вполне реально подсадила свою матушку на эти кисло-сладкие плоды солнца и апельсины были почти везде. Но от них не могло начать так резко отвращать. Хотя, женщину тут же заверили, что их безмерно употребляют в пищу, будто это яблоки. И в это ещё можно было поверить, поскольку цитрусовые добавляли почти везде, но слишком был категоричный отказ видеть хоть что-то, что связано с фруктами. Гюльфем кивнула, хоть и несколько засомневалась в такой причине. Ей на ум пришло только то, что кто-то медленно, но верно травит младшую дочь султана, ибо та была в последнее время бледнее обычного и на солнце буквально плыла. А ещё ребёнок подливал масла в огонь и обмолвился тем, что у мамы часто болит голова, а под вечер она засыпает раньше и уже давно никаких сказок на ночь не рассказывает.       После очередного подобного завтрака, когда Джихан-султан с натянутой улыбкой кормила своё светловолосое дитя, а Гюльфем-хатун наблюдала за тем, как мучительно ей находиться рядом с апельсинами, наложница повелителя молчать уже не могла. Ко всем прошлым симптомам присоединилась слабость, которую пытались скрыть всеми способами, а еще ребёнка уже не так активно брали на руки, как раньше, что говорило о чём-то очень плохом. Гюльфем помчалась к лекарю, дабы узнать, что вся эта история болезней может значить и тот, потирая подбородок, назвал отравление. Но засомневался в том, что оно просто пищевое, а не токсичное. — Аллах помилуй, её точно травят! — в изумлении наложница прикрыла рот ладонью, ощущая, как внутри все сжимается. Никаких других объяснений тут быть не могло, а с учётом того, как высоко забралась младшая дочь падишаха, сколько было врагов и недоброжелателей, то совсем не удивительно, если её решили убрать со свету, но не так уж сразу, дабы не вывести из равновесия повелителя. Все, как казалось, Гюльфем было очень логично и продумано, однако она не знала к кому бежать с такой новостью. Пути было два и оба оказались для неё недоступны. Повелитель куда-то отъехал, что было, в общем-то хорошо, потому что огорошить такой новостью не хотелось, иначе тот точно мог не перенести столь серьёзного удара. Тогда Гюльфем очень быстро направилась к законному супругу, дабы тот узнал о страшную новость и можно было вместе что-то предпринять, исправить ситуацию, если та не так далеко зашла. Но и его не было на своём месте. — Куда все подевались, почему никого нет на своих местах? — с некоторых пор Гюльфем вполне вольно заходила в одни двери, зная, что ей там рады. Причём всегда. — А кого Вы хотите видеть? — стараясь подавить смешок, мужчина уже чувствовал, кто зайдёт. Поразительным образом, но он более не испытывал неловкости в общении с наложницей повелителя, можно было бы сказать, что за все время, что им довелось иметь общие дела, они смогли стать друзьями, как бы это противоречиво ни было. Но дружбы между мужчиной и женщиной не бывает. Поэтому этой самой дружбой прикрывали свои чувства, которые совсем недопустимы, — Повелитель уехал посмотреть, как идёт работа над местом погребения сына. Если Вы об этом, конечно. О планах падишаха ей было неизвестно, но, пожалуй, это было очень даже хорошо. Прежде чем его известить, нужно было сказать кому-то ещё, кто сможет как-то более мягко донести весть, если не удастся избежать смерти. По виду сицилийки было ясно, что что-то не так, однако рассказ оказался хуже, чем можно было ожидать. Гюльфем-хатун разрыдалась, повествуя о том, что, по сути, сама себе придумала. Она рассказала обо всем, что наблюдала, что слышала от ребёнка и что сказал лекарь. Все это было неутешительно, но при этом верить в данный рассказ не хотелось.       Слова Гюльфем заставили напрячься. Ещё одна потеря была очень не к месту. Тем более такая. Успокоив и пообещав женщине, что обязательно поговорят с ближайшим кругом общения, Касым-паша тут же пожалел о том, что пообещал, ибо исполнить данное будет совсем не так уж просто. Кое-как опросить ближайших слуг было ещё реально, а вот вывести на разговор зятя падишаха — это ещё та задача, ибо это не Рустем, как бы печально то ни было, а разговорить, да ещё и на подобную тему не получится. С учётом того, что свои отношения данная пара никогда не афишировала, никогда не выставляла на показ, что абсолютно нормально, но эти же отношения никто и никогда не обсуждал, за исключением Рустема, но он был не в счёт. О них просто не распространялись, старались всячески скрыть за закрытыми дверьми, что выходило очень даже удачно. Но это стало главной проблемой, ибо обсуждать тему личных отношений между собой, на работе, не очень-то принято. Поэтому было крайне трудно подойти к данному вопросу, а уж тем более, если твоим собеседником выступает постоянно молчаливый зять повелителя. Вокруг да около паша ходил долго, не решаясь на прямую задать хоть какой-то внятный вопрос, расспрашивая о работе, о каких-то старых докладах, непонятных цифрах и об откровенной ерунде. В ожидании повелителя все могли томиться от пяти минут до сорока пяти минут. Момент, так сказать, выпал и упускать его было глупо. — Как семья? — прозвучало не то, чтобы не к месту, но очень неожиданно. Этого от себя сам визирь не ожидал, поэтому тут же прикусил язык, но уже все сказал, — Наблюдал вас в саду всем составом, очень рад, что все наладилось, слух Рустема-паши оказался гнусной сплетней. Сказанное мигом было принято и обдумывался ответ, чтобы ответить не грубо, но при этом так, чтобы эту тему уже не затронули, желательно никогда. — Гюльфем-хатун очень переживает. Её беспокоит то, что Госпожа себя неважно чувствует, внешний вид тому подтверждение. Как бы чего серьёзного не было, — произносится это уже тише, чем предыдущее, тем самым заставляя очень слабо улыбнуться. Кто, как не Гюльфем будет переживать и докладывать об этому своему новому приятелю? — Передайте Гюльфем-хатун, что переживать не стоит. Раз уж Вы её посредник, то заверьте, что все в полном порядке, — слова несут нужный результат, паша очень спешно отвёл глаза, слегка хмурясь. Его буквально поймали за руку на месте преступления, а он даже убежать не смог, принимая все сказанное. Мерджан был собой доволен, ибо прекратил то, чего обсуждать не стал, даже находясь с кем-то один на один. Но слова заставили задуматься. С некоторых пор жену он видел чаще, чем когда-либо мог себе предположить, поэтому изменения заметить было бы совсем не трудно. Но ничего такого припомнить он не мог, разве что периодически ссылались на усталость, что было не мудрено, когда целый день носятся с ребёнком, а бледность вообще неотъемлемая часть внешности. Она всю жизнь бледная, сколько он её помнил и знал.       Дни шли, наложница повелителя пристально наблюдала за дочерью султана, а та продолжала жить своей жизнью, которая наконец-то стала походить на нормальное, закрепляясь мирным сосуществованием с супругом, без истерик и скандалов, связанных с прошлым. Единственный минус — это апельсиновый сок, который и убрать нельзя, ибо любит дочка, но и сдерживать приступы тошноты тоже не всегда получается. С недавних пор под санкции попадал не только сок, но и сами апельсины, их запах, вид и все, что только можно. — Головная боль уже десять дней не сходит. Может, лекаря? — услышанное ранее как-то само по себе оседало в сознании, заставляя напрячься. Бледность бледностью, а состояние было и правда не таким, как обычно. — Чем пахнет? — вопрос тактично пропускается мимо ушей, а нос непроизвольно морщится, — Апельсины. Ими снова разит, фу. Я же просила их не есть при мне. К капризам жены привыкнуть удалось почти сразу, за редким исключением чего-то совсем неоднозначного, потому что среди них находились продолжительное время. Глупо было полагать, что в этом плане между собой женщины из династии как-то отличались. Капризы были выражены в разные стороны, но имели одну и ту же манеру исполнения. Но в последнее время было больше претензий, чаще всего взятых из пустоты. — Я их чистил. Двухлетний ребёнок сам этого не сделает, — конечно, это не спасёт от страдальческого вида, но хотя бы прояснит суть дела, в котором снова фигурировал ненавистный, с недавних пор, фрукт. Напрягло ещё и то, что руки вымыли времени ранее, чтобы они не были липкими, однако запах, если и остался, то не столь сильный, но его уловили. И вот этот нюанс заставляет напрячься и свести брови. Поэтому лекаря всё-таки зовут, не очень радуясь такому сильно обострившемуся обонянию. Не то, чтобы Мерджан халатно относился к состояниям жены, просто во многом недуги скрывались, не обсуждались или покрывались усталостью, из-за этого крайне трудно было понять насколько ей плохо и как сильно что-то болит.       О том, что позвали лекарей тут же стало известно почти всему двору, поэтому к покоям Валиде очень быстро стянулось приличное количество людей. Именно в этот момент Гюльфем разрыдалась и высказала то, что носила в себе столь длительное время. Эта её реакция сбила с толку всех, включая флегматичного мужа и взволнованного родителя. Причитая и охая, наложница только навела смуту, заставляя падишаха бледнеть. Не по себе стало даже Михримах, которая сразу же подумала о своём муже, который мог за этим стоять. Однако вышедший лекарь и пара его ассистенток были невозмутимы, в отличие от окружения. — Она будет жить? Эту заразу можно вытравить из организма? — взволнованный всем услышанным и почти убитый представлением о том, что его дочь мучается уже столько времени и молчит, повелитель схватил лекаря за плечи, сверля его глазами. — Вытравить? Ну, конечно, можно, но Вы уверены? Это ведь грех…— услышанное, да ещё и от правителя, заставило врачеватель напрячься. Он даже предположить не мог, что услышит такое от главы государства. — Какой ещё грех?! Она столько времени мучается! Хочешь, чтобы эта зараза её убила?! — слова лекаря заставляют мигом прийти в бешенство и затрясти его за плечи, от чего мужчина сильно испугался. — Как прикажите, конечно, но, как Вы выразились, эта зараза — это живое существо! И не всех оно убивает! Да, бывают случаи, когда женщина не переживает роды, когда тяжело переносит беременность. Но не так часто! Подумайте об этом, повелитель! Там же Ваш внук или внучка! Ребёнок Вашей дочери, — лекарь буквально вскипел, желая отговорить падишаха, не брать грех на душу. И его слова мигом перевернули сознание всех присутствующих, чьи эмоции тут же проявились на лице. — Роды? — перепуганный родитель нахмурил брови, ослабляя хватку, растеряно шаря глазами, пытаясь уловить подвох или осознать, что сказали. — Беременность? — Гюльфем всхлипнула, слегка отстраняясь от ребёнка, которого прижимала к себе, жалея кроху, которая только зажила нормальной жизнью, как все вновь летело в пропасть. — Ребёнок? — глаза маленькой Ханым-султан засияли и она хлопнула в ладоши, понимая, что это очень хорошо. Все сказанное было, как снег на голову, потому что этого никто не ожидал. Повелителю был известен недуг младшей дочери и он больше тему детей не поднимал. Гюльфем же не особо вникала во все подробности семейной жизни, безусловно султанская дочь ей доверяла и просвещала в какие-то вопросы. Она знала лишь о том, что все встало на свои места и более тема прошлого не затрагивалась, жили вполне обычной жизнью, как и полагалось, а тема с бездетностью была известна всему двору и её воспринимали за действительность, поэтому она о подобном не подумала. — А чему вы все так удивляетесь? Её от запахов воротит, разве это не натолкнуло на мысли? А слабость? — недоумение всех присутствующих лекаря даже раздражало, он всплеснул руками, мысленно чертыхаясь, после чего перевёл взгляд на повелителя, — Вскоре будете дедом, родится здоровый ребёнок. Это была та новость, которую никто не ждал. Повелитель уже смирился с тем, что жизнь только отбирает дорогих ему людей, а тут такая немыслимая радость, как появление ребёнка. О таком даже не мыслили, а это свершилось. И именно этот ребёнок круто изменил и отношение к родителям со стороны государя, и отношения между родителями, и все, что только можно было изменить — подверглось серьезной модернизации.       Появление маленького брата для Ханым ждали. Причём всем дворцом. С самых первых мгновений и до момента своего рождения, он одарил свою мать такими привилегиями, каких не видела даже мать будущего султана. По первому зову несли то, что хотели, причём совсем неважно сколько было времени и какое время года. Складывалось ощущение, что ждали рождения не внука, а сына, ещё одного Шехзаде, который будет горячо любим султаном и взойдёт на престол. Золотые пелёнки, шелковые распашонки, люлька с бриллиантами — глава государства скупал все и сразу для своего единственного внука. Он был уверен, что будет внук, брата ждала и Ханым-султан, ибо сёстры уже были, хотя она едва ли мыслила, что вскоре не она одна будет спать с мамой. Нужно было как-то объяснить ребёнку скорейшие изменения. Но объяснения нашли сами себя, ибо как-то при прогулке, возник вопрос о братьях и сёстрах. Вышло совершенно случайно из-за того, что Ханым-султан питала отдельный интерес и любовь к червям, как и ко всему живому. Желая унести их с собой, ей принялись объяснять, что делать этого не надо, у червей есть родители, которые будут плакать, если те не вернутся, да и не только мама с папой, но и их братья и сестры, которые ждут их возвращения, помогут им добраться до дома. — А у меня тоже есть братья и сестры? — вопрос совсем безобидный, но ставит в некоторый тупик. Отношения между приемными родителями на тот момент только-только начинали принимать божеский вид, когда только-только закончились визги и скандалы. — Конечно. Хюмашах, Нергисшах. Это твои сёстры, — из ситуации выкручиваются, но некоторое недопонимание в глазах ребёнка остаётся. — А братья? — глаза переводятся с родительницы, которая нервно шарила глазами по земле на того, кого ещё вчера вроде бы как назвали отцом, но уже сегодня это игнорировали, что было несколько непонятно, — У меня, как и у червей будут братья? И тут язык снова подворачивается, начиная лгать ребёнку, хотя она этого даже не заслуживает, но как иначе выйти из ситуации — Джихан даже не знает, а времени на подумать ей совсем не дают. — Конечно, будут. Мы напишем письмо аисту, чтобы он принёс ещё и братьев, — и это уже воспринимается очень весело, хлопая в ладоши, потому что куда ж без братьев? Ханым обещают и братьев, и сестёр, только нужно написать письма, которые они, видимо, будут писать весь вечер на все аистиное гнездо и, очевиднее всего, не на одно. Тогда ребёнок очень весело отреагировал, загорелся желанием писать письма, даже осознавая, что придётся ждать брата или сестру, сразу их не принесут. Оставалось понадеяться, что воспримут новость не хуже, чем временем ранее.       На какое-то время все невзгоды будто замерли, перестали существовать и докучать правящей семье. Как-то все было слишком хорошо, чтобы длиться вечно. На всю семейную идиллию смотреть было противно особенно Рустему. Мало того, что его негласного оппонента вернули на работу, так ещё и повысили, когда стало известно, что именно младшая сестра Михримах-султан ждёт ребёнка. Ему очень не нравилось, что пара, которой все предрекали распад, не просто не распалась, но ещё и пошла в сторону невыгодного прогресса. А невыгодный он был исключительно для немногочисленных союзников Хюррем-султан. Необходим был разлад, но подкопаться было невозможно. Рустема не останавливало то, что конфликт в семье не нужен, хотя бы по той причине, что одна из сторон в положении. Он не гнушался тем, что эти его выпады могут очень трагично закончиться. Он безжалостно сворачивал шеи неугодным и довёл одну из служанок до суицида, ничто не мешало и тут убрать лишнего человека. Поэтому ему нужен был разлад любой ценой, даже столь высокой. Хотя, за тот вид, с которым ходила глава гарема, не такая уж это и высокая цифра. С тех самых пор, как родитель узнал, что у него появится внук, дочери тут же отвесили приличную сумму, навезли всего чего только можно и нельзя, одним словом, как и всегда, вознесли до небес. Джихан-султан ходила с таким видом, будто у неё наследник трона будет, причём единственный и неповторимый. И это ещё больше раздражало мужа Михримах. — Бродите с таким важным видом, будто у Вас там Шехзаде, а не просто ребёнок, — случайная встреча произошла в коридоре, Рустем смолчать не мог. И хотя все их встречи были случайными, что вызывало некоторое негодование, конкретно эта была даже на руку своей случайностью. — А это не просто ребёнок. Это внук властелина мира, — мужчину одаривают привычной улыбкой, которая полна лицемерия и фальши, интуитивно укладывая руки поверх живота. — Как интересно вышло. Ещё больше полутора года назад наш великий падишах горевал, что Вам не суждено стать матерью, а теперь Вы расхаживаете с животом, — хорват знал на что жать, чтобы вызвать к себе ещё бòльшую неприязнь, — Или дело не в Вас? Вопрос заставил мигом вскипеть, причём так, что на лице проскользнули все эмоции разом, какие только известны человечеству. Ей очень хотелось зарядить ему по лицу, но каким-то чудом этот порыв удалось сдержать и переварить внутри. — Это ты на что намекаешь?! — такого хамства она просто не ожидала, поэтому мигом изменилась в поведении. Все это настолько сильно взбудоражило, что хотелось придушить наглого родственника. — Аллаха ради, успокойтесь. Это ведь просто вопрос. Я не хотел Вас задеть, но, — он хотел и он задел, вся эта напускная любезность и интригующее «но» ещё более колыхало внутри, — Столько времени детей Вы не имели. Вдруг это не Ваша вина? Вдруг Вы себя оговорили? Ведь, как известно, Ваш муж всецело и полностью… — Замолчи! — продолжение уже было известно и Джихан не желала его слушать. Рустем усмехнулся, замолкая на пару секунд. Он должен был её добить, иначе спать спокойно не сможет. — Впрочем, Вы и без меня знаете к кому он неравнодушен и кто ему дорог поболее, чем Вы и внук властелина мира, — довольно облизнув губы, он сделал шаг в сторону, намереваясь напоследок ещё уколоть, — И подтверждения тому его материальная помощь Вашей тете, которую всего лишили. И это уже окончательно вывело из себя. Счастливый Рустем отправился дальше, якобы стараясь скрыть свою радость, спешно уходя прочь, оставляя сестру своей жены в настолько мутном состоянии, что та даже рта не могла открыть от того, как её душили собственные эмоции.       Рустем умел задевать за больное. Умел съязвить так, что ещё будешь думать, как ответить. И он мастерски умел испортить настроение, испоганить все, что имеешь, заставляя морщиться от гадких чувств внутри и ощущать себя скверно. Поэтому одним махом испортил настроение и заставил переживать, что не очень-то было желательно. Контролировать эмоции — это дар, которым наделён не каждый. Когда и без того эмоциональные реакции явные, слишком сильное принятие к сердцу, то при положении это обостряется, особенно с учётом того, что шалят гормоны и целый день можно рыдать из-за ничего, а потом полночи смеяться, тоже на пустом месте. Хорват исчез, а вот дочери султана сдвинуться с места было проблемно. Сама того не замечая, она сначала кипела от злости, а потом почти разревелась, чуть ли не оседая но пол. В голове вихрем промчались воспоминания и предположения, что било посильнее любых слов, даже самых ядовитых. Она только-только забыла о своей негласной сопернице, только-только начала дышать спокойно, как ей ножом в спину прилетело такое гадкое упоминание. Это подорвало сильнее, чем что-либо. Тут даже служанки не помогли, которые кинулись успокаивать, буквально умоляя успокоиться. Но их просьбы шли мимо ушей, а ситуация все больше походила на истерику, которой быть не должно. Но негласная помощь пришла оттуда, откуда её и не ждали. Многие сторонники покойного Ибрагима активно поддерживали Мустафу, а где старший наследник, там и его младшая сестра. И одним из самых верных людей покойника был никто иной, как Матракчи. Босниец по происхождению, задорный и добрый, невероятно разносторонний человек, который был по истине верен Ибрагиму, как бы тот не обходился с ним. Он мог обижаться, но быстро отходил и продолжал шагать со своим другом плечом к плечу, сопровождая его в походах и заседаниях. А после смерти паши, он какое-то время опекал его дочь, старался помочь вдове с детьми, помочь окружению, которое скорбило. Он был достаточно хорошо знаком с младшей племянницей Хатидже-султан. В детстве художник находил Джихан-султан милой и отмечал её привязанность к тете. Как раб искусства он не мог игнорировать невероятно голубые глаза, поэтому иногда зарисовывал, но не мог найти краску, которая бы передала этот цвет. Годы шли, ребёнок рос и по итогу при одной встрече приближённый Ибрагима совсем не узнал дочь султана, когда та вернулась из Манисы после похода. Её он считал (конечно же про себя) намного красивее, чем Михримах-султан, хотя сравнивать двух абсолютно девушек было глупо. Они были антиподичны внешне, как день и ночь.       Громкие голоса, а вернее всего один голос, который эхом отлетал от стен, заставил свернуть Матракчи и пойти на звук. Голос был с очень явной истеричностью и чем-то гневным на выпуске слов. Стоило приблизиться, как было ясно кто отгоняет служанок, но те не спешили уходить, ибо боялись оставлять султаншу одну, да ещё и в коридоре. Они в добром здравии рядом с ней находились, а тут такой подрыв эмоций. Поэтому девушек попросили уйти, как только приблизились к разъяренной женской фигуре. У него не было гарантий, что и его не прогонят, но попробовать стоило. Раньше он всегда наблюдал её в компании одной очень очаровательной особы, которая похитила у него приятеля. Пока Бали-бей бегал в поисках Хюррем, Ясмин продолжала жить во дворце, а сразу после инцидента с ножевым ранением, воин крайне спешно перевёз свою жену подальше от Топкапы, ибо прекрасно понимал, что та может стать такой же «случайной жертвой», ибо в тесном контакте с дочерью повелителя. — Что же Вас так разозлило, что Вы сорвались на всех и сразу? — без всех положенных приветствий и любезностей, он тут же поспешил протянуть руку, чтобы на неё оперлись, желая отсранить султаншу от холодной стены, а которую оперлись, и довести её до нужного места, — Ваше положение не предполагает былых нагрузок. Сначала она хотела и его отправить туда, где раки зимуют, но вовремя осеклась. Матракчи вызывал уважение и всегда воспринимался, как друг, как тот, кто не предаст и не будет осуждать. Язык бы никогда не повернулся его прогнать или нагрубить ему. — Это все Рустем, будь он проклят, — стараясь выровнять дыхание, которое сбилось в порыве ругани, Джихан-султан руку помощи принимает, ощущая себя не лучшим образом, — Снова его происки и попытки посеять хаос. — И что же на этот раз? — Насух-эфенди был прекрасно знаком с грязными делами зятя повелителя, поэтому был совсем не рад, что тот без стыда и совести проворачивал свои козни, отыгрываясь на беременной женщине. Это вызывало ещё большее отвращение к нему, чем прежде и порождало очень острое желание навалять, как следует. О том, что произошло на этот раз, султанша рассказывает не охотно, периодически вздыхая. Сама ситуация, конечно, какая-то абсурдная, поскольку Матракчи не был целиком и полностью посвящён в то, какие отношения между кем были, поэтому он хмурится, вслушиваясь в реплики. Он знал о том, что младшая дочь повелителя вышла замуж за некогда слугу своей тети, был наслышан о том, что были какие-то разногласия внутри династии после смерти Шехзаде Мехмета и не более того. Ходили слухи о якобы бездетности Госпожи, что отец находил для неё лучших лекарей и целителей, но как-то не изучал этот вопрос детально. Но он был искренне рад, когда узнал, что данный недуг покинул султаншу и все более, чем прекрасно. С её мужем он пересекался лишь по долгу службы и имел нейтральные отношения, чего-то конкретного сказать он не мог, хоть и отмечал, что второй зять не глупее первого и вполне заслуженно имеет то, что ему пожаловали. В данном случае роль играла немногословность и сдержанность, которые были не присущи Рустему, именно поэтому второй человек вызывал больше уважения, ибо никогда не болтал и был на одной стороне с Насухом-эфенди. — Вы приревновали мужа к тёте? — художник слабо улыбается, когда рассказ заканчивают, а он выходит весьма эмоциональным. Из всех слов и восклицаний он чётко понял только то, что помощь родственнице не оценили по родственному. И его вопрос встречается весьма враждебно и резко, о чем говорят вспыхнувшие синим огоньком глаза. — Я?! Ты что такое говоришь?! — эту вспышку надо было немедленно погасить, поэтому Матракчи очень аккуратно даёт понять, что они сворачивают за угол, стараясь подобрать за это время слова. — Простите, Госпожа, но Вы были так эмоциональны, но я хочу Вас заверить и совсем не хочу Вас обидеть, но все это Вы зря. В том плане, что материальная поддержка совсем не от Вашего мужа, а от повелителя, — это было чистой правдой и Насух-эфенди поспешил рассказать о том, что падишах отошёл от обиды и вернул своей сестре былое жалование, отписал какие-то свои отчисления и что-то ещё, во что сам чиновник не вникал, но помнил о том, что такое было, а связь с её супругом только в том, что он передавал данную бумагу гонцу, вряд ли зная к кому поехали деньги, и не более. — Наверняка Рустем выстроил все таким образом, на тот случай, если Вы пойдёте проверять, то все преподнесут так, как он Вам ранее и сказал, это ведь Рустем-паша, сами понимаете, — Матракчи поспешил заверить во всем сказанном, уверяя, что переживать не за что. И это отпустило, пусть и не совсем, но все же камень с души пал. Спустя время об этом и вовсе забыли, а Рустем чертыхался, не веря, что проверенная тактика больше не работает, поскольку не было никаких попыток поверить сказанное, устроить скандал и все в таком духе, вместо этого мило гуляли в саду.       Останавливаться хорват не думал и даже не пытался. Пару раз он получил от Михримах-султан выговор, ибо та хоть и не была рада стремительному взлету сестры, но запрещала мужу как-то влиять на её состояние. У самой луноликой Госпожи беременность была не совсем легкая, её окружали всей заботой и старались облегчить участь, поэтому она понимала насколько тяжело может быть. Нервных встрясок ей не устраивали даже тетушки, а Рустем весьма безжалостно обходился с её сестрой, задевал те темы и говорил те слова, которые моментально находили отражение в глазах. Михримах-султан даже вынужденно заключила мир с младшей сестрой, дабы видеть племянницу, общаться с ней и брать к себе. Первое время, скрипя зубами, они гуляли по саду с детьми, но позднее все уже было не так плохо. Единственным связующим звеном для них была племянница, которой Михримах-султан желала всего самого лучшего, поэтому не стала ломать ребёнка, смирившись, что та живет в иной семье и называет родителями совсем чужих людей. Госпожа искренне надеялась, что Ханым-султан узнает правду, когда подрастёт и с уважением будет относится к своему покойному отцу, которого девочка совсем не помнила и не знала, у неё был совсем другой родитель, который её любил, брал гулять и даже разрешал играть с гусеницами. Дочь Хюррем-султан надеялась, что с появлением своего ребёнка у Джихан заберут девочку, но ничего подобного не произошло, ребёнка не трогали. Это коробило султаншу, но она не стала вклиниваться между приемной матерью и Ханым, тем более, что не желала каких-то осложнений в состоянии здоровья будущей матери, которая данное положение переносила на первых этапах весьма тяжко, а новость о разлуке с ребёнком точно сыграло бы не самую подходящую роль. Однако все козни родственника удавалось обходить стороной, хотя он очень настойчиво пытался бороться, но несколько раз его всё же осадили. — Тебе нужно перестать расхаживать по коридорам одной, — хотелось добавить, что лучше вообще так вольно не шарахаться по дворцу, всё-таки Рустем не обладает высокими моральными принципами, способен на все, что угодно, но со словами стоило быть очень осторожным, поэтому об этом тактично умалчивают. — Я не хожу одна. Со мной достаточно прислуги, — переиначивать слова и смысл сказанного было уже неотделимой частью их общения. Джихан-султан умело выворачивала все так, как ей было удобно. И с этим почти смирились. — Прислуга не заткнет Рустема-пашу. Его даже в Совете не все в состоянии заткнуть. А тут ты, — выпады хорвата распространялись не только на дочь султана, но и на её мужа. Однако Мерджан умел игнорировать и не обращать внимания, он не заводился вполоборота и не принимался ответно язвить. Поэтому вывести его из себя не удавалось, за исключением инцидентов с женой, которые игнорировать было просто невозможно. — Ты хочешь сказать, что я постоять за себя не смогу? — слова воспринимаются в штыки, причём настолько явно, что она отстраняется, отходит чуть ли не на метр, хотя минутой ранее вполне спокойно шла под руку рядом. И это вызывает только тяжёлый вздох, поскольку иного ждать не приходилось. Чем больше был живот, который вызвал невероятный восторг у дочери, тем было сложнее её отцу, который уже не знал, как подбирать и какие слова, чтобы это не выворачивали на свой лад, в точности, как в данный момент. — Я хочу сказать, что переживаю за тебя, — иной раз приходилось более детально объяснять свои изречения, особенно в последнее время, когда самое безобидное высказывание могло вызвать вспышку агрессии или слез. Ни то, ни другое не поощрялось.       Одно время Рустем, который нашёл себе некоторых сторонников во дворце среди слуг, даже пытался вызвать преждевременные роды, когда понял, что никакие эмоциональные встряски не берут. Но его проделки остановила Михримах, которая запретила страдать такой ерундой. Они настолько повздорили, что султанша две недели с ним не взаимодействовала, игнорировала и даже не смотрела. Но все вышло не по сценарию, только не трудами Рустема, а совсем случайной проделкой Ханым-султан. Любознательность Ханым никак не обламывали, терпя и гусениц, и червей, и кузнечиков, и много кого ещё. Важно было, чтобы ребёнок чувствовал себя комфортно, делал то, что нравится, а взрослые на то и взрослые, чтобы объяснять: что можно, а что нельзя. Девочке создали атмосферу для знаний и творчества, лишь бы ей было хорошо. Со всеми этими садовыми приятелями девочка играла в саду, единственное, что тревожило — это, чтобы насекомое не укусило, не поранило и не навредило. Последнее никак не прослеживалось у ребёнка, она не ломала лапки или крылья, а аккуратно смотрела, гладила и отпускала, особенно когда узнала, что у насекомых тоже есть семья. Её тяга ко всему живому даже поощрялась, хотя родительница до изнеможения боялась насекомых и пищала при виде чего-то подобного. Ребёнок же напротив был рад всему ползающему и шевелящемуся, она не боялась и не брезговала. В один прекрасный солнечный день, матушка выделила ей небольшую шкатулку с несколькими отсеками, чтобы Ханым-султан могла сложить туда свои украшения, которые уже у неё были. — Положи туда то, что тебе дорого, — султанша с энтузиазмом отстегнула дочери несколько своих украшений, однако их не спешили складывать, — Все, что любишь. — То, что я люблю? — внимательно осмотрев свою новую вещицу, маленькая Госпожа подумала о том, что любит она не столько украшения, сколько жителей сада, которые живые, умеют ползать и ей с ними интереснее. Поэтому украшения спрятали под подушку, а шкатулку взяли в сад. Ей очень хотелось показать дворец гусеницам и кузнечикам, а ещё где-то около фонтана она нашла лягушку и та тоже должна была увидеть её комнату. Собрав всю живность в свой сундук, маленькая Госпожа отправилась обедать, а вот её матушка, которая уселась на диван наткнулась на украшения, решила убрать их на место, ибо вещь стояла рядом и совершила ошибку. Женский визг оглушил не только покои Валиде, но и весь гарем. Возможно, что столь пронзительный крик услышали даже за пределами дворца, но Ханым-султан тут же сообразила, что мама нашла её приятелей. Кузнечики тут же запрыгали в сторону, черви и гусеницы моментально выползли и только лягушка, которая уже почти отошла в мир иной осталась на дне, султанша чуть ли не рухнула в обморок, служанки моментально принялись ловить живность, а на звуки прибежала Афифе-Хатун, которая тут же приказала созывать акушерок. Нежданно и негаданно, а началось то, к чему особо не готовились. И все было не так плохо, если бы изначально знали о том, что роды — это не совсем просто. А вернее сказать, это совсем не просто. — Почему ты мне ничего не сказала о том, что это настолько больно?! — Афифе-хатун постоянно находилась рядом, причём, даже если бы её об этом не попросили, она бы все равно осталась, потому что кроме неё никому новорождённого не доверили бы. — Да как же об этом скажешь, Госпожа, это только прочувствовать можно, — женщина с некоторым сожалением констатировала факт, улавливая слухом то, что рука служанки, в которую вцепились мёртвой хваткой, захрустела, а сама девушка заметно побледнела, заслышав звук. На ребёнка зла не держали, однако сама девочка была несколько напугана. Звуки из соседней комнаты её настораживали. Она отказывалась уходить из своих владений и ждала момента, когда вновь увидит мать. По её понятиям, раз вот-вот появится её брат, как сказала Гюльфем, а другого она и не ждала, ибо сестёр много, а братьев нет, то к маме точно прилетел аист. Вопрос лишь в другом: почему родительница так истошно кричит и ей явно больно, значит, с аистом дерутся? Детский разум уж очень живо соображала и выдавал самые разные ситуации, которые могли бы происходить за закрытыми дверями. Время от времени она забиралась на колени к своей негласной бабушке, а потом слезала, ожидая, когда всё закончится, а всё только-только начиналось.       Повелитель обдумывал на досуге то, какое имя даст внуку. Он был уверен, что родится именно мальчик, который принесёт много радости. Ему хотелось, чтобы рождение этого ребёнка было каким-то особенным, чтобы имя было какое-то очень важное, дабы спустя года, когда тот подрастёт ему будут говорить о том, что его ждали, а рождение было настолько значимым, что не передать словами. Сначала выбор пал на имя своего отца, но позднее идея отошла, ведь уже был Селим. Потом захотелось увековечить себя в ребёнке, но и тут от данной мысли прогнали, вспоминая трагичную историю сына Мустафы. Имя старшего сына тоже можно было передать внуку, ведь Джихан-султан брата безмерно обожала и любила, такой выбор бы точно оценила. Позднее, повелитель выбирал между Ахметом и Мехметом, склоняясь ко второму, ведь сам потерял своего Мехмета. И к последнему имени душа тяготела больше, поэтому будущий дед даже представлял, как возьмёт внука на руки и наречёт столь прекрасным именем. Ситуация резко изменилась, когда новорождённого и правда взяли впервые на руки. Тут уже никакие имена были не нужны, ибо это был самый настоящий Мурад. Мало того, что он родился в мае, как и его первенец, так ещё и был похожим на того малыша, которому пророчили светлое будущее, управление империей и счастливую, долгую жизнь. У измученной матери была только одна надежда: лишь бы её сын не носил имя Мехмет, никогда и ни при каких обстоятельствах, чтобы ни одно имя детей Хюррем не было переброшено на её дитя. И, видимо, её услышали, потому что долго оглядывая младенца, прежде чем всё-таки назвать ребёнка, повелитель с улыбкой до ушей обратился к внуку: — Твоё имя Мурад, — и выглядело это со стороны так, будто он просто говорит очевидную вещь младенцу, которого и без того именуют Мурадом, — Ты сделал нас всех невероятно счастливыми. У Гюльфем-хатун подкосили ноги от услышанного. Сердце пропустило пару глухих ударов, а глаза тут же заблестели. Она не верила своим ушам и боялась дышать, чтобы не разрушить столь невероятный момент. Казалось бы, что это стандартный обряд, который существует много лет, но для неё это было нечто очень важное. У неё самой был Мурад, которого она любила больше жизни, а сейчас повелитель держит ребёнка, которого нарек именем покойного сына. Он не забыл своего первого ребёнка и сделал такой великодушный жест, какой понимает только она, как мать, потерявшая дитя. С облегчением выдохнула родительница Мурада, стаскивая с волос платок и устало прикрывая глаза. Пожалуй, все самое худшее позади и тревога насчёт имени ушла вместе с родовыми муками, которые казались девятью кругами ада разом. Не Мустафа, конечно, но очень близко. В принципе, она была всем довольна, особенно тому, что на свет появился мальчик, как и планировали. Маленький, не очень дружелюбный, как сказала Ханым, но самый замечательный, как выразилась Гюльфем. Ребёнка передали отцу, а того тут же заставили опустить брата пониже, чтобы ещё раз его рассмотреть. — Мы с ним похожи? Я такая же родилась? — светловолосая Ханым осматривала своего брата, засыпая вопросами родителя, который едва ли понял, что стал родителем по всем канонам, а не приобрёл ещё одного приемного ребёнка. Но не было ощущения, что сын — это его родное, а дочь — приемная. Всё было в одинаковых положениях, только вот Мурад был меньше и тише. — Точно такая же, — соврать, даже сейчас, Мерджан не мог, но был наслышан, что все младенцы одинаковые, поэтому ответил с базой на данный факт. И не скажет же он, что Ханым в таком возрасте никогда не видел. Ответ пришёлся по душе и своего младшего брата аккуратно поцеловали в щеку, очень пугаясь, что тот запищит.       Мурад, который родился не с титулом Шехзаде, был осыпан всеми благами и дарами похлеще, чем сыновья султана. Он лихо вознёс свою мать до тех высот, которые той даже и не снились. Повелитель с барского плеча отстегнул родителям своего единственного внука весьма приличные выплаты, серьёзные должности и все то, что только раздражало другую часть семейства, которая такого разворота событий не ожидала. Рустем чертыхался и крушил все, что можно, а Михримах только горестно смотрела в окна, ожидая свою мать, в возвращение которой она верила и на что молилась. Она видела племянника и даже подержала его, поздравила сестру, но не испытала такой радости, как окружение главы гарема. Ей было радостно только за племянницу, которая отнеслась к рождению брата очень тепло, не отходила от матери и постоянно наблюдала за новорожденным. Для неё это все было очень ново и радостно, хотя многие вещи были всё-таки не совсем понятны. В ожиданиях было то, что с ребёнком можно будет сразу играть, а на деле он только пищал, спал и изредка смотрел по сторонам. Но и в этом находчивая девочка нашла свои плюсы и частенько показывала своему брату цветы, листья и все то, что могла нарисовать, потому что новый родственник слишком мал и к нему нельзя подпускать животных и насекомых. Позднее, Мурада учили ползать, как это делает гусеница и открывать рот, как чайка клюв. Они были самыми настоящими братом и сестрой, которых только можно было себе вообразить. Ханым-султан из застенчивой и тихой переросла в любознательную и дружелюбную, умела сообразить себе компанию из того, что было. А с тех пор, как в её компании был младший брат, то скучать было некогда. И эта тёплая атмосфера, которая была очень живой и приятной, заволокла дворец, позволяя спокойно дышать и свободно жить. Её никто не мог испортить, даже Рустем.       Возвращение Хюррем держалось под навесом такой тайны, что страшно предположить, что хотели из её приезда извлечь. Рустем доложил о том, что Госпожа во дворце только повелителю и ни кому более. Поэтому нынешней главе гарема было, откровенно говоря, не до приездов кого-то во дворец, тем более, что Хюррем подвезли не с главных ворот, что ещё более делало её скрытной. — Мама не разрешила оставить мне крота, хотя я смотрю за Мурадом, разве я не услежу за кротом, пап? — Ханым-султан искренне не понимала почему родительница так категорична к жителям сада. Крота поймать — это ещё надо уметь, не каждому садовнику удаётся его увидеть, а тут девочка, которая с первого раза нашла это насекомоядное животное и радостно бегала с ним по всему саду, пугая матушку. — Ты уже поела? Бери Мурада и иди с ним играть, — не очень желая обсуждать эту тему, Джихан-султан отправляет детей из-за стола. О кроте и саде девочка может лепетать ещё очень долго, что только утомит. Перечить матери Ханым не могла и не хотела, поэтому с тяжёлым вздохом берет младшего брата за руку и уводит прочь, зная, что тот не даст спокойно посидеть, а расстраивать родителей ей бы не хотелось. Поэтому, как примерная старшая сестра, маленькая Госпожа уводит своего брата, надеясь завлечь его очередным рассказом про насекомых или кротов. — Тебе не кажется, что ты слишком категорична? — проводив детей взглядом, Мерджан всё-таки рассчитывал, что сможет убедить жену в том, что Ханым-султан можно завести животное, которое она хочет, хотя вкусы были специфичны для монаршей особы. — Нет, мне так не кажется, — взгляды у них вновь расходились, что совсем не ново, — Если ты забыл, то родила я из-за того, что в шкатулке были черви и гусеницы, которых от меня прятали и в самый неподходящий момент они выползли. Если бы это был кот, то я бы не противилась. Даже, если бы это была какая-нибудь белка или черепаха. Но это крот. Понимаешь? Вместо согласия он просто усмехается, пытаясь представить сначала то, как был удивлён крот, когда его достали из земли, а потом лицо жены, которая все это не поддерживала. — Понимаю, — он всё-таки озвучивает своё согласие, хоть и пытается сообразить, как бы порадовать ребёнка, но вряд ли дочь будет рада кошке или ещё чему-то обыденному. Всё-таки Ханым-султан была неординарной с самого юного возраста и не теряла этой своей особенности. Тяги ко всему живому не очень одобряла матушка, которая брезгливо смотрела на насекомых и не только, запрещая тянуть живность в комнату. — Какой кислый, — Джихан-султан морщиться, когда отпивает из стакана, причём кислота будто разъедает все внутри и на привычный апельсиновый сок совсем не тянет. Ужин уже вроде как завершался и со стола потихоньку все уносили. Одна из девушек только хотела забрать тарелку, которая стояла совсем чистая и пустая, как невольно ахнула. Рука сама потянулась к тому, что стало причиной её испуга. Небольшой и пустой сосуд, в котором по обыкновению хранят яд находился на столе, будто его специально там положили. Склянки бывают разные, но обычно именно такой флакон, который не стоит, а всегда лежит, из-за того что он вытянут дном и образует что-то похожее на угол, используют для хранение яда. Дочь султана знала это лучше всех, пользуясь такими стеклянными штуками, когда сама готовила нечто подобное.       Глаза служанки круглеют и привлекают больше мужского внимания, чем женского. Девушка не на шутку чего-то испугалась и даже начала заикаться, боясь озвучить то, что видит. Однако вскоре султанша поворачивает голову, когда тот самый пустой сосуд кладут на тарелку, не произнеся не слово. Под той же самой тарелкой лежит записка, которую до этого никто не видел. Джихан хмурится, не очень понимая, как эта вещь могла попасть на стол, а потом её будто прошибает током и она в ужасе отстраняемся от стола. — О, господи, — она судорожно шарит глазами по столу, понимая, что яд мог быть где угодно и в чем угодно, а ела не она одна, только что из-за стола вышли её дети, — Нет-нет! От собственных переживаний у неё начало сводить все внутри, что никакой яд не нужен. Руки начали трястись, а дыхание учащалось и было совсем непонятно: нервы ли это или всё-таки то, что замешали в еду. Дети, как специально не отзывались, когда их окликнули, хотя она была уверена, что крикнула громко. Все происходило, как в замедленном темпе, все будто замерло на месте и только она одна пыталась спасти ситуацию. Все было как-то совсем непонятно, будто в тумане, который становился все плотнее и плотнее. Со стороны же все выглядело куда менее драматично: к служанке тут же подошёл законный супруг главы гарема, который даже не сразу понял кому становится плохо. Пока девушка соображала, причём весьма плохо, чтобы она не сбежала, её слегка отвели в сторону, жена позвала детей, после чего прямо за столом рухнула в обморок, успевая ухватиться за скатерть и стянуть её. Все, что находилось на поверхности стола частично попадало, чем привлекло внимание. И стоило султанше упасть без сознания, как та же самая служанка, которая секундой назад и двух слов связать не могла, завопила, как ненормальная, выбивая перепонки. Тут уже картина окончательно разбилась на кучу кусков, было непонятно, что происходит, пока внимание не привлекла маленькая записка, которую нашли только по причине того, что посуда рухнула и она совсем случайно оказалась на всей этой куче.

«В честь своего возвращения Хасеки Хюррем-султан шлёт привет. Спи крепко.»

      Вся эта ситуация была настолько непонятной и вопиющей одновременно, что не сразу удаётся понять происходящее. Непонятно ничего, до тех пор, пока перепуганная до смерти служанка не собирается с силами и не объясняет все, когда уже жизни детей или самой султанши ничего не угрожает. Лекарь заверяет, что никакого отравления нет, скорее в данном флаконе было снотворное, но точно не отрава. Оба ребёнка абсолютно живы и здоровы, заигрались и не услышали мать, а потом все сильно завертелось, и отец их отвёл к Гюльфем, сообщив, что мама несколько устала и ей нужно отдохнуть. — А можно мы пойдём искать крота? — уже в коридоре, когда от комнаты прилично отошли, Ханым-султан решила уговорить отца, поскольку он был сговорчивее матери в данной теме, — Пожалуйста-пожалуйста, я обещаю, что буду играть с Мурадом всегда-всегда, папочка, пожалуйста. На это слезное прошение сам Мурад только усмехнулся, поспевая шагать рядом, наблюдая за тем, как светловолосая сестрица выкручивается на мужской руке. Сестра была его единственным другом, постоянно рядом и постоянно что-то рассказывала, строила и старалась показать своему брату весь тот мир, в котором жила. И он это ценил, в свои два года, будучи уверенным, что Ханым, которую он называл, как «Хны», всегда будет около него. — Если Гюльфем-хатун согласиться пойти с вами в сад, — вся эта история с кротом очень занимательна, отказать просто посмотреть он не мог, но сомневался, что Гюльфем настроена на прогулки, хотя детям она никогда не отказывала. Она любила Ханым-султан, как и всякого ребёнка, относилась к ней с тёплом и трепетом, но Мурад — это было что-то нереальное для неё. Её маленький Мурад покинул свою семью, не сумев перебороть оспу, а спустя много лет повелитель нарек своего внука тем же именем, что и некогда сына. Мурад был просто всем, как для своей матери, так и для некоторых из её окружения. Тот же повелитель был необычайно рад тому, что в их семье прибавление. Внуки — это именно то, что спасало его от переживаний и воспоминаний, когда он был в кромешной темноте, стали светом и теплом.        Солнце встает каждый день и заходит за горизонт, заставляя ждать утра. Оно сжигает своими золотыми лучами время. Вселенная несется по кругу и вертится вокруг своей оси, не останавливаясь ни на секунду. Время сжигает годы, а заодно и людей. Хюррем-султан вернулась во дворец, но уже не той яркой красавицей с огненно-рыжими волосами, здоровым румянцем и горящими глазами. Она очень боялась, что повелитель её забыл, похоронил и живет своей новой жизнью. Но куда больше страху было по причине того, что он её не узнает. Она уезжала не такой, какой теперь должна была предстать не только перед мужем, но и перед всем миром. Несомненно её переодели, помогли вернуться в былой величественный вид, но все же, прежнюю молодость и красоту ей не вернуть ни платьям, ни камнями, ни чем-либо ещё. Как и полагалось, Госпожа вернулась во дворец в своём любимом цвете, как бы обозначая, что королева прибыла обратно, распыляя сиренивые лучи вокруг себя. Её с огромной радостью встретили те, кто служил ей, хоть таких людей осталось и немного. Хюррем сразу же повели к падишаху, хоть ей и было страшно, но встреча прошла весьма тепло. Её узнали, приняли и никуда не отпустили. Хотя, последнее было по той причине, что и идти-то ей, в общем-то некуда, ибо прежние покои заняты. За время её отсутствия много, что изменилось и вставать на прежние места не планировало. Повелитель рассказал о том, что произошло, но его повествование ей, мягко говоря, не понравилось и не хватило. Умер её первенец, внучка на попечении другой, чужой для Хасеки, личности, да и самое вопиющее — гарем тоже под контролем той, кто этой власти не заслуживал. Госпожа была удивлена всем изменениям, которые её не порадовали. — Как она славно все провернула, — Хюррем усмехнулась, все ещё поражаясь ловкости младшей дочери повелителя, — И гарем отобрала. И замуж вышла. И смогла стать такой влиятельной. А была тихой и невзрачной. — Это будто два разных человека, Госпожа. То, что Вы знали до и то, что сейчас… это что-то с чем-то. После рождения сына Джихан-султан стала ещё выше, чем до этого. Повелитель был счастлив, будто это его сын, а не внук, — Сюмбюль излагал все-все, в самых мельчайших подробностях, которые ему были известны. Ему было крайне трудно собирать информацию, ибо в гареме больше не было тех, кто как-то тянулся к людям Хюррем-султан, коих почти не осталось в Топкапы. — Знала я одного человека, который очень высоко взлетел. Ибрагим-паша. Он парил в поднебесье, но каким было его падение, — султанша слабо усмехнулась, проводя параллель между двумя родственниками. Муж Хатидже её племянницу любил и даже обожал, чему-то учил и относился с уважением, чем и ему отвечали взаимностью, — Её ждёт такой же конец, если не хуже. В планах Госпожи не было устранить младшую дочь мужа, по крайней мере не в первый же день и не так явно. Некогда повелитель проверил саму Хюррем и дал ей яд. Уже позднее выяснилось, что никакой губительной жидкости не было, вместо неё было снотворное. Точно также поступили и сейчас, желая припугнуть. И Хюррем-султан удалось не просто припугнуть, а знатно напугать, потому что перед глазами все плыло, когда те намеревались закрыться и сердце стучало по той причине, что в столь жестком мире остаются дети, которых Джихан-султан любила больше собственной жизни.       Законная жена падишаха была уверена, что её место освободят и она вновь будет управлять гаремом. Однако с этим повелитель не спешил, уделяя все своё время вернувшейся жене, не особо отвлекаясь на кого-то. Госпоже не нравилось то, что её не собираются уравнивать в былых правах. Возвращение не принесло радости Хюррем: Мехмед мёртв, младшие сыновья выросли, а сама султанша постарела, чего очень стыдилась и сильно переживала. Хюррем-султан ходила расстроенной, печалясь в одиночестве, когда удавалось побыть один на один с собой. Но повелитель очень рад возвращению любимой, поэтому все время уделял ей. Женщине хотелось вернуть былое влияние, а не смиренно сидеть под крылом мужа. С новой главой гарема она встретиться так и не смогла за те пару дней, что находилась во дворце. Поэтому, не очень долго размышляя, рыжеволосая султанша направилась сама в те комнаты, которые были долгое время её законным пристанищем. Жизнь изменила не только Хюррем, но и гарем. Все было чужим: стены, девушки, слуги. Абсолютно все теперь было другим, что ещё больше било по законной жене султана, которая теперь была абсолютно чужим человеком для Топкапы. В ней, как и в гареме, произошла масса изменений. Просто так зайти в покои Валиде рыжеволосая Госпожа не смогла. — Госпожа сейчас с сыном. Она никого не принимает, — слова служанки заставляют напрячься. Такой вседозволенности Хюррем ещё не видела, поэтому тут же нахмурилась. — Сообщи ей о том, кто пришёл, — девушка не шелохнулась, даже, когда Хюррем-султан произнесла свою фразу, давая намёк, что ей нужно пройти и совсем неважно с кем сейчас недо-Валиде. — Это ничего не изменит. Пока султанзаде Мурад не заснёт, никого не пустят, — правило распространялось абсолютно на всех, причём под него даже прогнулся повелитель, который единожды зашёл и потревожил сон внука, который на тот момент беспокойно спал. Хотя, с какой-то стороны, данное правило сам падишах и ввёл, бросив служанкам на выходе, чтобы никого не пускали, когда засыпает ребёнок. Хюррем это вывело из себя, поэтому сверкая глазами она пошла прочь, задыхаясь от негодования. — Как это возможно, Сюмбюль?! Вообрази только себе! — Госпожа была готова рвать и метать, приходя в ужас, как её дворец стал для неё же тюрьмой с воспоминаниями, которые били сильнее камней, которые в неё швыряла память. — А я о чем Вам говорил. Повелитель после рождения внука дал ей такие привилегии, какие могут только сниться — ему тоже были не по душе те изменения, которые произошли, но что поделать? Так уж вышло, чтобы что-то менять нужно очень много сил и влияния. Дабы Хюррем не упала духом, её верный слуга решил пригласить гадалку, чтобы та поведала ей будущее, так сказать, утешила, ибо сам евнух свято верил, что все будет хорошо и правление Джихан закончится, как и всякое.       Со дня смерти Мехмета прошло достаточно времени, чтобы повелитель мог вновь кому-то отдать Манису. На фоне этого Хюррем-султан с ещё бòльшим желанием отозвалась на предложение встретиться с провидицей. Ей хотелось знать кто будет управлять стороной, кому достанется власть, которую она так отчаянно защищала от недругов. Но вместо слов утешения, женщина предначертала море крови. — Отец созывает всех во дворец. Будет решать к кому перейдёт Маниса, — об этом было известно, пожалуй, всем, не только чиновникам и правящим классам. Хотя, не стоило исключать, что Джихан-султан, как и всегда, узнала это раньше остальных. По интонации было ясно, что это говорят не просто так, а с намерением что-то получить или как-то повлиять. — Повелитель решает, а не я, не пытайся как-то влезть в это, бога ради, — уже по первым нотам сказанного было ясно, что Джихан захочет как-то влезть в данное дело, повлиять, но этого меньше всего хотелось Мерджану. — Ты должен помочь ему, — чего-то такого он ожидал, поэтому сильно не удивился, но с тяжелым выдохом прикрыл глаза. Это уже было какой-то негласной традицией, когда перед чем-то важным, кое-кто (не будем показывать пальцем) пускал своё жало в крупные дела. — Кому «ему»? Повелителю? — устало потирая переносицу, он поймал себя на мысли, что эта личность не меняется вне зависимости от времени и обстоятельств, — Или Шехзаде? Утро было обречено. Если оно начиналось с подобных тем, таких вот своеобразных просьб-намёков, то не миновать чего-то дурного. Это уже было выучено за три года совместной жизни, два из которых прошли вполне себе неплохо, если не учитывать дурной нрав жены, который время от времени давал о себе знать. — Мустафе. Ты должен быть на его стороне, — это деление сторон не очень нравилось, хотя изначально он и выступал со стороны династии, но только по причине того, что эту позицию выбрала Шах-султан. С её уходом все перестало иметь смысл. Потом же произошло изменение, которое весьма круто повернуло жизнь, поскольку жена из потенциального врага стала сторонником, чего Мерджан не сразу заметил, а потом все пошло семимильными шагами: родился общий ребёнок, который вернул паре былое расположение падишаха; работа уже была чем-то привычным и не столь пресным; жизнь несколько раскрасилась и не была черно-белой. — Ты должен помочь ему. Хотя бы потому, что он всегда был за тебя, — слова не очень приятно проходятся по слуху, а на женские руки не сразу обращают внимание. Она была права в том, что старший из сыновей повелителя был весьма дружелюбен к зятю, был той единицей, которая приняла неординарный выбор сестры, помогал освоиться на новом месте и в новом статусе. Мустафа вызвал уважение, пожалуй, был единственным достойным кандидатом, да и сам Мерджан видел в нем отголоски Шах-султан, что его безусловно радовало. — Если мое мнение спросят, то я поддержу Мустафу, — иной раз повелитель не спрашивал ни о чем, а ему самому не хотелось угождать в немилость. Поэтому ответ обрывает диалог, который затеяли ни свет, ни заря. Руки жены аккуратно убирают с плеч, намереваясь встать и выйти, чтобы не опоздать, однако удаётся сделать только пару шагов. — А если не спросит? — вопрос звучит, как некоторый вызов, начало разить скорым скандалом, что заставляет на пару секунд вновь прикрыть глаза, — Что тогда? Ты просто смолчишь?! Иной раз ему казалось, что женщины теряются в домашних делах, в детях, в том, что называют бытом. Но чем больше бывший приближённый Шах-султан смотрел на собственную жену, тем меньше верил теории в том, что женщину меняют дети. Эту женщину не изменит ничто. Даже, если у неё будет пятеро детей, она найдёт способ, как влезть в политику, сунуться туда, куда не надо, и ещё пытаться на что-то влиять. — Боюсь, что мой ответ приведёт нас к разногласиям, — набрав побольше воздуха и такта, он только подумал о том, как будет говорить, как моментально с дивана переметнулась в сторону окна, а потом к нему, сжирая глазами. — Мустафа должен занять Манису! Мустафа должен занять престол, как ты этого не понимаешь?! — если раньше скандалы были по причине недопониманий в личных отношениях, в ревности, господь помилуй, к Шах-султан, то теперь была новая фишка, которую он не переносил поболее, чем все предыдущие. — Я не понимаю? Это ты не понимаешь! Чем больше ты, твоя сестра, которая жена Мустафы, его мать, чем больше ваша святая троица лезет в его жизнь, вмешивается в его дела, в политику, тем ему же хуже! — пожалуй, это был тот редкий случай, когда повышался мужской голос, а не женский. Мерджан был больше, чем просто уверен, что все беды наследника — это, так называемая, опека его же окружения. Женского окружения. Махидевран-султан, может, и была хорошей матерью, но многие её поступки были очень опрометчивы и отражались на сыне. Про жену, кою он сам не очень жаловал и несколько опасался, ибо это была змея похлеще, чем Джихан, умеющая нашептать в нужные уши скверные речи, обращая ситуацию в свою сторону, можно было ничего не говорить. Ну, и непосредственно законная супруга, которая хоть и заправляла всем, чем можно, тянулась к тому, что ей не уготовано по всем параметрам. — У Мустафы достаточно сторонников в Совете, его любят и помнят в Манисе, за него янычары. Если всё это не убедит повелителя, то моё мнение ничего не изменит, поэтому то, что я скажу ничего не изменит, — скандала не хотелось, поэтому все произносится спокойно и четко, со всеми расстановками, желая донести до женского разума, что на решения повелителя может влиять только господь, но никак не люди, какими бы высокопоставленными те ни были, — Это сделает только хуже, навлечёт гнев и возмущение. Очень вовремя из комнаты вышла Ханым-султан и все внимание перешло на неё. Девочка радостно бросается к родителю, зная, что отец должен уйти и до вечера его будет не застать, поэтому увидятся они за ужином. Ханым-султан передают в руки матери, после чего обеих целуют в лоб и исчезают, как и предполагалось — до вечера. — Мы пойдём играть в сад, мам? — девочка заботливо поправляет ожерелье на шее матери, встречаясь с голубыми глазами, которые в тон камней ювелирной вещи, блестят то ли сами по себе, то ли от чего-то тревожного внутри. — Ханна пойдёт с Вами, я присоединюсь позже. Только не мучай крота, пожалуйста, — Джихан-султан тут же натягивает улыбку, целуя дочь в щеки, стараясь скорректировать график дня так, чтобы всё-таки погулять с детьми.       Скорый приезд всех сыновей султана, прибавил хлопот, с учётом того, что Джихан планировала завербовать пару человек, чтобы те безоговорочно приняли сторону брата. Головной болью было и то, что служанки сообщили о приходе Хюррем-султан. Она её не боялась, но справедливо опасалась и только по той причине, что теперь были дети, которых очень хорошо охраняли, но тревога все равно была. И с этой тревогой приходилось работать и жить, очень сильно переживая, что в другой раз яд может оказаться правдивым. Безусловно всех перетрясли и наказали за такую оплошность, которая могла стоить не одной жизни. Всё медленно, но верно возвращалось в те условия, когда сама Джихан была ребёнком и все тщательно проверяли, прежде чем подать в комнату. Это касалось не только еды, а всего: книг, тканей, одежды, украшений. Абсолютно всего, что только могли бы занести к ней в покои. Единственные единицы, которым доверялись детей — это Гюльфем, которая души не чаяла, как в Мураде, так и в его старшей сестре и Ханна, которая была не менее хорошо изученной обоими. Доверием пользовалась и Афифе, но её детьми не нагружали, она исполняла все те обязанности, какие и должна была, хотя периодически могла наткнуться на брата с сестрой в коридоре или на улице, не упуская момента поговорить с ними. Дети стали вторым дыханием для всего дворца, как выражался повелитель, Мурад был точно послан господом богом, его ждали и желали, поэтому и имя трактуется, как «желанный», ибо иного ему не сносить. И многие с этим соглашались, кивая на слова повелителя, который светился от счастья. Однако были моменты, которые омрачали, хотя на них уже не обращали должного внимания.       Из двух сложившихся пар, все делали этакие ставки на то, что Мустафа станет отцом раньше, что у него родится сын и тем самым укрепит влияние старшего наследника, поднимет его в глазах родителя и народа. Но ничего подобного не происходило, а становится родителями новоиспченная пара не планировала, хоть и не по своей воле. Больше всех это коробило жену наследника, которая чего только не делала и по каким целителям не бегала. Но всё было без толку, а когда пришли новости, что у Мустафы родился племянник, то эта новость, конечно же, обрадовала, но Дерье было гадко на душе, ибо к сестре вновь вспыхнула зависть. В столицу девушка ехала мрачнее тучи, но не столько потому, что не хочет видеть своих счастливых родственников, а по той причине, что ехали они немного не одни. Махидевран-султан относилась к детям Джихан-султан, как к родным внукам, собственно, племянников любил и Мустафа, и его жена, но теплее всех и ближе к ним была, конечно же, Гюльфем. По некоторым причинам Мустафа прибыл раньше, отправился к отцу и уже после решил переговорить со своим ближайшим сторонником, который остался в Совете — Хызыр Реис Хайреддин-паша. С этим человеком его много чего связывало и теперь он мог смело носить титул наставника Шехзаде. Семья наследника прибыла чуть позже и именитых родственников встречала глава гарема совместно с Афифе-хатун, но с недавних пор появилось и третье лицо, именуемое Ханым-султан. Воодушевлённая, что встретится со своей сестрой, маленькая султанша увязалась с матерью, обещая, что никаких кротов, пауков и гусениц показывать своей сестре не будет. Стоило вблизи появиться Махидевран-султан, как светловолосая Госпожа тут же продемонстрировала ей то приветствие, которому её обучила мать. — Мы рады Вас видеть, Госпожа, наконец-то Вы до нас доехали, — ребёнок вполне осознанно показывает своё уважение, целуя женскую ладонь и прикладывая её ко лбу. Махидевран-султан расплывается в улыбке, прекрасно понимая, кто этому обучил и кто желает ободрить мать наследника. — И мы рады Вас видеть, — девочку целуют в лоб, а Нергисшах-султан тут же проделывает то же самое со своей тётей, которую она безмерно любила и скучала. Девочка успела подрасти и измениться. Дети знакомятся и радостно хватаются за руки, им уже совсем неважно, что вокруг. А вот взрослым ещё предстоит обсудить новости, которые глобальнее, чем цвет чужого платья и высота деревьев.       Угрюмый вид сестры невозможно не отметить. Поэтому, как только Махидевран-султан отлучается, дабы поприветствовать совместно с внучкой повелителя, Джихан вокруг долго не ходит. — Ты мрачнее тучи. Что же так печалит законную жену старшего наследника? — оглядывая родственницу с головы до ног, она отмечает, что Дарья и правда какая-то мрачная, её не спасает даже яркое платье. — Это не печалит, а жрет изнутри, — султанша фыркнула, нервно кусая губы, — Ты ведь еще не знаешь, а я тебе донесу новость, которая так радует всех вокруг. Мустафа станет отцом. Только ребёнка ждёт одна из его чертовых наложниц! Какая-то рабыня родит наследника! Женское лицо мигом исказилось от гнева, а голос моментально повысился, что слегка заложило уши. Её разрывало от негодование, что было невозможно не заметить. — Я не сплю спокойно с тех пор, как об этом узнала! Ты понимаешь?! — и Джихан её понимала, ибо в глазах чёрным по белому читалась ревность, ненависть и обида. — Понимаю. Но чего ты хотела? Не родишь ты, родит другая. И не факт, что это будет мальчик, — поддержать родственницу хотелось, но при этом очень хотелось её и ущипнуть, как это любила делать сама Дарья, — У него будет гарем, причём всегда. И тебе с этим нужно смириться. Мириться с подобным Госпожа от рождения, дочь Бейхан-султан, которая своим хитрым умом и очарованием женила на себе Шехзаде, которого видела в центре империи, не была намерена, поэтому на слова сестры отреагировала очень яростным взглядом. Её выбесило за одну секунду всего одна фраза. — Смириться? Ах, смириться. Ты мне об этом говоришь? — девушку буквально трясло от гнева и спокойного вида сестры, — Конечно, смириться! Прям как ты! Ты едва спокойно жила, зная, что у твоего мужа одна женщина, а у меня целый гарем! Десятки девиц! Смириться?! Серьёзно?! Этот скандал очень не нравился тем, что упомянули прошлое, которое очень старательно забывали, заколачивали, как обычно заколачивают окна досками в старых домах, которые покидают. — Я запрещаю тебе говорить о том, что у моего мужа кто-то был. Есть я и на этом огромная, жирная точка, — каким-то чудом вспылить у Джихан не вышло, что поразило, потому что на такие темы она реагировала эмоциональнее, — У нас было достаточно трудностей и без гарема, упаси господь, тебе такое пройти. Намечалась очень крупная ссора, однако её прервала Афифе-хатун, которая оповестила, что начинается очень важное мероприятие — Джихангиру вручают меч. Вздёрнув к небу нос, Дерья-султан первая вышла из покоев и направилась прочь, пока кормилица падишаха что-то уточняла у главы гарема, касательно прибывших.       Маленького Мурада с собой брали везде, однако в этот раз его мать оставила его с сёстрами, не желая его встречи с Хюррем. Махидевран также не видела Хасеки, как и многие, кто пришёл с ней. Этой встречи было не миновать, рано или поздно они бы встретились. Хюррем-султан была не рада компании, запахло порохом. — Кто её пустил сюда? Она не должна была сюда приходить! — Хюррем-султан более не вопила, была сдержанна и серьёзна. Её внешность претерпела изменения: кожа была довольно бледной и иногда казалось, что она стала серой, впитала горечь серых будней, в которых жила Хасеки; черты лица стали более острыми, ибо Госпожа исхудала в своей обители, не имела всего того, чего было полно во дворце; волосы её хоть и привели в былой порядок, но они уже не горели, как раньше огнём. Она была выжата, из неё забрала всю жизнь, отобрали свет, заточив в сыром и сером подвале. Короны, дорогие ткани и разные примочки не вернули ей свежести и молодости. На фоне той же Махидевран или Гюльфем она проигрывала, хоть её всячески пытались освежить и встряхнуть, но годы и обстоятельства брали своё. — Да кто я такая, чтобы ей помешать? — Афифе-хатун такого вопроса не ожидала, хотя тактично старалась дать понять, что не стоит идти наблюдать за церемонией, кончится это не очень хорошо. Весь этот диалог прервалось только по той причине, что объявили куда более важную персону, которая пожаловала. — Исполняющая обязанности Валиде-султан, глава султанского гарема, Айше Джихан-султан Хазретлери, — от услышанного Михримах только закатила глаза, а Хюррем нахмурилась. Это было что-то новенькое, ибо такого раньше она никогда не слышала. Но куда больше её удивили не столько многочисленные новые приставки перед словами, сколько вид младшей дочери повелителя. Как и говорил верный слуга Хасеки, это был абсолютно новый человек: с новым платьем, новыми камнями в ушах, новым взглядом, новой ухмылкой. Абсолютно новая и незнакомая личность для рыжеволосой Госпожи. Стычка глазами могла бы продолжаться еще очень долго, однако вклинилась Михримах. — Матушка! Джихангир! — это тут же отвлекло от разборок и все вынужденно уставились на происходящее. Шехзаде сильно переволновался и забыл слова клятвы. Однако из ситуации мастерски вышли. Повелитель принялся поддерживать своего младшего сына, а ему вторил Мустафа, который искренне переживал за брата и тоже старался оказать поддержку.       Шехзаде Джихангир являлся очень образованным молодым человеком, который разбирался в искусстве, точных науках и при этом знал несколько иностранных языков. Из-за своего физического недостатка он не мог, подобно своим братьям, упражняться в стрельбе или владении саблей. В общем-то физическое развитие не было его сильной стороной, Джихангир — не воин, это и проявилось во время вручения меча. Шехзаде забывает клятву янычара, ибо он не понимает её смысла, для него это заученный текст и не более. Он отличается глубоким умом и широтой знаний, но не военным делом, которого у него толком и не было. — Несчастный Шехзаде. Один аллах знает, за чьи грехи он расплачивается, — Махидевран намеренно или не очень, но задела Хюррем. И Джихан склонялась, что это было запланированным уколом Хасеки. — Если ищешь настоящего грешника — посмотри в зеркало. На моих руках нет крови правящей династии, — султанша буквально выплюнула эти слова своей сопернице, прежде чем выйти. Вступиться за мать брата возможности не было. О том, что Махидевран-султан как-то замешана в смерти Мехмета, Хюррем думала с самого начала, как только узнала о том, что её первенец отошёл в мир иной. Мехмет был надеждой Хасеки, он должен был взойти на престол, как мыслила женщина. Джихангир не претендовал на османский трон, прекрасно осознавая своё положение. Но младший сын султана все компенсировал тем, что посвящал себя учебе и наукам, увлекался каллиграфией, писал стихи под именем Зарифи, подолгу беседовал с отцом и всячески стремился поддерживать старшего брата, к которому он тянулся. — Джихангир, — младшего из наследников все поздравляли, поэтому Джихан не была исключением, когда встретила его в коридоре, — Мои поздравления, ты держался молодцом. Думаю, что многие уже сказали об этом, но я горжусь тобой. Столь милая беседа была удивительна, особенно для того, кто сопровождал султаншу. По обыкновению, на всех мероприятиях, это был муж. — Спасибо, Джихан, мне приятно, Мустафа поддержал меня вместе с отцом. Если бы не они…— молодой человек замялся, но его тут же ободрили улыбкой и он в ответ смущённо улыбнулся. — Так сделал бы каждый. Мустафа тебя любит и ценит, — султанша мимолетно коснулась плеча брата, как бы поддерживая позицию их старшего родственника, — Не переживай насчёт клятвы. Это могло произойти с кем угодно. — С кем угодно, но произошло со мной, — он старался не заострять на этом внимания, но выходило само собой, поэтому разведя руками, Джихангир перебросился парой фраз с сестрой, принял сдержанные поздравления от её мужа и отправился к себе. Он переживал не из-за того, что забыл слова этой чертовой клятвы, а из-за того, что это отразится на отце. — С каких пор ты столь любезна и мила с детьми Хюррем-султан? Подружилась с младшим братом, удивительно, — Мерджан искренне опешил, когда увидел такую любезность со стороны жены, однако все было не так просто и он это понимал лучше остальных. — Если надо будет, то я и с Хюррем буду любезна и мила. Если придётся, то с Михримах буду жить в одной комнате, но все это во благо моего брата, — слова звучали абсолютно спокойно, но с требовательным поддтоном, который отсекал буквально все, что только можно было уточнить или спросить. Суть дела была ясна и он просто выдохнул, сворачивая следом. — Я не желаю поднимать эту тему, но, послушай меня и, пожалуйста, услышь, — вся эта волокита с санджаками очень изматывала, особенно, если учитывать, как часто эта тема поднималась за их столом, — Чтобы не было уготовано для Шехзаде Мустафы, он первый, кто взойдёт на престол. Куда бы повелитель его не отправлял — это не имеет никакого значения к будущему правлению. Даже, если он отправит его в Египет, наступит день и именно Мустафа будет главой государства. Так требуют традиции, обычаи и законы престолонаследия. Эти слова никогда не вразумляли Джихан. Ни разу. Она могла кивнуть супругу, но продолжала проворачивать свои дела за спиной, что иной раз даже раздражало. Не было объективных причин не допускать Мустафу до власти, по всем законам именно он станет султаном, если только с ним чего-то не случится. И вот последнего очень боялась Госпожа, которая старалась, как можно больше людей привлечь на сторону брата.       Пока одна султанша созывала сторонников для брата, другая же пыталась разобраться в том, как это так вышло, что теперь младшая дочь султана столь влиятельна и весьма опасна. Из рассказов Михримах, Сюмбюля и того же Рустема было ясно, что все произошедшее очень хорошо закрепило Джихан-султан в гареме и около отца. Из-за того, что она осталась во дворце, у неё было больше влияния на дела государства, на родителя, чем у старшей дочери. Да и чему-то удивляться было глупо, Хюррем прекрасно знала, что младшая из сестёр может быть хитрой. — Что это за новое название? Кто его придумал? — больше всего Госпожу заботило то, что глава гарема носила целый титул, будучи почти что Валиде, только без данного наречения. — Когда Джихан-султан стала матерью и родила султанзаде Мурада, повелитель был так счастлив, что осыпал и её, и её мужа, да пошлёт аллах им очень долгую жизнь, всеми благами, какими можно и нельзя, — Сюмбюль-ага произносил все очень вежливо, но с нескрываемым негативом, выделяя то, что его раздражало. Ему пришлось пояснить чем отличается новая должность, которую выписали лично для младшей дочери. Все обязанности Валиде были в руках Джихан, которая нарекается всем тем, что имеет Валиде-султан: выплаты, привилегии, разного рода исключения и поощрения, которые имела некогда её бабушка. Госпожа имела право не кланяться жёнам, матерям, сёстрам и прочим личностям, склоняя голову только перед повелителем, ибо она всё-таки исполняет обязанности Валиде, а не является ею. Так же тут было неограниченное количество того, что султанша имеет право руководить разными проектами, иметь всякого рода фонды, вакфы, приобретать и порадовать имущество, жертвовать деньги на разные нужды и многое, многое, многое. С легкой подачи, именуемой рождением сына, Джихан-султан стала первым женским лицом государства, как уверил Сюмбюль, ибо о ней только и говорят. Все это неприятно удивило Хюррем, о которой народ забыл. Это было несколько обидно, что ей пришлось всего добиваться самой, терпеть унижения и оскорбления, ссылки, чтобы стать Госпожой такого масштаба, а какой-то девчонке досталось такое влияние из-за рождения ребёнка. И, к слову, о своём первенце падишах как-то забыл. — Повелитель после смерти Шехзаде Мехмета себе места не находил, Госпожа, что Вы, такое было, дворец сотрясался, — евнух поспешил оспорить точку зрения Хасеки, что государь совсем забыл о её детях, о покойном сыне, — Он долго не мог в себя прийти. Рождение внука позволило ему заново дышать, а так… мы бы потеряли его. Даже Михримах подтвердила то, что родитель был плох, поэтому рождение внука определённо пошло на пользу, хоть и принесло достаточно неприятностей для сторонников Хюррем-султан, которых задавило влияние младшей дочери повелителя. Воля случая, как утверждала сама Джихан, считая, что свалившееся на на неё всевластие — это ничто иное, как подарок судьбы, который следовал за самым важным человеком в её жизни. Ребёнка боготворили, однако не очень спешили это показывать самому наследнику, ибо не хотелось, чтобы он вырос избалованным и самовлюбленным. В этом плане очень помогала Ханым-султан, которую любовью и вниманием не обделяли и также сильно любили. Вот она-то и разбавляла будни своего брата, таскаясь с ним везде и всюду, тем самым не позволяя родительнице переживать и проявлять тревогу на глазах детей. Если переживает, то за двоих, если ругает, то обоих и, если что-то дарит, то тоже двоим. Выделять детей Джихан-султан не смела и отдавать Ханым даже не думала. Та тоже не горела желанием куда-то уходить, поскольку верила и знала, что те люди, что около неё — это её семья и другой у неё никогда не было.       Семья — это очень важно, поскольку именно она поддерживает и она должна быть тем местом, куда хочется возвращаться. Семья Мустафы хлопотала знатно, дабы санджак наследника вновь достался ему. И это было бы очень справедливо, ибо из всех, кто был — он самый достоин. Его любили и уважали янычары, народ знал его, как бесстрашного и очень умного. Мустафа был достойным, но для той части султанской семьи, которая была его близким окружением, старший из сыновей Сулеймана — это единственная кандидатура на трон. За него были очень многие и такой поддержки, как у него можно было только позавидовать. Достойным противником, из детей Хюррем, мог быть разве что Баязид. Он показывал себя, как смелый и сильный, ещё с детства проявлял себя с лучших сторон, не желая уступать Селиму, своему родному брату. Баязид всячески пытался быть похожим на Мустафу, брал с него пример, считая его идеальным Шехзаде. Имея воинственный и непокорный нрав, средний сыновей Хюррем, не был лишён чувства справедливости, он был искренним и не терпел лицемерия, а ещё очень любил свою семью. В какой-то степени, Баязид — это более младшая копия Мустафы, за которого и сестра бьется, и у которого врагов полно. Они были похожи с братом. Однако выбор санджака был за повелителем, а не за людьми в Совете. О том, что государь созвал всех, Джихан-султан донесла одна из служанок, которую тут же оставили с детьми. Данная новость всколыхнула всех, ощущение чего-то важного в воздухе парило, а чиновники крайне быстро петляли коридорами, намереваясь, как можно скорее, занять свои места. Из-за внезапности появились суета и волнение, которые сжирали изнутри каждую представительницу династии, а не только наследников или пашей. Шаги были слишком быстрыми, что служанка потерялась на одной из лестниц, не поспевая за своей Госпожой, которая буквально летела, а не шла. Найти её было совсем не сложно, поскольку было известно, куда так спешат. В голове мелькала только одна мысль о том, чтобы застать мужа на месте, ещё раз попросить его, пусть это и будет в сто сорок восьмой или девятый, а в общем-то неважно в какой, раз. Она была готова на колени встать, как некогда перед родителем или самим Мустафой, лишь бы её услышали и просьбу исполнили. Дверь была все ближе, ее открыли без стука, резко и мгновенно. Данное место было достаточно хорошо изучено и уже с первых шагов можно было увидеть, что творится в помещении. Но комната встретила приоткрытым окном и тишиной, хозяин отсутствовал. Она даже огляделась по сторонам, дабы убедиться, что никого и правда нет. Сжимая кулаки то ли от злости, то ли от отчаяния, султанша прикрыла глаза, мысленно считая до трёх. Но это её не успокоило. Когда глаза открыли и перед собой увидели вновь пустой стол, то это отозвалось внутри чувством бессилия, которое Джихан не любила. На столе, который всегда содержался в порядке, где всегда все было на своих местах и никакого хаоса, что-то лежало, чего не должно было быть. Обычный лист, чистый и без единой буквы. Пустой, как и её попытки вразумить мужа. Что-то заставило Джихан вспылить. Со стола летит и листок, и тарелка с яблоками, которые оставляли для редко заходящего сына. Порыв ненависти застаёт служанка, которой велят все убрать и заменить.       Выбор повелителя, который он сделал был для всех самой настоящей неожиданностью. Мустафу на Совет провожали Ташлыджалы и Насух-эфенди, уверяя, что все закончится в его пользу. Баязид шёл с несколькими янычарами, которые поддерживали его, считая, что именно он должен занять Манису. Селим спешил совместно с Рустемом, что-то обсуждая с ним, зять повелителя не особо верил, что именно этот Шехзаде займёт санджак, но что-то в Селиме было, что цепляло хорвата, что-то от матери досталось этому молодому человеку. По воле случая Джихангира сопровождал Мерджан. Они встретились совсем случайно и пошли вместе, ибо после приветствия заговорились. Наследнику было приятно, что он не один, а зятю повелителя совсем не трудно. С учётом того, что они ничего друг о друге не знали, то разговор вышел весьма живым, насколько это было возможным, по крайней мере обсуждения пришлись по душе с обеих сторон. Но по плану все шло до тех пор, пока не наступил момент огласить, кто отправится в санджак. Великий визирь держался уверенно, когда ему вручали шкатулку с заветной бумагой, когда слышал, как повелитель зашёл в отведённую ему комнату, даже, когда вскрывал бумагу. Но все пошло наперекосяк, когда он пробежался по бумаге глазами, хоть и был уверен, что все так, как и должно быть. Его смутило имя, однако этого нельзя было показать. Паша несколько раз моргнул, прежде чем начал зачитывать. Ему не верилось в то, что он видел, а все, кто присутствовал удивились по более, чем сам визирь. Удивился даже тот, кого отправляют в Манису. И этот кто-то старший из оставшихся сыновей Хюррем-султан и султана Сулеймана, Шехзаде Селим. Рыжеволосая генокопия своей матери. Унаследовав от Хасеки хитрость и амбициозность, он с детства вёл борьбу со своим кровным братом, что посеяло в нем и то, что Селим привык добиваться любыми способами, не умеет идти на уступки и даже не хочет научиться это делать. Этот рыжеволосой парень всегда был сам себе на уме и иной раз его никто не понимал, отсюда и некоторая замкнутость, которую он желает показывать перед людьми, выставляя, как холодность. Селим более чувствителен, обладает тонкой натурой, нежели его брат, но при этом он хитрее и расчетливее. Тут можно было сказать, что он был схож со своей младшей сестрой, которую, по честному говоря, знать не знал, о чем и не жалел. Что-то было между ними схожее, но что конкретно — непонятно.       Решение повелителя — это то, что обсуждать и осуждать нельзя. Такова его воля, а он, как известно тень аллаха на земле. Но его решение, которое он вынес касательно Манисы непременно будут обсуждать. Выбор государя был весьма необычен, даже для тех, кто был с ним очень близок. — Повелитель семи стихий великий падишах султан Сулейман Хан Хазретлери на должность санджакбея Сарухана назначает, — пауза вышла не столько для того, чтобы навести интригу, сколько ещё раз изучить буквы взглядом и лишний раз убедиться, что все именно так, как написано, ничего не напутали, хотя, как мог падишах что-то напутать? — Шехзаде Селима. Такому решению удивились разом все, кто находился в помещении. Даже Селим поднял голову, в изумлении глядя на отца. Из-за витиеватых узоров решетки была очень четко видна пара небесно-голубых глаз, которые смотрели прямо на него. И это взгляд был какой-то неоднозначный. Пока все переглядывались, родитель будто прожигал своего сына, то ли насмехаясь над тем, что Селим не осилит такую ношу, то ли желая возвысить сына над его старшим братом и позлить младшего. Это было что-то неоднозначное и непонятное. На Манису претендовать могли Мустафа и Баязид, Джихангир осознавал, что он в данном случае, как массовка, приглашён из вежливости и не более. Селим этого не ожидал, чего говорить о его братьях, которые буквально выпали из реальности. Наставники, с глазами размером с круглую монету, вообще ничего не осознавали. Рустем был удивлён, но был доволен, что санджак наследника достался сыну Хюррем. Не смотря на то, что Госпожу привез Бали-бей, хорват смог напасть на след верной служанки Хасеки, которая бежала во время переворота, спаслась и помогла Малкочоглу с поисками, так сказать, сократила время и очень помогла. Фахрие была отправлена на службу к Селиму, как к тому, за кем стоило приглядывать, но вместо прежнего места теперь держала путь в Манису, которая была хорошо ей знакома, что только больше определяло её в данное место.       Нет ничего лучше, чем возвращаться туда, где ничего не изменилось, чтобы понять, как изменился ты сам. Мустафа желал вернуться в Манису, где мало что могло измениться. Но зато, как изменился он: женился, прибавил в возрасте и опыте, набрался новых знаний и манер. Ему нужно было туда вернуться, но государь решил иначе. Он посчитал, что трона достоин кто угодно, но не Мустафа. Сам об этом сказать он не мог, поэтому отправил к своему женскому окружению Ташлыджалы, который не желал оставлять своего соратника в расстроенных чувствах, но всё-таки ушёл сообщать весть. Данная новость воспринималась всеми очень неоднозначно, поскольку являлась какой-то странной. Она казалось этакой шуткой, потому что Манисы был достоин кто угодно, но не Селим. Этот молодой человек интересовался своим гаремом, любил пригубить вина покрепче и вдоволь развлекался. Так было не все время, конечно, но в большинстве. В делах государства была посвящена больше его младшая сестра, чем наследник престола. Селим был весьма мягкий, не было в нем такого огня, как в Мустафа или в Баязиде. Он хоть и был рыжий, а огненным характером, как его мать, совсем не обладал. Его могла смело обойти на пару голов Джихан-султан, имеющая больше сторонников, чем сын султана. Это было, в какой-то мере, смешно и обидно одновременно. — Селим? Ты не ослышался? — новость каждый второй воспринимал примерно вот так, как её встретила Махидевран. — Это исключено, Госпожа. Шехзаде Селим отправляется в Манису, — Ташлыджалы был бы рад ослышаться или что-то напутать, но то была правда, которая неприятно резала глаза. Особенно сильно она ранила законную супругу старшего из наследников. Дерья больше всех надеялась, что им посчастливится вернуться в санджак наследника, откуда ей будет улыбаться столица и воображаться момент, когда Мустафа примет власть в свои руки. Но этого, очевиднее всего, не будет, если дела и дальше будут идти таким невыгодным образом. Мигом возникли претензии к всемогущей сестре, которая так умело вербовала чиновников, но те никак не помогли. И именно из-за этого карие глаза девушки буквально впиваются в родственницу, которая должна была помочь, должна была оказать поддержку, но облажалась. Обстановка стала накаливаться, что в помещении стало душно. Кто-то видел в этом ошибку, кто-то считал, что данное решение — это наказанье для всех троих (Джихангира в расчёт никто и никогда не брал), а кому-то казалось, что все логично и очень верно. И к последнему склонялась Хюррем, которой было важно, чтобы её сын занял санджак, а какой конкретно — это уже другая история.       Скандалов не было давно. Настолько давно, что о них позабыли. Каждый доказывал своё и пытался донести свою точку зрения, а в некоторых случаях, даже навязать её. Крайне трудно было донести до упёртого и дотошного существа, что государь ни о чем не спрашивал, а сам вынес решение. Очевиднее всего, что задолго до того, как собрал всех. Разбор данной ситуации закончился на непонятной ноте и очень громким хлопком двери. Теперь Мерджан понимал, почему женщин к политике не допускают, ибо подобное поведение разрушило бы много государственно важных дел. Такому решению был мало кто рад, разве, что Хюррем. Даже Михримах смотрела на такое решение отца как-то с сомнением. Гораздо больше её волновало то, как мать вернёт себе гарем. По некоторым причинам, повелитель своей любимой былую власть не отдал, посчитал, что ей лучше продолжать заниматься благотворительностью и заниматься внуками. Тут же встал вопрос и о внучке, которая Хюррем-султан своей бабушкой не считала и единожды даже испугалась в саду, рванув к матери. Обо всем этом Хюррем и хотела поговорить, но ощущала, что диалог будет не самый приятный. Попасть в свои же бывшие покои было чем-то очень трудным, потому что постоянно были какие-то дела, какие-то разъезды или что-то ещё. Но после назначения Селима в Манису, возник еще один вопрос, который решала исключительно глава гарема, а Хасеки больше ею не являлась и должна была разрешить его с младшей дочерью повелителя, ибо гарем собирать будет именно глава султанского гарема. В общем-то много чего накопилось и встреча была неизбежна, поэтому стук в дверь и объявление того, что явилась законная жена отца, заставляют несколько помрачнеть, но не принять Хюррем повода нет, поэтому ничего не остаётся, как согласиться на её появление. Джихан с большим удовольствием с ней не виделась бы, но объективных причин не находилось, а игнорировать вечно данную личность, хочешь или нет, а не получится. Служанка тут же спешит пригласить нежеланную гостью, которая впервые переступает порог тех комнат, которые некогда были её. Но теперь они были абсолютно другими, как внешне, так и по атмосфере. Стены, интерьер, расстановка мебели — все совсем другое, как внешне, так и внутренне. И все это благодаря новой хозяйке, которая уже давным давно обжилась и живет, не зная горя, как принято считать. Не хотелось слишком явно разглядывать помещение, но пару ярких взглядов женщина бросила на обстановку, пока входила. По былым обычаям, её должны были приветствовать, встать и поклониться, однако этого не произошло и все, что Госпожа могла наблюдать — это хитрое личико дочери султана, чья обладательница изменилась внешне, что отметилось ещё при первой встрече. Своими привилегиями пользовались во всем масштабе и очень уверенно, поэтому законную супругу султана поприветствовали лишь устно, поднимаясь со своего места не очень охотно. — Обязанности Валиде, покои Валиде, даже взгляд Валиде. Не слишком ли много ты на себя взвалила, будучи далеко не Валиде? — султанша весьма пристально оглядела нынешнюю главу гарема, игнорируя приветствия в той или иной форме. — Пока есть цель, имеет смысл бороться. Бо-ро-ться. С недругами, слухами или слабыми костями. Хвала аллаху, мои кости не ломались, — ответ не заставил себя ждать, а вслед за ним вышла слабая улыбка, далеко не искренняя, но весьма милая. Хюррем ответ оценила и только усмехнулась. — Всему своё время. Найдётся кто-то, кто непременно это сделает. Ибрагим-паша тоже приказывал долго жить, — Хюррем никогда бы не подумала, что из тихой и осторожной девочки вырастет вот то, что она могла наблюдать. Однако и Ибрагим был тих и невинен, когда его только заметил падишах. — На себя намекаете? Только вернулись и сразу же берётесь за старое, принимаясь угрожать. Узнаю Хюррем-султан, — на слова Хасеки только кивнули, вновь лицемерно улыбаясь. В том, что «старое» вернётся, да ещё в трехкратном размере, султанша не сомневалась. Изначально, когда выяснилось, что Хюррем вернулась, у Джихан были сомнения на этот счёт. Когда она пришла в себя после псевдояда, то одна из версий, которая была озвучена супругу, звучало как то, что никто не вернулся, а Рустем решил её припугнуть. Но на её слова последовала только горькая усмешка, как могло показаться. — К сожалению или счастью, но это не так. Она и правда вернулась, — после произнесённого можно было заметить ещё больше противоречивых эмоций в женских глазах, чем когда-либо. Такого поворота, пожалуй, никто не ожидал, даже муж мини-Валиде был уверен, что Хюррем давно червей кормит. — Мы только зажили спокойно, позабыв обо всех проблемах и горестях, как господь послал нам это, — потирая переносицу, Джихан даже не знала, что могла бы ещё сказать или сделать. Она желала бы этого не услышать, причём вообще никогда, но её муж не из тех, кто будет врать во благо, поэтому он сказал, как есть, чтобы готовить их обоих к весьма ожесточённой схватке, которая непременно будет, — Она вернулась в его жизнь, как пламя, которое тянет свои языки прямо к сердцу. Упаси нас господь, чтобы это пламя не выжгло нас в сердце повелителя.       — Я навела справки о том, как давно ты занимаешь мое место. Как глава гарема ты состоялась, но не стоит быть столь самонадеянной, это место мое и я его займу, — ходить вокруг да около рыжеволосая султанша не стала и пошла напрямую. — Из самонадеянности тут только Вы, Хюррем-султан. С чего такая уверенность, что Вы вернётесь в эти стены? — все сказанное заставило слегка напрячься, но не испугаться, — Повелитель закрепил меня тут. И только он может снять меня с должности, но причин нет для этого. И Вам не удастся вытравить меня отсюда. Дворец больше не Ваш, он помнит Хюррем-султан, как законную жену повелителя, как мать его детей. Но глава гарема — это я. И я здесь власть. Я хозяйка. Такого откровенного высокомерия, такой спесивости, такого гонора Хюррем не помнила уже давно. Пожалуй, тут превзошли не только Ибрагима, но и всех своих тёток вместе взятых. — Надменность скрывает слабость. Судя по тому, сколько её в тебе, — Госпожа усмехнулась, оценивающее оглядывая младшую из дочерей султана, — Ты сложишь свои полномочия сама и повелитель не станет противиться. Дворец не тот, гарем другой. Но ты тоже теперь другая и это важно учитывать. Тебе не хватит ушей и глаз, чтобы уследить за мной. И не хватит сил, чтобы расправиться, а я щадить никого не буду. Хюррем вернулась во дворец не только изменённая внешне, но и весьма сильно изменившаяся внутренне. Она и раньше не отличалась каким-то состраданием и гуманностью, но вернулась ещё более кровожадной. На это было много причин и некоторые из них хорошо известны самой Джихан. Хюррем-султан объявила войну и её вызов приняли, потому что слово «нет» отсутствует в лексиконе данной Госпожи. Громко хлопая дверью, после того, как главу гарема одарили тяжелым взглядом, Хюррем исчезла из бывших владений, однако далеко не ушла. Хайреддин Барбаросса прислал новых рабынь и все они только достигли дворца и с изумлением, а некоторые с враждебностью, рассматривали стены и все, что их окружало. Хюррем-султан только спустилась и направлялась прочь, как внезапно, на её пути возникла девушка. — Сеньора! Помогите мне, сеньора! — девушка бросилась к султанше и её были готовы оттащить, однако Госпожа дала знак, что девчонка безопасна, — Отпустите меня! Я умоляю! Отправьте меня домой! — Как тебя зовут? — султанша быстро проскользнула взглядом по своей собеседнице, которая очень хорошо владела турецким языком. — Сессилия. Сессилия Веньер Баффо. Я из очень знатной венецианской семьи. Отпустите меня! — девчонка была либо очень смелая, либо очень глупая, раз позволила себе о таком просить, бросилась к Госпоже. Она была усталая, грязная и в ней теплилась одна надежда, что эта возрастная женщина поможет ей, ведь она — Хюррем-султан. — Послушай, Сессилия. Не важно, откуда ты приехала и кто ты. Ты и другие рабыни являетесь собственностью династии. Забудь свою семью и дом. Теперь ты здесь, во дворце Султана Сулеймана, — весьма жестко законная жена султана осадила девушку, как некогда осадили и её. Валиде весьма резко прошлась по Александре, которая рвалась домой. В этой измученной венецианке можно было узнать себя, только вот между Хюррем и этой девицей была разница. Рабыня-славянка, привезённая насильно во дворец, была далеко не из знатного рода и родни больше не имела, хоть и рвалась на волю, обратно, к себе в края. Сесилия же была благородного происхождения и по понятным причинам хотела обратно, ведь прежняя жизнь её полностью устраивала. С балкона, который между собой прозвали балконом власти, за столь милым диалогом успели понаблюдать. — Откуда их привезли? — рыжеволосую султаншу проводили взглядом, она весьма быстро покинула коридор после того, как дала совет. — Хайраддин-паша прислал, отбирал лично, как говорят, — уже долгие годы рядом с Джихан-султан была Ханна, которую ни кем и ни чем невозможно было заменить. Эта девушка довольно быстро освоилась, служила верой и правдой. Она смогла стать негласным другом, няней для детей и просто незаменимым помощником. Её статус был чуть ниже, чем у Афифе, но ей доверяли абсолютно все и о многом она была в курсе. — Любопытно. Запомни эту девушку, стоит за ней присматривать, — султанша от балкона отходит, возвращаясь обратно, а служанка послушно кивает, наблюдая за девушками. Союз Хюррем и какой-то пришлой девицы был сейчас невыгоден, поэтому Джихан планировала оградить данную личность от влияния Хасеки.       За своенравной девицей хоть и следили, но не уследили. После того, как новые наложницы вышли из бани и сели ужинать одна из служанок рассказывала Ханне и её повелительнице вопиющий случай. — Понимаете ли, эта девчонка Госпожа! Мыть её надо! — Джанфеда-калфа весьма эмоционально вела рассказ, чем заметно развеселила и султаншу, и её приближённую, а глядя на то, как улыбается мать, улыбнулся и Мурад. — Держи меня в курсе, Джанфеда, что-то мне подсказывает, что не так уж она проста, — на слова девушка кивнула, слабо улыбаясь, после чего поспешила уйти. Непокорная венецианка ещё долго обсуждалась, почти до самого ужина ей перемывали кости, пока весь этот диалог не прервался появлением оставшейся части семьи. Все было вполне обыденно: Ханым-султан тараторила про насекомых, Мурад пытался опрокинуть стол, а родители старались уделить внимание каждому, не забыть поесть и при этом обсудить какие-то свои темы и вопросы. Хотя, как таковых острых тем не было, за исключением встречи с Хюррем. Но полноценно об этом поговорить не выходит, потому что с детьми за столом мало что вообще выходит полноценно. Поэтому разговор оставляют, так сказать, до лучших времён. Но вместо всего хорошего приходит все нехорошее. Начиная с момента, как укладываться спать, и до самого позднего момента вечера, младший брат Ханым-султан спать не желал. Капризничал, плакал и не слазил с рук. Пока матушка пыталась успокоить и уложить плачущее дитя, огорченная и одинокая Ханым тяжело вздыхала, глядя на то, как ребёнок плачет. — Чего Вы такая грустная, Госпожа? — не заметить потухшие глаза девочки было невозможно, поэтому Ханна аккуратно опустилась перед своей воспитанницей, желая узнать причину. — Мурад плачет и мне грустно. Наверное, он расстроился из-за того, что я написала письмо аисту и попросила сестру, — на месте брата, Ханым бы точно расстроилась, но в данный момент в слезах был её брат. Повествование заставило улыбнуться и приобнять ребёнка, — Просто я бы хотела ещё сестру, но младшую. Хюмошах и Нергисшах старшие, а я не хочу быть младшей. И нам было бы веселее втроём. — Думаю, что султанзаде Мурад тоже не желает быть всегда младшим. А плачет потому что болит живот, — непосредственность этой девочки всегда умиляла и забавляла. Поэтому ещё пара фраз и служанка ведёт её спать, потому что время позднее, а спазмы в детском животе могут быть ещё долго, да и не факт, что лекарство сразу поможет. Но больным животом не ограничились. Стоило уложить ребёнка и выдохнуть, как тут же прибежала Джанфеда-калфа, перепуганная и бледная, оповещая, что случилось кое-что очень неприятное. И это кое-что заставляет покинуть комнату и немедленно отправиться выяснять обстоятельства.       У Сессилии была безбедная и беззаботная жизнь. Она была красавицей, коих свет не видывал, прекрасно образованна, воспитана и являлась завидной невестой. Но вся её жизнь в один миг разрушилась и она оказалась невольницей. Её привезли в гарем, как рабыню, хотя она всю свою жизнь была свободной девушкой. Она жила в роскоши и не знала горя, а теперь лежала в какой-то очень скромной и неприметном постели, что постелью трудно назвать. Она не знала каково это — быть рабыней и даже не хотела от этом думать. Девушке снится сон, который ещё недавно был реальностью: она видит отца, свою служанку, шикарный стол и мечтает скорее добраться до своей матери. Но, как гром среди ясного неба, кто-то кричит, что турки явились. И все, жизнь больше не становится прежней, её силком уносят от отца, которого ранили. Её везут насильно, обращаясь, как с вещью, а потом дворец султана, будь тот не ладен. Сессилия просыпается в холодном поту, надеясь, что это сон. Но нет, увы и ах, а все реально. Рядом она видит Валерию, свою служанку, которая даже тут старается быть к ней ближе и почтительней, рядом лежат ещё какие-то девушки, все спят и только ей невыносимо и горько, что хочется кричать, но она лишь всхлипывает, чтобы никого не разбудить, вряд ли ей скажут за это спасибо. В какой-то момент в голову приходит очень смутная и навязчивая мысль, которая кажется ей выходом из положения. Девушка неожиданно находит около своей постели небольшое зеркало, испуганно смотрит в него, ужасаясь тому, во что превратилась. Она разбивает его очень тихо, а при помощи осколков наносит себе тяжелые увечья, желая покончить с жизнью, ведь такая жизнь — это ад. Осколки очень четко попадают по венам и белая постель окрашивается в красный, а девушка с тихим вздохом опускается на то место, где спит. Если бы не Валерия, которая вовремя замечает свою повелительницу в столь окровавленном виде, то неизвестно, чтобы было с девушкой. Именно Валерия поднимает на уши весь дворец, моля мысленно бог не забирать Сессилию. Привлеченный суматохой, в гарем заглядывает Селим, который шёл от своей матушки. Хюррем сделала все, чтобы её сыновья погостили, а не уезжали столь стремительно, как Мустафа. Направляясь в довольно поздний час, он не мог не услышать женское причитание, поэтому спасает девушку, велит звать к пострадавшей лекаря, однако Сессилия теряет сознание, совсем не помня, кто оказывал ей помощь. Тем же временем в гарем спустилась Джихан-султан со своей свитой, набежали лекари, иные личности, которые должны были успокоить наложниц и оказать помощь венецианке. Ситуация была вопиющая и её нужно было замять, поэтому повелителю отчетались и рассказали о том, что зеркало упало само и девушка во сне поранилась. Не хотелось из-за какой-то дурной девчонки терять расположение отца. Об этой версии сказали и её условной подруге. Вторая венецианка была более сговорчива и учтива, не такая привередливая, как её землячка, как отозвались девушки из гарема, а вот вторая личность была, мягко говоря, брыкливая и противная.       С учётом не самых приятных происшествий, все планы несколько сдвинулись и это определенным образом раздражало. Сессилия успела узнать Хюррем-султан и Михримах-султан, ей довелось побывать на руках Шехзаде Селима и все это за наделю. — А это кто там ходит? — венецианка указывает наверх, в очередной раз фыркая. Валерия поднимает глаза, убеждаясь, что правильно разглядела ту или иную личность. — Джихан-султан. Младшая дочь султана и глава его гарема. Как рассказали другие девушки, очень влиятельная особа, — Валерии нечего было терять, напротив, такому повороту событий она была даже рада, потому что ее уровняли с некогда хозяйкой и позволили начать жизнь с нуля, — И она невероятно красивая, сеньора Сессилия, она звала меня к себе, когда Вы… попали в лазарет. Варвары такой красотой не блещут. Сказанное совсем не понравилось и девушка только фыркнула, как ранее фырчала на суп из миндаля. — Красивая, ну-ну, — язвя, она демонстративно отвернулась, не желая больше говорить, на что её бывшая служанка лишь развела руками. Вскоре часть девушек уехала в Амасью, самых красивых отобрали для Мустафы. Как бы Дерья не ворчала, но таков порядок и тут ничего не попишешь. Ещё часть особо миловидных и тех, кто разбирался в искусстве или был хорошо обучен, Джихан отправила к Джихангиру. А остальных стоило поделить между двумя враждующими сторонами. Валерия очень понравилась султанше и её записали в санджак Селима. Но не просто так, конечно. Девушку проинформировали, дали указания и та лишь кивала со всем соглашаясь. После того, как стало известно кто и куда отправится в гареме произошла некоторая потасовка, устроенная уже известной личностью. Венецианка слишком остро отреагировала на слова своей землячки, что раньше Валерия желала оказаться на её месте, а теперь Сессилия должна трудиться, чтобы что-то получить, а к этому она не приучена. Разъяренная таким высказыванием аристократка влепила пощёчину, девушка попятилась и упала, не смертельно, но всё же. Завязалась драка, во время которой Сессилия начала обвинять свою бывшую служанку в предательстве, ведь та так быстро переметнулась на сторону османов. Девушек разняли и предводительницу сие восстания повели к главе гарема, которая данному была не очень рада. Неделя пребывания такой своеобразной наложницы отягощали. Непокорную девицу силой повели в покои Валиде, где та притихла, когда увидела подол платья прямо перед собой. — Сесилия Веньер Баффо, — Джихан-султан смотрит на девушку сверху вниз, хотя, если та встанет, то точно будет выше мини-версии Валиде, — От тебя столько шуму, сколько этот гарем никогда не видел. Девушка заметно оживилась, когда услышала родную речь. Для неё было поразительно то, что тут знали её язык. От неожиданности наложница растерялась, что пошло только на руку. — То ты вскрываешь вены, то затеваешь драку. Если так пойдёт и дальше, то я отправлю тебя в Старый дворец. Или в шатёр стареющих женщин, — последнее как-то особенно выделилось на фоне всего остального и девушка испуганно подняла глаза, хоть и не знала, что это за место, но уже, по названию, его боялась. — Нет-нет! Прошу Вас! Не надо, я ведь молода! — Сессилия понятия не имела, что за место, но уже туда не хотела. Результат вышел нужным и Джихан лишь довольно улыбнулась, вновь поглядывая на девчонку сверху вниз. — Молода. И неплоха собой. Ты красивая и явно не глупая, возьмись за ум, Сессилия. Если хочешь чего-то достичь, то нужно действовать, но осторожно и с умом, — это должно было вразумить наложницу. С неё взяли обещание, что подобного не повторится, после чего венецианка вышла из покоев. Отдельную беседу с ней провела Джанфеда, которая привела в пример Хюррем-султан, которая из рабыни стала Госпожой, известной на весь мир. — Человек сам создаёт себе рай или ад, Сессилия. Будешь и дальше дурака валять, то так и останешься тут, а потом отправят в шатёр, — служанка была убедительной, ада совсем не хотелось. Нужно было что-то решать и что-то делать, однако тут калфа помочь уже не могла. В Топкапы продвижения быть не могло, ибо у султана несравненная жена, которую он ни на кого не променяет, нужно было отправляться в санджак одного из наследников. — Джихан-султан очень любит своего старшего брата, Шехзаде Мустафу. К нему отправились самые лучшие и красивые девушки, тут ты уже опоздала. Джихангир — это самый младший из сыновей, он серьезно болен, но очень обаятелен и умён, к нему немного наложниц тоже отправили, — девушка говорила обо всем очень легко, желая просветить девушку в жизни гарема и помочь освоиться, — Селим и Баязид. Тебя до лазарета донёс Шехзаде Селим, старший из сыновей Хюррем-султан. Он отправляется в санджак наследника. — Наследника? Он будет королем? — это очень заинтересовало девушку, которая всю жизнь жила, как королева и глаза Сессилии просияли. — Султаном. У нас не король, а султан. Но, вполне возможно. Всё-таки… санджак наследника теперь его, — служанка хитро улыбнулась и продолжила наставления, но как только они закончились, хваткая венецианка поспешила узнать, как ей попасть в гарем Селима, на что Джанфеда лишь развела руками. Девушки должны отправиться в дорогу уже утром, совместно с Шехзаде, уже все готово и ждёт утра, а Джихан-султан не из тех, кто что-то меняет. Но вскользь, девушка обмолвилась, что стоит поговорить с Хюррем-султан, возможно, она сможет повлиять. Она не рассчитывала, что девчонка воспримет слова серьезно и будет добиваться встречи с Хасеки. Веницианка довольно бойко прошла все препятствия, прежде чем достичь своей цели. Сессилия вела себя весьма дерзко, высокомерно, что, конечно же, не нравилось её окружению. Джанфеда не успела уследить за тем, как девушка прошмыгнула сквозь шеренгу девиц, которых должны отправить к Селиму, Сюмбюль не успел понять, как тёмная копна волос пролетела мимо него и дверным проёмом. Все её движения были резкие и очень наглые, однако перед Хюррем-султан она упала на колени, слёзно прося отправить её к Шехзаде, либо казнить. Такой поступок Госпожа не могла проигнорировать, ибо такое рвение сидело в столь хрупком теле. Ей нравилась эта целеустремлённость и то, что девушка самоотверженно шла на риск, была готова расстаться с жизнью, если не добьётся своего отъезда в Манису. С наложницей султанша решила поговорить один на один. Хюррем-султан была мила и требовательна одновременно, говорила весьма умные вещи и даже наставила девушку на путь истинный. Жена султана потребовала от девушки покорности по отношению к себе и преданности, венецианка должна была стать ушами и глазами во дворце своего сына, выполнять поручения и приказы. — Я разрешаю тебе отправится в Манису. И вот тебе мой первый подарок. Отныне ты не Сессилия, а Нурбану, — было что-то особенное в этой своевольной девчонке, она была породиста и горда, но имя приняла с тёплой улыбкой, — На нашем языке это означает: «Та, что излучает свет». А света в ней было не мало, глаза горели, когда речь шла о Селиме. Она, в принципе, была какой-то невероятной, когда улыбалась. Ей уже хотелось оказаться в новом месте и ещё раз увидеть своего спасителя. — Очень красивое имя, — Нурбану, как теперь принято величать, соглашается с Госпожой и уже со спокойной душой слушает дальнейшие наставления, зная, что её точно отправят в Манису. Девушку обходными путям приставляют к группе, исключив оттуда Валерию. Из-за драки та не сильно, но пострадала, поэтому по приказу Хюррем её сняли и на свободное место поставили сложившегося тайного агента Госпожи. Об этом ничего не доложили главе гарема, которая всё утро проводила в своих политических делах.       Ситуация складывалась не самая приятная, ибо с возвращением Хюррем очень много на себя стал брать Рустем. Его прикрывала именитая тёща, которая очень умело влияла на повелителя. И это было очень опасно, ибо хорват начал точить зуб на пост Великого визиря. Несколько раз он пустил шутку о том, что нынешний Визирь подзадержался на своём месте. — Не долго осталось и Ибрагима-пашу догоните по длительности пребывания, — хитрая гримаса появлялась будто из пустоты, чем каждый раз напрягала, — Вам не долго осталось, стоит смениться главе гарема и Вас заменят. — Упаси аллах, если это будете Вы, паша, — чиновник лишь фыркнул, обходя неприятную личность. Рустем всерьёз обдумывал план того, как убрать столь влиятельную и надоедливую родственницу, которая не кинулась отдавать полномочия после псевдоотравления. Она вообще, будто бы ничего не боялась и её ничто не брало. Повелителя уговаривали отобрать у младшей дочери внучку, чтобы её воспитанием занималась бабушка, подталкивали к мысли о том, что неплохо бы вернуть Хюррем-султан былую власть, но на всё следовал отказ. В первом случае отказ последовал из соображений, что не стоит ломать ребёнка, Ханым растёт в семье, пусть и не своей родной, но ей заменили и родителей, и тётей с дядями, и дедушек с бабушками. У неё есть очень любимый брат, она хорошо общается с двоюродными сёстрами и даже познакомилась с Хюррем-султан, пусть очень криво и косо, поскольку не понимала, кем эта женщина ей приходится. Она без желания шла к ней, когда её звали, чаще предпочитая оставаться на балконе с братом. И это было нормально, потому что ребёнок жил в этом все два года и был уверен, что это правильно и так будет дальше. А касательно гарема, мысль, конечно, была, но падишах не желал того, чтобы его любимая жена уходила в дела и заботы. Это было странное желание, даже эгоистичное, но он был готов жить с ней в своей комнате, гулять с ней по своему балкону и саду, лишь бы она была рядом. Все своё свободное время он посвящал ей, а иной раз сбрасывал дела на кого-то и уделял целые дни, лишь бы Хюррем была около него, ибо слишком долго они были в разлуке. Конечно, отношения были уже другого формата и темы для разговоров у них были другие, но время они старались проводить вместе, восполняя те промежутки, которые были из-за долгой разлуки. Однако мириться с тем, чтобы оставить всё, как есть Хюррем-султан не собиралась, ибо власть должна быть у неё, она за неё шла на такие жертвы и подвиги, она могущественная Хюррем, которая из простой рабыни стала свободной женщиной, первая, кто стала женой султана, не имея знатного происхождения, но имея преданность и безграничную любовь к повелителю. А что касалось её войны с Джихан, то тут она видела не соперницу, а угрозу. Однако угроза была велика и чтобы от неё избавиться нужно было подумать, что заставило бы султаншу самостоятельно сложить свои обязанности. И, как ранее выразилась Хюррем, щадить она никого не будет.