Little dark age

Антагонизм — это соперничество, конкуренция, борьба, противостояние, противоречия.

      Антагонизм существует почти во всех сферах жизни, представляя собой противоборство двух и более сторон. Он присутствует в биологии, фармакологии, физике и химии. Он настолько везде, что человечество должно его либо бояться, либо свыкнуться. Но именно это противоречивое и неприемлемое противостояние взглядов существует и среди людей, как воздух, с самых первых мгновений существования человечества. Поэтому антагонизм присущ и обществу. Что-то кому-то не нравится и это же что-то может кому-то очень даже нравиться. Хорошо, если одно из этих мнений не начнут навязывать. И намного хуже, если за это мнение начнётся, если не война, то какая-нибудь кровавая резня. Не сходиться во взглядах — это не грех какой-то, все люди разные и так бывает. Главное, чтобы эта разность взглядов не стала причиной розни и войны, гнёта и дискриминации. Однако все не может быть настолько безобидно, как хотелось бы, люди не умеют жить в полном мире и согласии, найдётся тот, кто затеет конфликт и разовьёт его. Соперничество хорошо тогда, когда это здравая конкуренция, честная борьба за что-то, что не несёт в себе конфликта. Самыми вздорными ребятами, за всю историю дворца, были младшие сыновья Хюррем. Эти двое, хоть и были родными братьями, с самых ранних лет не ладили. Но, вернее сказать, они просто соперничали из-за того, что были постоянно рядом друг с другом, являясь и друзьями, и врагами одновременно. Впервые их ссора была из-за того, что Селим недостаточно высоко держал саблю и его начал обходить младший брат, который этим тут же поспешил похвастаться. Детская шалость, казалось бы, а переросло в соперничество, конкуренцию и довело до того, что братья просто на дух друг друга не переносили и вечно бросали в сторону друг друга подколы, язвительные шутки и прочее. И чем старше они становились, тем жёстче были подколы и саркастичнее высказывания. Можно было бы понять, если бы ребята были от разных матерей, однако к Мустафе, который был рождён иной женщиной, тепла питали больше, чем друг к другу. Особенно сильно его любил Джихангир, а Баязид считал его своим эталоном. Селим уважал родственника, но такими яркими чувствами, как его родные братья, не пылал и никогда не питал их к старшему брату. Он больше радовался за себя и за то, что его отправили в Манису, хотя совсем не должны были. Если бы повелитель знал о его делах в Конье, то непременно бы пересмотрел своё решение, но от него всё очень тщательно скрыли.       Селим, как было известно всем, являлся не очень-то дальновидным политиком и совсем никудышным лидером, однако повелитель это проигнорировал. Намеренно или нет — непонятно, но данное будто прошло мимо родительских глаз. Молодой человек развлекался с гаремом, баловал своих фавориток, выкупал дорогие вина и просто отдыхал душой и телом в бане. Причём, каждый вечер. За всем этим крайне долго наблюдали янычары, которые абсолютно бездельно прозябали в санджаке, не понимая своего правителя. Повелитель не брал Селима в походы, а на учения тот сам особо не ездил и не организовывал, если родитель не требовал. Все это подразумевало то, что и янычары из Коньи тоже никуда не ездили и лишь томились в корпусах, а эти ребята, как известно, народ горячий и воинственный. Без сражений им жить было нельзя. Прознав, что в Амасье правитель старается выпустить своих янычар в поход, периодически отправляет в столицу, а их коллеги из Кютахьи дня не сидят спокойно, ибо их Шехзаде вечно их обучает и переобучает, с ними тренируется и на месте не сидит, а что-то соображает во благо военного дела. Эти известия заставили взбунтоваться и озвереть, что привело к самому настоящему восстанию, которое Селим подавить был не в силах и написал Михримах. Ошарашенная таким поворотом событий, она не знала, куда и к кому бежать. Мустафа отказал ей в письме, ссылаясь на то, что ему запрещено покидать санджак на время похода государя, поэтому он не сможет поехать лично, но что-нибудь придумает. Попросить Баязида Госпожа тоже не решилась, считая того слишком малым для такого, да и младший брат не упустит возможности и где-то ляпнет об этом случае. Решение нашлось само по себе во время прогулки. — Вам нужен тот человек, который имеет влияние на янычар, — Гюльфем это бросила как-то невзначай, не рассчитывая, что такой человек найдётся столь внезапно. — Влияние на янычар, — Михримах это повторила, глядя перед собой. Она слишком хорошо запомнила, кто имеет такое влияние, потому что оказалась жертвой переворота. И прекрасно помнила, кто его устроил. И, если у сестры нашлись силы учинить такого масштаба восстание, то, наверняка, хватит сил, чтобы подавить нечто подобное. Поэтому, не очень долго размышляя, луноликое создание метнулось в покои Валиде, когда обдумала свой план и пришла к умозаключению, что все очень логично. Чем раньше обратиться за помощью, тем лучше, чтобы восстание не успело стать стихийным и буйным. — А почему я должна тебе поверить? И помочь? — вопрос был логичным, Михримах о нем не подумала и судорожно начала искать причину. Ей нельзя было услышать отказ, хотя Джихан вполне реально могла бы его озвучить, — Ради чего мне ехать в такую даль, в гущу не самых приятных событий, выручать твоего брата? Акцент делается на том, что брат не её, а именно Михримах-султан. За эту помощь Джихан потребует плату, причём серьёзную, ведь рискует, пожалуй, поболее, чем Мустафа. Если об этом станет известно родителю, то он непременно обозлится на дочь и вышлет её куда подальше. А этого нельзя было допустить. — Обещаю, что сделаю все, чтобы отец ничего не узнал. И со своей стороны я окажу тебе любую поддержку, только помоги Селиму, пожалуйста, — в данный момент высокомерная младшая сестра была единственным, кто мог бы помочь непутевому брату. Михримах обещала матери, что будет заботиться обо всех своих братьях. Она обещала отцу, когда тот уходил в поход, что будет держать с родственниками связь и помогать по мере своих возможностей. Поэтому в данный момент была готова на все, лишь бы она согласилась. — Я помогу. Но ты пообещаешь мне, что никто и никогда не отнимет у меня Ханым. Никто и никогда не рискнёт без моего ведома рассказать ей, кто её настоящие родители, — это требование было не с пустого места, Джихан хотелось обезопасить уже своего ребёнка от сплетен и дурного влияния, при этом лишив недругов компромата, — В случае чего, ты будешь на моей стороне и поговоришь с отцом на эту тему. Ты будешь на стороне того, что она должна остаться в моей семье и жить той жизнью, которую мы ей создали. Серые глаза султанши забегали, но ей некогда было думать о том, что она будет делать в ситуации, если племянницу заберут, поэтому она соглашается на условия, хоть и не совсем сразу, а через какие-то пару минут. Понимает, что, в случае чего, не сможет оказать должного влияния на отца, но соглашается. — Хорошо. Обещаю, — Михримах кивает в знак согласия, после чего ей предлагают сесть и изложить суть дела. Верить сестре на слово Джихан не планировала, поэтому отправила нужных людей все перепроверять и расписывать более подробно, чем письмо из пяти строк. Не хотелось ехать туда, где ситуация может быть слишком опасной.       Селим ждал кого угодно, но не свою младшую сестру, которую он в лицо особо не помнил. Михримах написала, что едет человек, который поможет, что он должен встретить этого человека и во всем слушаться. И он ждал, а когда дождался, то обомлел. Кого угодно он был готов увидеть, но не женскую фигуру в темно-синем платье. Его плюсом было то, что лишних вопросов он не догадался задать и как-то посмеяться, поэтому молча везде ходил и отвечал исключительно, когда его спрашивали. Он вообще не понимал, что будет происходить, но, чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Селим не любил себя перегружать и уж тем более лезть не в своё дело. Поэтому наблюдал со стороны за тем, какие махинации проводит едва знакомая родственница. И что творит за его спиной. — Ты к ним сама пойдёшь? — это был его первый и последний вопрос, который он задал сестре в своей жизни. И этим вопросом знатно рассмешил, чем поставил самого себя в очень неловкое положение. — А ты изъявил желание показаться народу? — если бы так, упаси боже, произошло и рыжий, как огонь, Селим осмелел и пожелал сам выйти к янычарам, то все труды были бы коту под хвост, всё-таки приехала не Михримах, а личность чуть более корыстная, которая даже в Конье сумела найти себе сторонников. На вопрос старший из сыновей отрицательно качает головой, чуть хмурясь. Ему бы не хотелось, но и Джихан не должна выходить, она ведь далеко не воин, да и самое главное — она не мужчина. Это ведь просто недопустимо. Но ей закон не писан, поэтому, посмеявшись над братом, поправив платок, она всё-таки пошла, причём так, будто всегда делала это. И Селима это испугало, потому что ни одна женщина, будь то из династии или нет, но к янычарам не выходила. Мало того, что за три дня смогла найти каких-то неизвестных ему людей, которые что-то где-то улаживали, что-то приносили и делали. В общем, странная была родственница. И безрассудной не назовёшь, но и смелость девицы наследник признавать не хотел. — Вы хотите, чтобы Шехзаде вышел к вам? Вот она я перед вами! — пожалуй, удивился не один только правитель Коньи, который даже присел в ожидании дальнейшего развития события, — Я исполняю волю Шехзаде Мустфы, он недоволен тем, что тут происходит и прислал меня на помощь своему брату Селиму. — Мы тоже недовольны тем, что тут происходит! — кто-то очень находчивый крикнул из толпы и потянулись голоса со всех сторон, выражая недовольство. И янычар понять можно было, однако в её планах было подавить восстание так, чтобы Селим остался жив и у власти. Нужно было переговорить с кем-то одним, кто мог бы за всех изложить претензии и свои недовольства, кто представлял бы волю всех и сразу. И при этом, с кем можно было бы договориться. Нужно было вернуть тот прядок, который был до того, как начались волнения, которым Шехзаде не придал значения. С натяжкой, но это удалось. Все претензии слушались лично со всем вниманием, а после была проведена беседа с Селимом, который на всё молча кивал и редко хмурился. Дар убеждения или неведомая магия, но смелые и безбашенные войны стихли. Их послушали, предложили некоторые условия и некоторые дела, после чего отпустили с миром. Все это удалось только благодаря тому, что через слово упоминали Мустафу, который совсем не рад происходящему. Не был рад и Селим, что его значение преуменьшают. Но ему помогли и нужно было быть благодарным за такую услугу, ибо сам он точно не справился. — Не знаю, как мне отблагодарить и тебя, и Мустафу, — молодой человек был уверен, что это все Мустафа, которому написала Михримах, а младшая сестра просто исполнитель, — Я очень признателен, правда. Признательность этого рыжего парня ей сто лет упала, поэтому его словам лишь слабо улыбнулась, когда уезжали, говорил он несколько фальшиво. Не ради блага отпрыска Хюррем пришлось ехать черт знает куда, да ещё и обманным путём.       Окажись тогда у главы гарема двое детей, то от такого «заманчивого» предложения она отказалась. На тот момент была только Ханым, но и её в гущу событий тянуть было никак нельзя. Ехать самой было опасно, а тут ещё ребёнок. Но все устроила Михримах, которая была готова на все, что угодно, лишь бы восстание подавили и Селим остался жив. А ещё очень важным моментом было и то, чтобы об этом никто не узнал. Поэтому в санджаке непутёвого наследника быстро навели свой порядок и исчезли. По предварительным данным ничего такого криминального не было: с подачи Михримах обе сестры поехали посмотреть на какой-то там невероятный водопад и не менее восхитительное озеро, которое имеет чудо-воду. Упор делался на то, что в данном озере искупают детей, посмотрят на природу и вернуться, подлечив нервные клетки и подышав свежим воздухом. Однако на некоторое время родительница исчезла и ребёнку пришлось наврать, что маме стало плохо и ей нужно к лекарю. Конечно, были места и поближе, чем Конья, но почему-то лекаря искали там. Поэтому поездка закончилась строго по плану, все вернулись живыми и невредимыми, а дети ещё долго вспоминали озеро, лягушек и много чего. Михримах же своё обещание помнила и не имела права от него отказаться. Её не шантажировали, а после подобного отношения окончательно укрепились на нейтральной стадии.       Когда Хюррем-султан узнала, что у её главного врага за плечами не только замужество, но и ребёнок, то возник некоторый диссонанс между возрастом девочки и датой бракосочетания. Михримах очень тонко пояснила, что к чему, чем вывела свою мать. Такое могло бы только в страшном сне присниться, а не быть явью. — Как ты могла такое допустить, Михримах?! — такого поворота событий, Хюррем меньше всего ожидала, — Отдать ребёнка ей равносильно тому, если бы Ханым отдали этой змее Шах-султан! — Но, мама, так мы можем видеть Ханым. Она прекрасно ладит с Хюмошах и не чувствует себя обделённой, — Михримах-султан принялась объяснять родительнице, что такое положение дел было лучшим для ребёнка, который не виноват в том, что потерял родителей. Госпожа рассказала обо всем, что помнила и знала, стараясь выполнить своё обещание, которое давала давно, но помнила о нем. Конечно, Хюррем не могла принять такого поворота событий, как в своё время его не могла принять и Михримах. Однако себя и свою гордость пришлось переселить и ориентироваться только на племянницу, которой было очень хорошо с приемными родителями. Если бы девочка досталась сестре султана, то её бы точно никто не смог видеть и уж тем более общаться, ибо настрой у Шах-султан был категоричный. Но это не утешало вернувшуюся султаншу, которая желала бы воспитывать внучку от своего старшего сына сама. Михримах, как и обещала, принялась отстаивать ту позицию, которую приняла несколько лет назад, что не пришлось по нраву её матери. — Ты мне перечить вздумала?! — такой дерзости от своей единственной дочери, Хюррем не ожидала. Михримах изменилась, что трудно было не заметить. И её самостоятельность очень не нравилась Госпоже, которая привыкла к тому, что дочь во всем ей повинуется. — Подумайте о том, как бы жилось ей без родителей? Она ведь совсем малышка была и ничего не понимала. И сейчас не поймёт, ведь у неё есть папа, мама, брат, — в своё время удалось отговорить повелителя от того, чтобы не ломать ребёнку психику, не портить ей восприятие жизни. И, если даже он это принял, то и Хюррем-султан должна принять. Скрипя зубами, но она согласилась с Михримах, что всё сделали правильно, но не могла принято того, кто стал семьей для её внучки. Михримах пообещала устроить встречу, чтобы Госпожа посмотрела на внучку, познакомилась с ней и, возможно, что родители будут не так-то против (что похоже на бред), если девочка будет общаться и видеться с бабушкой.       Джихан-султан было крайне трудно объяснить, к кому они идут и зачем. Дочь так замечательно играла с братом, как появилась мама и сказала, что им надо отойти. Все мысли были заняты тем, как без неё остался Мурад, который всегда рядом. — А куда мы идём? — вопрос был очень простым, но с ответом родительница не сразу нашлась. — Мы идём к одной Госпоже. Это жена твоего дедушки. Хюррем-султан, — язык не поворачивался сказать, что это бабушка Ханым, потому что попрут вопросы о том, а чья это мама (девочка уже соображала, как выстроена семья и кто есть кто), почему бабушка она именно ей, а не только ей и Мураду, ибо пошли без него. Всего этого надо было избежать, поэтому Джихан отозвалась именно так. О некой Хюррем-султан Ханым, конечно, слышала, но как-то вскользь, скорее, знала просто имя и не более. Она не знала, как она выглядит и чем занимается, теперь знала, что эта жена дедушки и на этом все. Ей этой информации хватало. Руку ребёнка сжимали крепко, очень боясь, что после этой встречи обратно детская ладонь не вернётся к главе гарема, и девочка никогда не будет с ней. Это был тот самый страх, который окутывал, когда кто-то говорил, что видел или слышал, что Шах-султан где-то в столице или, когда вернулась Хюррем. Девочку могли забрать и ничего не спросить по приказу повелителя, но тот не шёл на поводу у своего змеиного окружения. Джихан выделила Хюррем, пожалуй, лучшие из комнат, чтобы та не чувствовала себя ущемлённой или обделённой. Конечно, это были не покои Валиде, но и она ведь не у власти. На всю обстановку Ханым смотрела спокойно, как и на людей вокруг, хоть и не очень желала отходить от родительницы. С подачи мамы Ханым-султан идёт здороваться с женой деда, проделывая хорошо изученный жест, потому что так уже здоровалась с Махидевран-султан, которая привезла ей много подарков. — Здравствуйте, Вы жена моего дедушки, Хюррем-султан, приятно с Вами познакомиться, — стоит женскую руку убрать ото лба, как ребёнок тут же отходит немного в сторону, поглядывая на мать. — Какая ты умница. А ты Ханым-султан, самая красивая и умная девочка этого дворца, верно? — Хюррем обратила внимание на то, что её внучка совсем не была похожа на Мехмета или Эсмахан. Ни темных волос, ни каре-зелёных глаз. Девочка не была похожа и на приёмную мать, что радовало, но и родных черт сына в ней было не уловить, а это огорчало. — Самая красивая во дворце — это моя мама. И я ещё недостаточно много знаю, чтобы быть самой умной, — подобно своему родителю, Ханым говорила только правду, чем вызвала улыбку на материнском лице, — Скоро ко мне будут приходить учителя, они меня многому научат и тогда я стану точно умнее! Хюррем эти детские изречения и позабавили, и огорчили. Внучка была абсолютно не её, не питала тепла, как та же Хюмошах, не была родной, хоть и рождена от самого любимого сына. Девочка даже держалась отстранённо и будто бы ждала, чтобы её скорее забрали с этого приёма. — Я попрошу, чтобы Ханым-султан привели, как мы закончим, — Госпоже не хотелось, чтобы над душой стояли, поэтому поспешила выставить главу гарема, однако и тут ребёнок подал голос. — Нет, я пойду с мамой! Меня ждёт мой брат. Вы же знаете, что у меня есть брат? Мурад меня очень ждёт, он без меня плачет, — светловолосая голова тут же прилипла к юбке своей матушки, не желая более оставаться с рыжеволосой женщиной, — До свидания, Хюррем-султан! Помахав на прощание, Ханым буквально вытолкала мать из чужих покоев, не желая задерживаться. Ей не нравилась эта старая женщина, которую она мельком видела в саду и изредка с балкона, где играла. Она была ей просто неприятна, хотя ничего плохого не сделала, напротив, была любезна и даже стол накрыла, к которому Ханым не только не притронулась, но даже не посмотрела в его сторону. Ей хотелось вернуться к себе в комнату или на балкон, туда, где все было знакомым и родным, а самое главное, что там был Мурад. Джихан, конечно, попыталась выяснить причину такого категоричного отказа от общества, но и без того поняла, что ребёнок шёл просто к женщине, неизвестной и абсолютно чужой. Если бы Ханым сказали, что это её бабушка, то, возможно, что все было бы иначе, но и не было гарантий, что все прошло бы лучше. Однако эту тему трогать больше не стали. Только перед входом в комнату ребёнок сам остановил родителя. — Мам, а она меня не заберёт к себе? — слова не звучали испуганно или боязливо. Эта маленькая Госпожа вообще была очень смелая и честная, чем умиляла. Поэтому вопрос звучит серьезно, без каких-то напускных соплей. Джихан приходится опуститься к дочери, чтобы взять за руки и быть на одном уровне. — Как же она тебя заберёт у нас? Запомни, Ханым, что тебя никто и никогда не отнимет у твоей семьи. Мы с твоим папой никогда этого не допустим. Ты всегда будешь нашей любимой девочкой, — ребёнок слушает внимательно, хоть и знает эту очевидную истину, которая проговаривалась неоднократно. Её за столько лет никто и никуда не забирал, разве что на денёк могла к себе увезти тётя, но только на день. — А ты всегда будешь самой лучшей мамой, мам, — без лишних слов детские руки обвивают шею, а слова внезапно образуют ком в горле. Она говорила это искренне и не могла наврать, потому что никогда этого не делала и вряд ли когда-либо сделает. Это был самый лучший ребёнок, которого можно было найти на свете и судьба подарила эту светловолосую девочку двум абсолютно несчастливым людям, которые, во многом, благодаря ей, смогли обрести личное счастье.       Хюррем была в крайне расстроенных чувствах после встречи с внучкой. Своему возвращению она все больше и больше была не рада. Дворец был чужим, дети выросли, а внуки её не помнят, некоторые даже не знают. Как ей и сказала Джихан, то её помнят и знают, как Хасеки султана, но не как могущественную главу гарема, ибо за столь долгое время все наложницы по несколько раз переменялись и застали правление дочери султана, которую окрестили чуть ли не королевой османского двора. Чтобы потеснить такую фигуру, нужно было напрячься. К данному делу был привлечён Рустем, который настоятельно советовал пойти в обход и пока не заострять внимание на главе гарема, ибо есть её старший брат, который куда важнее. Зять утешал тем, что на престол нужно возвести одного из Шехзаде Хюррем, а Валиде, что поблагороднее, чем нынешняя должность у Джихан, Госпожа и без того станет. Подобная формулировка не нравилась, однако своя правда была. Мустафа был проблемой номер один для Хюррем с первых минут их встречи. Повелитель безумно любил своего первенца, души в нем не чаял, пожалуй, именно из-за сына он и любил Махидевран, потому что та смогла родить такого замечательного Шехзаде, который оказался крепким и здоровым, усердно учился и прекрасно рекомендовал себя. Мустафа всегда был на первом месте, как первый сын, долгое время и как единственный, а потом появилась рабыня из славянских народов и пришлось потесниться, места под солнцем становилось все меньше, ибо рос наследник, да и Хюррем из рабыни превратилась в Госпожу. Султанша объявила войну Мустафе ещё задолго до того, как тот это осознал, ибо был мал, чтобы увидеть в рыжей девушке угрозу. Повелителя начали делить, чтобы выяснить: кто из них двоих для падишаха важнее и кто из них имеет больше прав и власти. Хюррем, какой бы простушкой ни казалась, а показала себя миру, как сильная и целеустремлённая личность, которую ничто не способно уничтожить. А Мустафа был по рождению приближен к султану, ибо Шехзаде имеет уйму привилегий по рождению. Оба претендовали на власть и мировое господство, хоть в Мустафе это проявлялось не столь явно, как в жене повелителя. Однако о том, что война началась, старший из сыновей государя узнал только тогда, когда Хюррем вернулась из своего заточения. Между ними не было тёплых отношений, как бы уважительно Мустафа не пытался держаться по отношению к сопернице своей матери. Хюррем можно было понять, ведь она мать, которая потеряла ребёнка. Она винила в этом Махидевран, поскольку между ней и черкешенкой была не просто давняя вражда, а этакий замкнутый круг: во всех грехах и проблемах женщины винили не самих себя, а друг друга. Поэтому в смерти Мехмета, по мнению Госпожи, заинтересована больше всех её давняя соперница, которая решила, что таким образом может вернуть себе Манису. — Наша поездка ни чем хорошим не закончилась, — жизнь с невесткой была неплохой, пока не появилась беременная наложница. В этот момент у Дерьи сносило крышу, она была нервной, дёрганной и просто невыносимой. Что вполне объяснимо. Особенно сильно она менялась, когда рядом фигурировала девушка с животом, который был весьма и весьма ярко выражен. — Ничего хорошего нам и не стоит ждать. Вернулась Хюррем, — для матери наследника все было несколько ожидаемо. Она изначально знала, между кем и кем будут выбирать, но никак не ожидала, что Маниса отойдёт именно Селиму. Было четкое понимание: из всех достойных есть только два наследника, которые могут претендовать на Манису. Два схожих между собой молодых человека, однако выбор пал на того, о ком никто и не думал. У Джихангира было больше шансов отправиться в санджак наследника, чем у его старшего брата. Но все эти размышления ничего толком и не меняли, ибо санджак достался отпрыску рыжеволосой особы. — Сложите руки и будете смотреть, как она будет проворачивать свои дела? — бездействие Махидевран раздражало, после поездки в Стамбул она очень явно опустила руки. Дерье такой настрой не нравился. Она была готова убрать кого угодно, считая, что от Хюррем не убудет. Потеряла одного сына, потеряет и другого, они заклятые враги и щадить друг друга не обязаны. Девушка была готова руки до костей и крови разбить, лишь бы её муж стал правителем семи стихий. — А что ты предлагаешь? Нам нужно обезопасить Мустафу. Хюррем непременно имеет план, чтобы отнять у меня сына, — в этом была очень твёрдая уверенность. Пожалуй, на месте Хюррем-султан, её давняя соперница поступила бы точно так же. Только разница между ними в том, что у Хюррем есть ещё сыновья, а у Махидевран только один и единственный Мустафа, в которого она вложила всю душу и все своё разбитое сердце, которое собирала по кусочкам, чтобы бережно передать сыну. — Я предлагаю действовать, а не сидеть. Сандажак достался не нам, потому что мы для этого ничего не сделали, — под «мы» она подразумевала не только себя и свекровь, но и хвост, в виде беременной наложницы, которая вообще ничего не делала. В принципе, с её положением и не должна.       Не был бы Мустафа сыном Махидевран-султан, то не было бы между ней и Хюррем вражды, была бы вражда с другой, хотя, иная женщина сдалась бы быстрее. У каждой был козырь: одна щеголяла и светилась от счастья, что ей дарит любовь сам султан, а вторая — наличием у себя главного наследника на престол. Рыжеволосая султанша хоть и стала Хасеки, чьи дети были рождены от свободной женщины (хоть и не все, но те, кто теперь претендовал на османскую корону — точно), никак не избавляла их от участи стать жертвами Закона Фатиха. Валиде будет Махидевран и, как она себя поведёт, увы и ах, но известно только ей, Хюррем была уверена, что та надоумит сына и Мустафа, как бы не любил своих братьев, а умертвит их. Хотя бы потому, что таков обычай. Наверняка, особо яро данную традицию отстаивал бы Ибрагим, останься жив. Но своей смертью, с какой-то стороны, он всё-таки был обязан Хюррем, которая мастерски сеяла сомнения в разуме падишаха, а чиновник всё это подтверждал своими действиями. Если бы Ибрагим перешёл на сторону сыновей Хюррем-султан, то стал бы наставником и покровителем, который бы жил долго и счастливо, ибо не имелось вражды, а у Мустафы не было такой сильной защиты. Весь раздор с Ибрагимом был сугубо из-за его слепой преданности старшему сыну падишаха. Отсюда вражда и с его женой, и с сёстрами Сулеймана, и даже с его младшей дочерью. Для свободной и независимой Хасеки юный Шехзаде, который повзрослел, стал помехой номер один. Пока султан противостоял своим внешним врагам, то его жена активно боролась внутри страны. И у Мустафы, и у Хюррем была одна цель — власть. Только за Мустафу об этом говорило его окружение, а вот Хюррем не постеснялась и даже высказалась, что ей мало гарема, ей нужен весь мир. Но было ещё кое-что, что не слишком четко проглядывалось, но это имело место быть. И это было намного опаснее, чем противостояние двух родственников. — Ты вообще нормальная?! — происки жены брали все новые горизонты и игнорировать их было просто невозможно. Поэтому скрипя зубами на заседании и шипя, после того, как перешагнул уже вдоль и поперёк выученные комнаты, Мерджан был готов задушить Джихан, прекрасно зная, что сейчас ему вновь примутся искусно врать и делать вид, что ничего не понимают. — А что такое? — с весьма невозмутимым видом от своего занятия оторвались. В столь интересном состоянии она его почти никогда не наблюдала, но причину предполагала. А иногда их могло быть даже несколько, поэтому стоило уточнить. — Ты что творишь?! Ты понимаешь, что вообще делаешь?! — голос на неё по прежнему не повысили, а прошипели, но напрягало то насколько вплотную подошли. От таких вопросов стало даже немного не по себе, ибо творила она многое. — Я не понимаю тебя! Как я могу дать ответ, когда не ведаю, о чем речь? — вынужденно она делает шаг назад и буквально падает на то место, где сидела, читая книгу. Однако удержаться на ногах ещё можно, столь свирепое состояние, которое окутало супруга не позволяло упасть. Для того, чтобы собрать себя в кучу и выдать все очень спокойно, приходится потратить несколько минут, делая глубокий вдох и плавный выдох. Ему нужно было очень тактично подойти ко всей этой ситуации, но эмоции, пожалуй, впервые за долгое время, взяли вверх над ним. — Ты должна прекрасно помнить наш диалог, когда я сказал, что буду на твоей стороне, но с оговоркой, что твои дела не будут идти против троих, — перечислить этих троих было совсем не трудно, но одно имя точно выведет её из себя, — Если это будет против повелителя. Ханым. Шах-султан. Как и предполагалось после последнего озвученного имени последовало недовольно цоканье языком и очень тяжёлый выдох. Он не видел её лицо, ибо намеренно встал к окну, но предполагал, как сейчас сильно изменился взгляд и как в нем бурят дыру. От младшей дочери повелителя можно было ожидать чего угодно, Мерджан это знал и понимал лучше остальных. Он видел мотив в том, что могли затеять игру против ребёнка или против Шах-и-Хубан, но он никогда не мог себе вообразить, что жена пойдёт против собственного отца. — Зачем ты начала высылать деньги в корпуса янычар? — этот вопрос был риторическим и ответ был на поверхности, однако хотелось услышать версию из женских уст. Какой бы глупой, безумной или абсурдной она ни была. Но вместо ответа затягивается молчание, которое только оттягивает время, что, в принципе, неплохо. Но это не изменит хода событий, конфликт неизбежен. Поэтому вопрос повторяется, но уже медленнее и со всеми интонациями, расстановками и прочим. Чего ей не хватало, он искренне не понимал. — Так надо, — очень короткий ответ, который ему ничего не даёт. Это её «надо» в политических играх, хорошего ничего не несло. Причём никогда. — Кому? Тебе? — фанатичная любовь к Мустафе была давно распознана и, безусловно, брата Джихан любила, но и многие свои поступки, как однозначные, так и неоднозначные, адресованные ему, она совершала не ради великой братской любви, то время, пожалуй, прошло, ибо все выросли и теперь руководила разумом жажда власти, а не что-то иное, — Ты понимаешь, что будет, если узнает повелитель? — А он не узнает, — беспечность этой особы его бы рассмешила, но не в этот раз, поскольку ответ только подлил масла в огонь. Не узнает, ну, конечно, он ведь слеп и глух, так же, наверное, думал и Ибрагим, когда ляпнул на переговорах кое-что непростительное и неуместное. — Я знаю, а он не узнает?! — все эти вопросы можно было не задавать, чтобы узнать мотив, все было очевидно до смехоты. Но сам факт того, что янычар так активно прикармливают — настораживал. Мерджан не хуже остальных знал, что янычары — это то, что охраняет монаршую семью, народ и все остальное, прекрасно знал, что ребята в красной форме — это народ горячий, дай только до сабли дорваться. И он бы желал не знать, но знал о том, что при каких-то обстоятельствах, которые им не понравятся, они могут легко затеять бунт. И вот последнее очень хорошо сопоставлялось с действиями жены, которая вполне реально могла просто щёлкнуть пальцами и развязать восстание. А против кого бы оно было в столице? — Ты понимаешь, что это уже не просто потолок, а то, что ты его пробиваешь? Куда ещё выше? Ты уже на таком верху, что там замерзнуть можно за секунду, — вразумить эту своенравную личность иногда удавалось, а иногда делали вид, что все поняли и больше подобного не будет, но за спиной вели свою игру, — Я не прошу думать обо мне, но подумай о детях. Что их ждёт, если твои действия станут известны? Ссылка? Из главного дворца в какую-нибудь глушь? И он был прав, однако у Джихан-султан было своё мнение на этот счёт. И своё мнение, которое было полно того, что все её действия — это то, что не сделал Мерджан, когда мог бы помочь Мустафе. Поэтому она и янычар кормит, и флоту деньги отправляет, и чего только не делает, лишь бы в самый ответственный момент, когда встанет вопрос о престолонаследнике, то все встали на сторону Мустафы и отказались во служении детям Хюррем. План блестящий, однако о нем становится известно уже всем и, упаси господь, об этом узнает повелитель. Не совсем в последнее время, но довольно часто, конфликты были на почве того, что супруг не занял место около Мустафы, а как и ранее придерживается нейтралитета, желая оставаться около государя. И самым распространённым ответом на вопрос: кому ты служишь? Была одна и та же фраза, что служит он Османскому государству, не являясь приверженцем ни одной политической конфессий, если можно так сказать.  — То государство, о котором ты говоришь — это твои дети! Подумай о них и что их будет ждать, если место Валиде займёт Хюррем! — вот она и была истинная причина, которую хотелось услышать. Джихан не глупая и прекрасно понимала, что Ханым, скорее всего, заберут, а вот, что с Мурадом будет непонятно. Она делала из Хасеки кровожадного монстра, на что, в принципе, имела полное право, но Мерджан сомневался, что их сына ждёт смерть. На трон он никак не претендует, поэтому Закон Фатиха его должен обойти. Однако что-то истеричное в словах жены он нашёл и заострил внимание. Закон распространяется на всех особей мужского пола: и дядя, и братья двоюродные, как и троюродные могут быть казнены и их от этого никто не спасёт, ибо это приказ. — Ты преувеличиваешь. Место Валиде занято тобой, а правит твой отец, который не позволит замахнуться на детей, — с данной темой нужно было завязывать, пока конфликт не перешёл в скандал. Поэтому с туманного будущего взгляд перевели на устоявшееся настоящее, которое не так трагично, как его себе вообразили. Суть дела была ясна и стоило просто как-то донести мысль о том, что нужно закончить свои благотворительные жесты, пока об этом не стало известно, например, Рустему. Тут уже точно беды не миновать.       Однако беды были внутри отношений детей Хюррем. Вернувшаяся родительница былого влияния уже не имела, что ее расстраивало. Даже Михримах стала поразительно самостоятельной, хоть и сидела под крылом своей матушки. Особенно ярким противостоянием было между Селимом и Баязидом. Один тратил деньги на вино и наложниц, другой же раздавал золото солдатам и прочим нужным людям. Поразительно тёплые отношения были между старшим наследником и его младшими братьями, но из этой тройки выпадал Селим. Последний трудил свой ум на благо себе, показываясь общественности, как закоренелый эгоист. Приехав в столицу, младший из братьев отстегнул своему женскому окружению дорогие подарки, а Селим наградил всех сарказмом и своим холодным взглядом. Братья были разные, поэтому, не сумев найти общего языка с Баязидом, Селим не смог бы найти его и с Мустафой, а эти двое были идентичными. Рыжий и бесстыжий почтительно и отдаленно держался от сына Махидевран-султан, пока остальные боготворили старшего из Шехзаде. Хюррем с ранних лет пыталась отделить своих детей от сына Махидевран, что не очень выходило, однако теперь, когда все выросли, сделать это было сложнее, какой бы раздор не пыталась посеять женщина. Ей нужно было рассорить сыновей с Мустафой и примирить Баязида и Селима. Выходило это не очень, поэтому, после объявления войны старшему из сыновей государя, она пошла весьма далеко. Во всех её замыслах поддержка исходила от Рустема, которому она очень доверяла и обещала пост Великого визиря. Нужно было лишь раскачать лодку, которую населяли дети от других женщин султана и их приближённые. Мустафа был угрозой для светлого будущего чудесных сыновей несравненной Роксоланы. И эту угрозу необходимо было устранить. Рустем разработал план и тот оказался неплох. С учётом складывающихся отношений между ней и детьми, зять оказывался ближе, чем родная дочь, которой Госпожа не спешила говорить обо всем. Даже о том, что в санджак к Селиму отправила этакую шпионку, она тоже сказала без желания и очень нехотя. Другое дело Рустем, который был готов хоть завтра ночью задушить своими руками неугодных, а они были общими у него с тещей. Поэтому без зазрения совести Госпожа рассказала о том, что у неё на душе и как сильно ей мешает сын давней соперницы, а приближённый весьма быстро сообразил к чему клонят, поэтому в ближайшие дни нашёл людей и дал им распоряжения, после того, как Хюррем-султан согласилась.       С появлением рыжеволосого антагониста жизнь почти у всех пошла не так, как следовало. Исключения составляли лишь сам повелитель и его старший сын, рождённый от Хюррем. Все остальные терпели конфликты. Дочери конфликтовали со своими мужьями, сыновья не могли смириться с выбором отца, чиновники разделились на разные группы. В общем-то все было не слава богу. А одним утром Афифе принесла известие, что в столицу движется ещё одна сестра государя, что не очень обрадовало главу гарема. — Зачем она едет? — вопрос был не очень тактичен, но вылетел сам по себе, чем слегка обескуражил женщину и та даже не могла подобрать слов, — Хотя, зачем они все приезжают? Причина ясна. Собственные слова заставили даже усмехнуться. Ей это все не нравилось, но и выбора: принимать или нет именитую гостью, тоже не было. Поэтому пришлось обсудить вопросы с Афифе, после чего пришлось напрячь мозги и хоть как-то вспомнить Фатьму. Джихан её совсем не помнила, а следовательно и не знала. Оставалось понадеяться, что это особа доставит меньше хлопот, чем её младшая сестра. Её приезд из Анатакьи не должен был быть чем-то громким и шумным, поэтому ничего не планировалось. Однако младшей дочери повелителя казалось, что было бы неплохо, если бы Мустафа и его семья прибыли в столицу, хоть те и не так давно уехали. Брат был в расстроенных чувствах, впрочем, как и все его окружение, поэтому хотелось как-то поднять ему настроение, тем более, что по слухам, Фатьма-султан души не чаяла в наследнике. Но не у всех были такие же светлые чувства по отношению к Мустафе. Рустем-паша, возможно, и был бы рад не готовить покушение на Мустафу, да только личная неприязнь и желание устранить того, кому с ним не по пути было, оказывались сильнее, чем совесть. Не столь заманчива была должность Великого визиря, сколько хотелось избавить Хюррем-султан от той головной боли, которая с ней столько времени. Убрав старшего Шехзаде, он себе не только должность обеспечит, но и беззаботную жизнь под крылом великолепной Валиде Хюррем-султан. Однако план провалился. И Рустему к этому не привыкать, ведь все его козни терпели крах, если касались той же Джихан. А она из клана Мустафы и стоило бы смириться, но не в это раз.        Ещё вечером все было хорошо, все были живы и здоровы, а вот уже утром жизнь круто изменилась. По очень чёткому и коварному плану Рустема, найденные наемники должны были сравнять с землей то место, где вынужденно остановился Мустафа. Утром все должны были отправиться обратно в путь, однако произошла серьёзная заминка и с первыми лучами солнца возник хаос и суета. Нападение было не таким кровавым, как должно было быть, ибо какие-то двое перебили часть вооруженных людей Рустема. Но без потерь не обошлось. К счастью, жена и мать без остановок следовали в Амасью, их поблизости не было, а вот беременная наложница осталась с наследником. Оставлять её около Дерьи было опасно, поэтому Мустафа оставил её рядом с собой, тем самым обезопасив от сотни несчастных случаев. Но эта же близость девушку и погубила. Совсем юная и наивная Эла попала в гарем из Боснии, носила имя Лада и по счастливой случайности смогла обратить на себя внимание, хотя на это даже не надеялась, ибо была наслышана об участи тех, кто встаёт на пути у законной супруги наследника. Имя ей дала Фидан, приглядывала за ней, жалела и воспитывала. Ученица калфы каким-то чудом из служанки стала фавориткой. И это обрадовало Махидевран-султан, которая начала готовиться к тому, что родится ребёнок. Мустафа терпел конфронтацию от жены, которая страдала от бездетности, а теперь и от несправедливости жизни в гареме наследника. Девушка лила слёзы, закрываясь у себя, задыхаясь от ревности и обиды. Она ездила по всем лекаршам и целителям, во все известные источники и лечебные грязи. Но ничего хорошего её не ждало. Результата не было, а Мустафа уже и не рассчитывал, что у них могут быть дети. Поэтому все произошедшее было очень закономерно, если учитывать, кто и кому приходится законным супругом. Потерять Элу — это потерять не только преданную до глубины души девушку, которая росла в гареме своего ненаглядного. Мустафа потерял и мать своего будущего дитя, и само дитя, и часть своей души, и сердца, и много еще чего. Девушка была не так требовательна, как Дерья, очень мягкая и покладистая. Одним словом — замечательная. Она была тем человеком, который его понимал без слов и не пытался залезть в душу. И он её потерял. Безрассудно и глупо. Эла отказалась уходить, умоляла любовь всей своей жизни пойти с ней, не оставаться ни в шатре, ни у шатра. Она заупрямилась и осталась около Мустафы, а потом прикрыла собой. Стрела, выпущенная в наследника достигла девушки и та умерла на его руках. Трагедия тут же захлестнула старшего из сыновей государя, что он поверить не мог в случившееся. Сомнений, касательно данного, у него не было.       Задуманное пошло не по тому плану, который столь стремительно разрабатывал Рустем. И дело далеко не в том, что данный умысел был сочинен наспех. Все было продумано и очень хорошо сработано. Даже раненый лучник успел выпустить стрелу и она непременно достигла бы цели, окажись девчонка в другом месте. Виновата была Эла, которой рядом быть не должно, а она была. Поэтому все произошедшее убило Мустафу и привело в бешенство повелителя. Недовольна была и Хюррем, однако её больше волновало то, чтобы никто не сдал заказчика. Это известие очень здорово всколыхнуло дворец в столице, а вот в Амасье наступил траур, которому не было ни конца, ни края. Чтобы найти виновных государь отправил все силы, поднял всех на уши, поскольку был оскорблён данным событием. И он начал ощущать некое угрызение совести. Если бы не его решение, то Мустафа бы ещё задержался и страшной трагедии удалось бы избежать. Безусловно у старшего сына было больше опыта и знаний, влияния. Он бы справился с Манисой лучше, чем все дети Хюррем вместе взятые, но вот его популярность — это уже что-то неуместное. И вот это как раз не очень нравилось султану. Янычары слишком сильно его любили, что было даже не по себе. Повелитель опасался, что когда вернёт сына в Манису, тот затеет игру против родителя. Возможно, что сам не додумается, но мало ли какие люди будут заседать вокруг него и какие языки будут шептать рядом. В таком случае, повелителю будет не сладко, ибо янычары, которые переметнутся на сторону Шехзаде свергнут его. А это, пожалуй, самое страшное, что себе можно вообразить. Данный инцидент всколыхнул обеих сестёр. И, если Джихан понеслась к мужу, давая ему понять, что все не так безобидно и здорово в их жизни, как он утверждал, если взялись за Мустафу, то следующий удар по их семье, то Михримах побежала к своей матушке, будучи уверенной, что это её рук дело. — Это ведь Ваш приказ, верно? — к Мустафе у луноликой Госпожи претензий никогда не было. Да, они не были так близки, как он с другой своей младшей сестрой, но он любил Михримах и старался оберегать и защищать, как мог, по мере своих возможностей, — Вы объявили ему войну. Хюррем-султан совсем не любила такой тон, а тем более, когда это исходило от её дочери. Поэтому на вопрос дочери выгнула бровь в вопросе, выжигая Михримах взглядом. — Кто тебе позволил говорить со мной в таком тоне, Михримах? — терпеть такое поведение было немыслимо. Султаншу выбешевало то, как начала себя вести дочь, как стала говорить и поступать. Чего стоило её примирение с сестрой, которое она хоть и называла вынужденным, но Хюррем видела, как любезны девушки между собой и как это негативно может отразиться на дальнейшем развитии событий. Вопрос матери заставил поморщиться, будто она ошпарилась. Разговор между двумя Госпожами сложился очень напреженный, Хюррем поставила дочь на место, заставила почувствовать себя, как раньше: неопытной девочкой, горячо преданной матери, чтобы та в ней не разочаровывалась и видела в ней нужность. Это было неприятно и даже обидело Михримах. А слова, касательно покушения она прослушала, потому что внутри бурлила обида за такое отчитывание, которого она совсем не заслужила.       Хюррем-султан свою причастность к столь громкому делу отрицала. Причём, у неё была очень умная мысль о том, что все это устроили недоброжелатели, которые хотят рассорить двух женщин султана, чтобы вновь посеять хаос и раздор внутри Топкапы. И в этом был свой смысл, в который едва ли кто-то поверил. Глава гарема лишь недовольно поглядывала на жену отца, стараясь не позволять ей видеть своих детей. Выгадывалось и рассчитывалось время и место, когда дети могут поиграть в саду или побегать на балконе, чтобы ни где не фигурировала фигура Хасеки. От такого ущемления очень страдала Ханым, которая привыкла, что они с Ханной гуляют сколько хотят, а не по времени. Их таймером был, разве, что Мурад, но и у того уже появилась своя гувернантка, которая при первых признаках, что ребёнку пора спать, уводила его к матери. Иной раз к детям приставляли и охрану, когда было как-то особо боязно. Хюррем это только смешило, потому что этим страхом она и подпитывалась, расправляя крылья. Конечно, её огорчило то, что все пошло не по плану, который Рустем разработал, но тоже ведь неплохо. Мустафа страдает, поскольку потерял не родившегося ребёнка, а следовательно, может понять, что испытала сама Хюррем, которая потеряла Мехмета. Девушка не виновата в их вражде, но за все надо платить, вот она и стала монетой. Жаль и неповинного ребёнка, но жалел ли кто Мехмета? Поэтому всю эту ситуацию Госпожа приняла, как само собой разумеющееся, делая вид, что не причастна. Она успокаивала своего горячо любимого мужа, тем самым отводя от себя подозрения. — У Мустафы, как и к любого наследника, есть недруги. Он старший, наследник престола. Все это совсем неудивительно. Хорошо, что он жив, а душу девушки пусть упокоит господь, — с наигранным сожалением она не один вечер утешала мужа, — Главное, что это не коснулось наших сыновей. — Мустафа тоже мой сын, если ты не забыла. Не смей делить моих сыновей, Хюррем, — если о делении братьев её принялась отчитывать Михримах, за что и получила, то тут пришлось прикусить язык. Мало того, что властелин всего мира был не в духе, он ещё и злился на своё решение, на себя. Госпожа начала нервничать, что внезапно повелитель изменит решение и оно будет не в её пользу, а этого ей совсем не надо было.       Нападавших искали, весьма успешно напали на след и вели дело неплохо. Лучник был ранен, сдал одного торговца из Амасьи. Мустафа не спал и ни ел, а после похорон и вовсе закрывался у себя и никого не пускал. Он начал жить жаждой мести и, в общем-то, начал понимать свою младшую сестру, которая этой жаждой столько лет жила, находясь под одной крышей с Хасеки. Он начал понимать Хатидже-султан и даже свою мать, разделяя ненависть к Хюррем. Пожалуй, в данный момент он мог бы простить кого угодно за какую-либо несправедливости, если бы этот человек стёр с лица земли ненавистную женщину. Безусловно он понял её слова, принял их, но вообразить себе не мог, что война начнётся так скоро и так кровожадно, да ещё и с гражданского населения. Живя только одной единственной мыслью отмщения, Мустафа напрочь забыл и об убитой горем матери, и о страдающей от его безразличия жене, да и о себе тоже. Его отговаривал Ташлыджалы, буквально умолял, чтобы его Шехзаде хотя бы спокойно поспал, хоть чуть-чуть поел, а не бегал вместе с ним. Он сильно изменился, причём все душевные переживания и страдания начали отражаться на лице. Худоба, бледность и усталость, которую наследник испытывалось каждый день, но это помогало ему проваливаться в темноту на пару часов, чтобы потом вновь проснуться и продолжать допросы и поиски. Утешением для Махидевран была внучка, которую она холила и лелеяла. Девочка едва понимала, что происходит в их доме и почему отец так немногословен и суров. — Мы ещё поедем в столицу? — чтобы ребёнок не чувствовал напряжения в доме, бабушка крайне заботливо уводила её в сад, к озеру, да куда угодно, лишь бы та не слышала и не видела этих тяжёлых моментов, — Я бы хотела увидеться с Ханым-султан. Мне было с ней весело. То, что у Нергисшах появилась сестра, да ещё и такая очаровательная, очень радовало Махидевран, которая боялась заикаться о детях при сыне и его жене. В отличие от той же Ханым, дочь старшего из сыновей султана, уже немного смыслила, что и как в жизни. Поэтому некоторым полушарием она догадывалась, что Эла, которая ей очень нравилась и которая красиво вышивала, скорее всего умерла, раз все так печальны. Поэтому она больше не спрашивала о том, как скоро появится брат или сестра, понимая, что никого не будет. Но о том, что есть метод по получению младенца всё-таки рассказала своей бабушке. Её этому научила младшая светловолосая сестра, которая пришла в восторг, когда узнала, что Нергисшах-султан умеет писать. Поэтому с её помощью Ханым принялась рассылать письма аистам, успевая нарисовать карту дворца, чтобы знали куда нести детей. — А разве аисты умеют читать? — пожалуй, это единственное, что смутило очень скромную гостью из Амасьи, которая засомневалась в том, что письма — это хорошая идея. — Конечно, умеют! Папа говорит, что у них свой язык есть, как и у всех животных, — в этом юное дарование не сомневалось, поэтому тут же находу сочинила целый рассказ о том, как аисты получают письма, как читают и как несут детей. Это тоже подверглось некоторому сомнению, но вслух об этом старшая из сестёр не сказала, — Посмотри какого они нам Мурада принесли! И тебе кого-нибудь принесут. Вот я хочу сестру теперь, пиши, чтобы принесли мне сестру. И Нергисшах только кивает, старательно выводя буквы, чтобы аисты разобрали. Сама она тоже написала письмо, но отправить не решилась, ведь Эла должна была порадовать их всех. У неё должен был появиться маленький Шехзаде. Однако письмо ребёнок бережно сохранил и передал бабушке, ещё в столице решив, что правильнее сохранить письмо, ибо выкинуть его можно всегда. — Возможно, что и у нас есть аисты, пусть принесут папе ещё ребёнка, — родитель страдал и тонкая душевная организация дочери это чувствовала, как бы от неё это не пытались скрыть. И девочка переживала. Своим поступком, как и рассказом, она довела Махидевран до слез. Та пообещала найти аистов и передать письмо, поскольку в такой просьбе отказать не могла. — Ты у нас такая замечательная, — свою внучку султанша очень крепко обнимает, понимая, что этот невероятный ребёнок, понимающий и чуткий — это награда за неведомые заслуги.       Расследование велось весьма и весьма активно, хотя виновников все ещё найти не могли. Их имена были и без того известны, но хотелось получить подтверждения своим домыслам и огласить это государю. Однако Мустафу ждало разочарование, ибо до повелителя дошли ложные сведения, причём донёс их не кто иной, как Рустем, чьё имя фигурировало весьма часто в разговорах со свидетелями. К слову о них, единственный живой свидетель вскоре отошёл в мир иной и его голову отправили зятю Хюррем. Сама же Госпожа тоже не осталась без подарка, наследник решил и её поблагодарить за душевные терзания. Поэтому одним приятным и чудесным утром на её кровати обнаружилась очень красивая шкатулка, от которой глаз не оторвать. Будучи уверенной, что это подарок от любимого мужа, султанша принялась открывать свой подарок, дабы узнать, что внутри. А вот внутри ждало кое-что очень неприятное, а конкретнее — скорпион. Живой и чёрный, с ядовитым хвостом. В ужасе Госпожа заверещала и отбросила шкатулку, откуда и выползло безобразное существо. Особый подарок доставили точно по адресу, являясь символом того, что этот самый скорпион — это сам Шехзаде, который будет мстить. Мустафа ни за что бы не стал подставлять свою сестру, поэтому никто из её слуг не знал о том, что в покои законной жены государя пронесли такую вот вещицу. У него были те, кто в обход самой Джихан может наворотить необходимых дел. Только вот рисковать благополучием любимой родственницы никак не хотелось. Но Хюррем не сомневалась, что все сделанное — это не что иное, как работа самого Мустафы, без каких-либо приближённых. Рустем подарку тоже не обрадовался, но и не расстроился, ибо дело благополучно замяли, что и требовалось, он остался в стороне и лишь с некоторым сожалением говорил о том, что пострадала неповинная девушка с ребёнком во чреве. Рустем хитрый и изворотливый, поэтому вышел из положения и замёл следы. Все осталось позади, как неудачный день, и никто не смог выйти на его след так, чтобы доказать вину.       Объявленная война старшему из Шехзаде, моментально поделила дворец на две стороны. На условной шахматной доске выстроились фигуры, которые были готовы идти не на жизнь, а на смерть, как это продемонстрировала Хюррем, делая ход первой. Король чёрных, коим представлялся Мустафа, и королева белых, которой являлась Хюррем. Эта игра непременно должна была закончиться победой кого-то одного, ничья тут никак не предусмотрена. В эту вулканическую смесь вряд ли кто-то хотел бы добровольно влипнуть, однако такие люди были и ехали намеренно в самое сердце империи, как принято считать. С учётом того, что об ещё одной тете не было известно ничего, кроме имени и места проживания, Джихан вполне охотно прислушивалась к тому, что рассказывала Афифе и Гюльфем. Обе говорили, что данная особа всегда весела и на позитиве, дама открытая и прямолинейная. С учётом того, что Афифе-Хатун относилась к сёстрам султана, как к дочерям, то и рассказ её был полон разных воспоминаний и историй, когда Фатьма была ребёнком. Гюльфем же больше говорила о том, какой султанша была в юности, но обе сошлись на том, что замужество для неё было главным наказаньем, ибо муж достался очень старый и скупой, о былом веселье Госпожа должна была забыть, ибо тратиться на её постоянное веселье Мустафа-паша был не очень намерен. На этой почве были разногласия и, как поговаривают, измены со стороны любвеобильной женщины. — Но это ведь слухи, чего только не взболтнут, — Гюльфем в подобное старалась не верить, ибо пока сама подобного своими глазами не видела, поэтому не сильно питала веру к данным изречениям. — Такие же, как про тебя и Великого визиря? — у Джихан не было цели как-то задеть свою близкую и любимую Гюльфем, которая стала для её детей бабушкой. Реакция была очень ожидаемая, женщина слегка покрылась розовой краской и опустила глаза, как будто всё сказанное — это что-то очень плохое или неуместное. Сложилось впечатление, что Гюльфем лет пятнадцать и её застукали в саду с каким-нибудь мальчишкой. Но отрицать своё близкое общение с мужчиной она не стала. У них была взаимная и очень неуместная друг для друга симпатия, которую нужно было искоренить, но они оба ничего не могли с этим поделать. Не общались почти неделю, избегали друг друга, но все равно встречались в саду и говорили часами. Она заслуживала такого внимания, возможно, если бы не её принадлежность к династии, то Касым-паша дал бы ей ещё больше внимания и не только. Но это было невозможно по всем законам и канонам. Поэтому наложница повелителя лишь с сожалением выдыхает, когда прогулка по окрестностям сада завершается, а нужного ей человека они так и не встретили.       С учётом всей собранной информации, в Топкапы ехала самая настоящая Госпожа-праздник. Это не сильно прельщало, если учесть, что муж ущемлял в развлечениях и Фатьма может разойтись именно тут. Джихан такая перспектива не нравилась, но и о подобном она пока не размышляла всерьёз, поскольку все свободное время посвящала тому, чтобы нанять учителей для дочери, которой уже вот-вот пора садиться за учебу. Как это будет выглядеть — родительница активного ребёнка даже не представляла. Ханым была слишком активной, хотя первые её месяцы жизни во дворце даже не предполагали, что от тихой и застенчивой девочки будут такие действия. Само собой, трудами своей матери ей удалось перебороть все эти барьеры, поскольку все свободное время уделялось ребёнку. А для каких-то развлечений, по типу: собрать червей, поймать лягушку или покормить уток в пруду, был отец. У них произошло весьма четкое деление на то, что можно с папой, а что можно с мамой. А потом появился Мурад и тут тоже был ряд правил и самое главное — это никогда не оставлять своего младшего брата. С этим Ханым-султан справлялась лучше, чем с уроками, которые ей давала мама. — Ты не думаешь, что она будет переутомляться? — список учителей был внушителен, часть из них наглядно знал Мерджан, поэтому и нужно было, чтобы он лично их пригласил, ибо с будущим приездом времени не было совсем, — Я как-то сомневаюсь, что ей нужен греческий. Персидский, арабский — согласен. Могу понять даже почему тут итальянский. Хотя, нет. Забудь про греческий, больше меня волнует германский. — А почему нет? Она должна быть образованной. У неё должно быть все самое лучшее, а учитель германского почти один на всю империю, — слова жены заставляют усмехнуться. Очень даже интересно, почему он один, наверное, потому что никто, кроме Джихан не додумался преподавать ребёнку столь неясный язык. — Ты этот язык сама хоть знаешь? — вопрос вырывается сам по себе, причём ещё до того, как об этом подумали, а реакция не заставляет себя долго ждать, ибо лист тут же вырывают из рук. — А у тебя есть сомнения? — взгляд выходит каким-то чрезмерно агрессивным и вместо ответа ей отрицательно качают головой, выуживая список, чтобы ещё чему-нибудь удивиться. В Джихан-султан сомнений не было, он бы не удивился, если бы она знала язык змей, но уточнять не стал, ибо и так женская фигура была на взводе. В принципе, как родителя, он её понимал и видел сколько вкладывалось в беловолосую голову. Но Мерджана били сомнения, что их подвижный ребёнок осилит и чтение, и письмо, и религию, да ещё на разных языках. Но спорить он не стал, надеясь, что Ханым-султан все это дастся пусть и не легко, но ей будет интересно. Пока матушка бегала от одних дел к другим, девочка играла в саду сколько хотела, увлечённо что-то рассказывая Ханне, которая всегда её слушала и всегда помогала. Уроки местами выпадали и юное дарование очень радовалось, что мать занята скорым приездом каких-то гостей. — Ты что-то можешь сказать о Фатьмe-султан? — вопрос вышел очень спешным, когда в очередной раз что-то пересчитывали, что-то черкая в какой-то бумаге. Слова заставляют задуматься, ибо эту сестру султана сам Мерджан от силы видел пару раз. — Смотря, что ты хочешь услышать, — информации было не так много, да и скорее всего, младшая дочь падишаха все это слышала, ибо об этой женщине ничего нового услышать невозможно, — Видел пару раз и, само собой, мельком. Славится своим праздным образом жизни, звонким смехом и тем, что похаживает налево. Ничего нового Джихан и правда не слышит, однако получает подтверждение, что родственница не так проста и целомудренна. Это уже третий человек, кто об этом сказал, хоть и звучало это весьма непринуждённо. Хотя, как это ещё могло звучать, когда внимание было уделено сыну, который ел третье яблоко за вечер.       Приезд Фатьмы-султан не то, чтобы ждали и желали, но некоторое ожидание все же было, ибо интересно, что за личность мчит в гости. Так уж повелось, что сестры султана появлялись в Топкапы категорично настроены по отношению к Хюррем. Однако приезду была не рада не одна Хюррем, но и глава гарема, которая чертыхалась из-за того, что тетя прибыла раньше, чем её ждали, и она не вышла её встречать. Причём раньше на целую неделю. — Надеюсь, что у отца больше нет сестёр, прости господи, — из-за того, что сын опрокинул стол за завтраком, чудом не на себя, пришлось менять платье, что, в общем-то, и стало причиной задержки. — После Шах-султан Вам уже не одна родственница не должна быть страшна, — Ханна едва усмехнулась, но опомнилась, поэтому тут же собралась в серьезный настрой, чтобы вновь не ляпнуть чего-то лишнего. — Аминь. Чтоб так оно и было, — не согласиться с этим было невозможно, поэтому за такое смелое высказывание и очень уместное, служанку можно было лишь похвалить. Принять прибывшую хотелось у себя, поэтому оставалось только ждать, когда родственница дойдёт. По пути, как выясняется, заглядывает к Хюррем-султан, ведёт беседы с Афифе и Гюльфем и чувствует себя в своей тарелке. Хасеки вообще в последнее время была тиха и незаметна, видимо, сказывался подарок Мустафы. Хюррем частенько покидала ужины или прогулки, ссылаясь на дурное самочувствие, все реже выходила в люди и будто бы от чего-то закрывалась в своих покоях. Но тем было лучше, лишний раз пересекаться с ней не хотелось. Спустя некоторое время стало известно, что веселушка и хохотушка Фатьма приехала не одна, а это означало лишь то, что нужно готовить ещё одну комнату. В такой момент самой Джихан-султан было не до смеха и она едва сдерживалась, чтобы не сорваться на ком-то. Женщина явилась к ней весьма неожиданно, точно, как и приехала в столицу. Первое, что бросалось в глаза — это улыбка до ушей и сияющие глаза. Она была похожа на Хафсу-султан, чем вызвала внутреннюю симпатию, на подсознательном уровне. Фатьма оказалась этаким солнцем, которое слепило из-за своей энергетики. Она была в весьма ярком платье, которое блестело и струилось, во всяких сияющих украшениях, что делало её чрезмерно яркой. — Вот кто смог сместить Хюррем. Молодая кровь и юный разум, — женщина без зазрения совести расхохоталась, оглядывая племянницу, а затем и покои своей покойной матушки, — В этих стенах жила настоящая Госпожа, по крови и рождению. Думаю, что наша покойная Валиде гордилась бы тем, что тут живешь ты. Слова нельзя было не оценить и на них кивнули. Женщина была неопознанного возраста, по крайней мере, Джихан не могла определить сколько ей лет. Выглядела она свежо, но не на семнадцать, а вот выбор одежды и всего остального прямо говорил о том, что Госпожа молодилась, как могла. — Я помню тебя совсем ребёнком, а сейчас ты уже состоявшаяся личность, мать и жена, — за все время нахождения новой родственницы рядом с собой, дочь султана не успела проронить ни слова, ибо только хотела что-то сказать, как её ловко опережали. Усаживаясь на диван, султанша принялась сыпать вопросами о том, кто муж, как прошла свадьба и как дети? В принципе, стандартный набор, дивиться было не чему, но и тут заговорить не удалось, явилась служанка и сообщила, что за дверью стоит муж с учителем. Такого быстрого поиска учителя для арифметики и счета султанша не ожидала и лишь мысленно чертыхнулась. Выставить гостью было нельзя, но Фатьма была не против принять учителя, подшучивая, что лично оценит преподавателя.       Прибывшая родственница была, конечно, шумной, чего нельзя не отметить. И она очень утомляла. И, видимо, утомила даже приехавшего преподавателя. Но куда больше внимания ушло на мужа племянницы, на которого слишком часто поглядывали. Этого не возможно было не заметить и тем более не почувствовать. — Знаешь, я ожидала увидеть кого угодно, но никак ни его. Я, конечно, слышала, что ты ведьма, но, моя дорогая, как же ты его к себе отвадила, если не колдовством? — местами было очень трудно распознать: где говорили серьёзно, а где нет. Джихан искренне терялась рядом с этой взбалмошной особой, понимая теперь некоторые нюансы, о которых ей говорили близкие. — Не очень понимаю о чем Вы, — глава гарема тактично сводит тему к завершению, не очень желая обсуждать ни свою свадьбу, ни что-либо ещё, ибо все эти тяжёлые периоды старались забыть и очень успешно забыли. Но, видимо, тетка оказалась под впечатлением и отступать не была намерена. Она столь живо принялась говорить о том, что прекрасно помнит нынешнего мужа своей младшей племянницы, да и как не помнить, когда он ходил за самой скверной из сестёр буквально тенью. Сама того не ведая, но Фатьма-султан задела ту тему, которую не стоит. Из-за этого все внутри начало шипеть и гореть, особенно при фразе «все шептались, что между ними самая настоящая любовь, только запретная!» и «он отказался из-за неё от всего, я свидетелем была!». Ей, видимо, очень нравились все эти слухи и сплетни, этакие дамские занятия, которые распространены в высшем обществе. Уши закладывало от того, как гнев начинал проступать и сковывал все внутри. Они свыше двух лет жили без упоминания одного имени, а тут явилась какая-то тетя и заставила вновь исходиться от ревности. — Это всего лишь слухи, вдобавок очень и очень старые, Госпожа, — родственницу очень резко заткнули, что та на мгновение перестала улыбаться, совсем не ожидая такой реакции, — О Вас тоже ходят всякие небылицы, но я не считаю нужным в них верить. И Вам не советую. Все звучало спокойно, без восклицательных интонаций, но нельзя было не ощутить требовательности в словах. Джихан буквально приказала замолчать и о таком больше не говорить. И очень изящно поддела то, что самой Фатьме не нравилось, а именно — слухи с её участием. — Ты правильно делаешь. Злые языки чего не придумают! — от растерянности ничего не осталось и женщина вновь улыбалась. Она вызывала очень неоднозначные чувства и мысли. С одной стороны, новая родственница была весьма приятной женщиной, делилась своими мыслями и планами, подшучивала над тем, что жена брата не хотела её встречать вот и закрылась у себя. А, с другого угла, эта самая Фатьма-султан очень раздражала всей этой позитивностью и приторным смехом. Джихан не могла точно сказать, что испытывает к данной особе, поскольку все было очень и очень противоречиво.       С учётом того, что приехала женщина не одна, невозможно было не узнать, кто с ней пожаловал. Детей у султанши не было, а вот любимая племянница имелась. И было очень удивительно встретить столь милую девушку. Как и большинство, Джихан не узнала родственницу, хоть и нахмурилась, пытаясь вспомнить закомые черты. Что-то в ней было очень родное, что заставило копошиться в памяти. — Хуриджихан-султан, — Фатьма считала, что родственницы подружатся, ибо племянница помнила свою двоюродную сестру очень неплохо и припоминала, как Джихан-султан любила её покойная мама. Всё, что было связано с покойной тётей, автоматически попадало в разряд чего-то святого, бережно хранилось и охранялось. А тут была живая племянница, дочь султанши, которая заменила мать. — Как ты выросла, — султанша тут же кинулась к дочери Хатидже, которая переросла её саму. Она была очень похожа на своих родителей и вызывала приятные воспоминания о паре, которой не позволили прожить счастливую жизнь. Втроём они достаточно долго говорили, потом пришлось знакомить детей с их новой роднёй, ну, и таким темпом пришлось вместе обедать. Отдельной популярностью пользовался единственный мужчина за столом, которого принялась нянчить Хуриджихан, умиляясь детским щекам и редкой улыбке. Припоминая то, что с братом эта милая девочка была неразлучна, глава гарема решила, что уточнит позже, при личном разговоре, который непременно будет, как так вышло, что Осман не с ней. Трудно было представить, что могло произойти, чтобы их разлучили, ведь уезжали из Стамбула вместе, а вернулась лишь одна Хуриджихан. Были огромные сомнения, что Бейхан-султан обделила свою племянницу или что-то недодала, причина явно была в чем-то другом. Но лезть в душу прямо за столом — это совсем некрасиво, поэтому обед проходил вполне мило. Дети облюбили своих новых родственников и делились с ними каким-то своими рассказами и фактами. Фатьма-султан отметила, что ни одно из чад на мать не похоже. Ханым-султан делила черты Джихангира, отчасти Михримах и что-то в ней было от отца, очевиднее всего, глаза. А вот Мурад был похож на своего дядю Мустафу и имел некоторое сходство с отцом. Оба ребёнка были разве, что бледнокожие в мать, но не более того. И это позабавило, но это никогда не задевало Джихан. Она воспринимала все это вполне спокойно и радовалась тому, что дети дружны и здоровы, а то, что они её — это никогда сомнений не вызывало.       За обедом Фатьма пошутила над тем, что Хюррем-султан не пожелала её встречать, якобы заболела, тем самым игнорируя приезд. Однако стоило Госпоже зайти в покои к жене падишаха, как та сидела вполне себе здоровая в обнимку с мужем. Джихан-султан тоже была свидетелем того, как султанша говорила одно, а на деле было другое. Ей казалось, что Хюррем таким образом привлекает к себе внимание государя, а на самом деле здорова. Во-первых, явных и видимых причин каких-то недугов у неё не было. Во-вторых, лекари тоже разводили руками, когда у них спрашивали, что же такое случилось. То просто головокружение, то усталость, то ещё какая-то несерьёзная вещь. Откуда все это могло взяться, если Хюррем лишена всяких нагрузок, и тяжелее листка бумаги ничего не поднимает? Однако недуг всё-таки был. С ним сталкивается любая женщина и это совсем не редкость или смертельная болезнь, чтобы хранить какую-то тайну. Хюррем-султан отсутствовала свыше двух лет, невольничья жизни сильно отличалась от того, как она жила во дворце. Её упекли в старый подвал, где было небольшое окошко, в которое едва попадал свет и не было свежего воздуха, одна лишь плесень на стенах. Она жила в сырости и затхлости, не имея ничего, что было во дворце. Здоровье было подорвано тем, что не было ни регулярного питания, ни каких-то прогулок, ни чего-либо ещё, что должно быть в жизни всякого человека. Хюррем-султан, которая так боялась, что её всю жизнь будут считать рабыней, в действительности стала вновь невольницей, жила в клетке и являлась просто вещью, совсем ненужной, которую за ненадобность отправили в подвал. В этом месте она совсем не молодела, а увядала. Женщина, которая большую часть жизни провела во дворце Топкапы, оказалась в очень суровых условиях, отвыкнув от той жизни, которая была у неё в родном Рогатине, хотя и там жизнь была скромной и не очень сладкой, но не такой суровой. Ее красота постепенно сходила на нет, морщины скорби и страха покрыли все лицо и от былой красавицы осталось только серое и блеклое напоминание, которое было очень жухлым. Годы шли, пока Госпожа томилась в мрачном подземелье, она не молодела, поэтому, когда вернулась, то долго ещё не могла привыкнуть к тому, что все закончилось, и жизнь снова нормальная и полная света. Однако Хюррем ждал очень сильный удар, какого она не могла и предполагать. Безусловно, она не планировала еще детей, хоть и была бы рада тому, чтобы у них с повелителем родился ещё ребёнок, дабы восполнить пустоту, которая образовалась после утраты Мехмета. Но лекарша произнесла неутешительный диагноз, который расстроил женщину. Никаких детей она уже иметь не сможет, ибо возраст, да и зачем ей дети, когда есть внуки? В таком возрасте только ими и заниматься. Это очень не понравилось Хасеки, которая увидела в этом очень серьёзную проблему. Этот недуг необходимо было скрыть, чтобы не додумались отправить кого-то к повелителю. Любая наложница из гарема — это, если не красивая, то молодая и здоровая девушка, которая может с легкостью родить ребёнка, да и не одного. А этого совсем не хотелось, ведь новый ребёнок — это новая борьба с его матерью.        И пока Хюррем пыталась справиться с тем, с чем сталкивается каждая, Ханым-султан пыталась справиться со скучными заданиями, которые ей давали учителя. Преподаватели успели оценить её разум и богатое воображение, её активность и звонкость смеха, однако был один минус, который не позволял усидеть на одном месте. — Она неусидчивая. Учеба будет даваться тяжело, — это был не приговор, но Джихан очень хотела, чтобы её ребёнок был самым лучшим, как в познании насекомых, так и в математике. Занятия должны были начаться к концу месяца, пока девочка лишь знакомилась со своими учителями и те проводили тестирования, чтобы проверить уровень знаний. Ранее за её образование отвечала мать, которая всё своё время посвящала тому, чтобы уделить дочери, почитать ей книгу и научить считать. Всё дошкольное образование, если так можно выразиться, было именно за Джихан, которая обучала дочь всему, чему можно. От новых знакомых девочка была не очень в восторге, разве что астроном ей немного понравился и некоторая симпатия возникла к учителю чтения. Все же остальные были очень скучные и нудные. Те знания, которые заложила родительница, были весьма неплохи, ребёнок был развит, но слишком активен. Ей было элементарно трудно усидеть на одном месте, а уж тем более в четырёх стенах. И это отметил не один, а несколько человек. — Ты ведь сама говорила, что к ней нужен свой подход. Когда-то ты сомневалась, что она будет столь подвижной, — всех преподавателей принимали не в самом дворце, а в Мраморном сооружении, дабы не явилась, как вихрь, Фатьма-султан или кто-то ещё, прервав важный разговор. Нужно было, как можно скорее закончить все эти знакомства и иметь полный состав, чтобы не дёргаться лишний раз. Поэтому после того, как удалось проводить математика, оба родителя свернули не в сам дворец, который был полон шума, а в сад. Сказывался приезд Фатьмы-султан, которая сеяла праздник и радость. И это очень сильно утомляло, поэтому все вопросы решили обсудить в тишине и покое, кои ещё остались среди сада. Сюда Госпожа-праздник не добралась, слава всевышнему. Диалог касательно учителей и предметов велся очень спокойно, что было неожиданно. Прошлый разговор так и норовил перейти в скандал или, как минимум, перерасти в конфликт, поэтому его тут же замяли и все, что оставалось Мерджану — это посмеяться над тем, что в империи всего один преподаватель германского и посочувствовать дочери и тому, насколько большой кусок гранита наук ей предстоит грызть. Сейчас же все шло спокойно и мирно. Он излагал свою точку зрения, подчеркивая то, что Ханым мала и столько предметов ей не осилить, не каждый взрослый столько языков способен выучить, а тут маленькая девочка. Немаловажен был и тот факт, что ребёнок любит природу и было бы неплохо, если бы предметы, которые можно проводить на свежем воздухе, там и проводились, когда тепло. Стоило отмести несколько языков, сократить часы математики и разрешить чуть больше рисования, раз к нему тяготели. И учеба уже не будет каторгой. С этим мигом согласились, что было очень и очень удивительно. Возможно, что Джихан уже, как кость в горле стояло все это образование, а, возможно, что она просто с такого ракурса не смотрела, ибо смотреть ей особо и некогда было, с учётом последних событий. Но все закончилось положительно, касательно учебы, и разногласий не было.       Как снег на голову на руки рухнул ребёнок, которого по близости и слышно не было. Мирно прохаживаясь вдоль деревьев и обсуждая насущные вопросы, пара совершенно случайно остановилась. И, в общем-то, не зря. Что-то очень отчетливо хрустнуло, осыпалась пара листьев, а потом, с окликанием отца, с дерева упала Ханым. Это было настолько неожиданно, что реакция обоих родителей была на лице. Если отец только и мог, что прижать к себе дитя, бледнея и ощущая спиной холодный пот, то глаза матери расширились и были готовы поползти на лоб, а женское лицо просто искажалось от ужаса. Джихан никогда раньше не повышала голос на детей, этого ни разу не было, но тут она не сдержалась. Страх и негодование смешалось в одно и вышло наружу на повышенных тонах. — Ты немедленно отправляешься в свою комнату, Ханым-султан! И в сад ты больше не выйдешь! — ярость матери можно было понять, её даже попытался унять отец, но наказания это никак не изменило. Всю дорогу Мерджан только и мог, что повторять о том, что и он, и мама очень испугались, что деревья — это не игрушка, а такая высота могла быть смертельной. Он не спрашивал, что забыли на дереве и как туда залезли, надеясь, что глава гарема отойдёт и сменит гнев на милость. За этот инцидент получили все: и Ханна, и её замена, и все, кто только можно и нельзя. Вообще, приближённая султанши никогда девочку не оставляла, но тут должна была отлучиться, а все из-за праздника в гареме. Её временная замена за маленькой Госпожой физически не поспевала, а когда они стали играть в прятки, то элементарно потеряла Ханым. Это уже Ханна знала, что с этой особой играть в прятки не стоит, ибо так спрячется, что искать будут всем дворцом, а неопытная служанка по глупости согласилась. Ханым спряталась около старого и большого дуба, как случайно увидела странную белку, которая летает. Такую же она видела несколько дней назад и Ханна много рассказывала об этом животном. За белкой и полезли на дерево, причём весьма успешно карабкаясь по стволу и хватаясь за крепкие ветки. Во-первых, это был не старый дуб, а более молодая липа, у которой было множество трещин, которые служили, как ступени для детских ног. Неизвестно, что бы было, не окажись родителей в нужное время и в нужном месте, но девочка, если бы не расшиблась, то серьезно пострадала. Именно это и вызвало такую бурную реакцию матери, которая бледнела и скрипела от возмущений, представить боялась, как бы себя покалечили. Ханым отправляют к брату, а не читать, как только переступают порог комнаты, и это уже хорошо, видимо, мама не так сурова, как могло показаться в саду. С ней ещё долго возится отец, светловолосая Госпожа это видит, сквозь приоткрытую дверь, буквально ощущая, как родитель пытается убедить, что всё произошедшее безусловно плохо, но не так страшно, хотя бы потому, что ребёнок жив и без единой серьёзной травмы.       Летающая белка была нужна совсем не Ханым, она хотела подарить её брату. Мурад встретил сестру довольно весело, хоть и отметил её изменившийся внешний вид. Растрепанная, местами подранное платье и кое где оно испачкалось из-за коры и стало пятнистым. Сестре было плохо и это чувствовалось, поэтому её тут же принялись обнимать и целовать. Так всегда делала сама Ханым, когда её младшему брату было плохо, а сейчас плохо было ей, поэтому младший брат принялся успокаивать свою единственную и неповторимую сестрицу. И он даже пытался ей сказать, чтобы она не расстраивалась, но язык предательски заплетался в столь трудном слове. Все это вызвало у бедной девочки некоторое отчаяние и она расплакалась, поглядывая на свои руки, которые удержали белку на пару секунд, а потом она с треском рухнула, благо на руки к отцу. — Ну, не плачь, — маленькие ладони принимаются размазывать слезы по всем щекам, пытаясь их как бы утереть, а потом свою непутевую сестру вновь обнимают, чтобы она не ощущала себя плохо. Доводить дочь до слез Джихан не планировала, поэтому, заслышав всхлипы и завидя попытки сына успокоить сестру, подозвала дочь к себе. Девочка тут же утёрла слёзы и поспешила к маме, будучи уверенной, что её сейчас отругают. И вообще-то за дело будут отчитывать, она это поняла, когда её отец нёс во дворец. Однако Джихан выуживает из белых волос какой-то листик и это встречается слезами, ребёнок кидается на шею и говорит, что больше так никогда не будет. Сомнений в этом не было, поэтому дочь тут же стараются успокоить, а заодно вытащить все листики из волос и узнать: зачем полезли на дерево? Причина оказалась очень простая. Грызуна хотели подарить Мураду, потому что он наверняка обиделся на свою старшую сестру из-за того, что та отправила письмо аистам с просьбой, чтобы принесли сестру. Белка должна была стать подарком, чтобы брат не обижался и не сердился. Все это вызывало смех и радость, если не учитывать, что встреча с белкой чуть не стоила детской жизни. — Думаю, что Мурад плакал не из-за этого, — этот молодой человек плакал только, если его вовремя не кормили или же, если болел живот из-за сладкого. Обида ему была точно не знакома. — Все равно я хотела ему подарить эту белку. Я ведь сама её поймала, — для детского разума было очень важно то, что она что-то сделала сама, а не попросила слуг или родителей. Она сделала это сама. Поэтому так сильно переживали из-за этого неудачного случая. Гнев сменился на милость и ребёнка отправили в баню, а ещё должна была прийти лекарша и осмотреть на всякий случай.       Лекарша во дворце — это и хорошо, и плохо одновременно. С одной стороны неплохое жалование и жизнь на государственном обеспечении, а, с другой — это один неверный диагноз и тебя ждёт казнь. Было очень хорошо, когда попадались такие пациенты, как неудержимая внучка султана, где только ссадины да царапины. В последнее время зачастившая к Хюррем лекарша наведалась к Фатьме, которая тоже решила на что-то пожаловаться. По счастливой случайности женщина оказалась не то, чтобы давней знакомой, но её родственница некогда была при дворе, но не врачевателем, а кем-то из слуг. Фатьме удалось расположить к себе женщину и, в общем-то, у них завязалась приятная беседа, во время которой последняя проболталась о недуге Хасеки. В общем-то именно это и нужно было сестре султана, которая лишь хитро улыбнулась, когда поняла что донимает Госпожу и чего она так, если не стыдится, то боится. Готовясь к вечеру женщина принялась выбирать себе лучшее платье, ибо звезда данного вечера сегодня именно она. Хуриджихан-султан была в раздумьях, ибо совсем не знала, что ей выбрать, поскольку весь гардероб с собой не привезла, а выглядеть хотелось стояще. С подачи Гюльфем она отправилась к своей двоюродной сестре, хотя ей было очень неловко просить на вечер украшения. — У мамы много украшений, не стесняйся, — ей буднично отозвалась её маленькая племянница, которая тут же поспешила ей протянуть дольку от апельсина. — Я не сомневаюсь, — девушка с улыбкой приняла угощение, все ещё неловко топчась у дверей, поглаживая светлую голову племянницы. Считая, что подходящий момент настал, Джихан-султан все свои дела откладывает и предлагает родственнице самой выбрать, что та захочет из украшений. Начав издалека, глава гарема не спешила засыпать девушку прямыми вопросами. Они поговорили о том, как прошла дорога, нравится ли во дворце и какие планы у юной особы. — Почему Осман с тобой не приехал? — этот вопрос дочь Хатидже ждала и была к этому даже готова. Любой, кто помнил её в детстве, знал, что Осман — это часть её души, которая, увы, откололась и осталась всего лишь в детстве. — Мы с Османом больше не общаемся, — честно признаётся девушка уже безрадостно разглядывая украшения, — Я знала, что Вы об этом спросите. Поэтому расскажу все, как есть, чтобы меня больше не терзали вопросами. Самой Хуриджихан было несколько тяжко вспоминать былое и озвучивать вслух, но она этого ожидала, поэтому заготовила ответ, желая озвучить всего раз, ведь как известно сплетни и слухи разносятся быстро по дворцу, как и свежие новости, поэтому была надежда, что постоянно повторять историю, которая коробит всё внутри, не придётся. В общем-то ничего криминального в том, что между ней и братом пробежала кошка, девушка не видела. Было неприятно, но таков был выбор брата. Столицу они покидали как-то спешно, не особо понимая почему, да ещё и без мамы. Сначала они были под опекой Гюльфем, а потом приехала Бейхан-султан и забрала их к себе, ибо другой тёте было не до них, а вся любовь и забота Шах-султан была напускная, как показала реальность. Спустя какое-то время стало известно о том, что Хатидже-султан умерла, что дворец, в котором они жили, опустел и больше не является их собственностью. Жизнь в семье Бейхан-султан не была какой-то ужасной или трудной, напротив, близнецы жили очень дружно с родными детьми своей тети и их не выделяли и не делили. Им давали все самое лучшее, позволяли заниматься любимым делом и жить такой жизнью, какая у них была. Бейхан вкладывала в детей всю себя, очень любила их, поэтому была потрясена поступком старшей дочери, которую считала своей опорой. Сбежавшая в столицу старшая сестра дала некоторый намёк Хуриджихан, что жизнь в данном месте — это не то, чего достойна султанше по рождению, ибо жизнь в Семиндере и в Стамбуле значительно отличается. Когда дети просили Бейхан-султан отвезти их в столицу, хотя бы просто на могилу матери, то всегда терпели категоричный отказ. Его получали все, кто только как-то попытался заикнуться о Топкапы. Туда перестал рваться и Осман, а вот его сестра была более настойчивая, поэтому при удобном случае переметнулась к другой тете и через некоторое время вернулась в родное место, не желая прозябать чёрт знает где. Осман был спокойнее своей сестры и не считал необходимым лезть в интриги главного дворца, тем более, что от этого их старательно оберегала Бейхан. Ему нравилась тихая и спокойная жизнь, которую он не был готов поменять на дворцовую суету и сплетни. Более того, уехать — это проявить неуважение к той, кто заменила им родную мать. Поэтому Осман четко дал понять, что остаётся с Бейхан-султан, своими братьями и сёстрами, пусть и в глуши, как выражалась Хуриджихан, но с семьей, которая ему дорога. На этом их пути разошлись, о чем сама девушка местами жалела, но жить у черта на куличиках — это не совсем то, о чем мечтает молодая девушка, которой нужно замуж выходить и строить свою жизнь.       Противоречия были, как снаружи, так и внутри дочери покойной Хатидже-султан. Ей не хватало брата и того тепла, что было в доме тети, который стал родным, но при этом ей было необходимо вернуться в столицу, где все уже давно изменилось и стало чужим, но было тем, к чему Хуриджихан привыкла от рождения. При этом вокруг неё тоже все было не так радостно, как могло показаться на первый взгляд. Если её и встретили радушно и любезно, окружив вниманием — это не означало, что так и будет постоянно. Впрочем, она и сама приехала далеко не за тем, чтобы вспомнить былое время и навестить могилу матери. Хуриджихан-султан имела свои мысли насчёт того места, куда прибыла и главной её целью было то, на что ни один человек не решился бы. Ни одна дочь и ни один сын государя не пришёл бы к такому действию. Родители были главными людьми в жизни близнецов, поэтому некоторые вещи от них удалось сохранить. От отца осталась скрипка, его личный дневник, пара книг и некоторые записи на греческом. Ибрагим, по мнению некоторых, был несправедливо казнен. И к этим некоторым относилась и его родная дочь, которая всем сердцем желала реабилитировать отца в глазах повелителя, дать понять, что Ибрагим никогда не имел мысли потеснить султана или свергнуть его. В идеале бы узнать где родитель покоится и дать понять своему дяде, что его решение — оно ошибочное. Ошибочное и совсем не его, потому что он не мог казнить своего же лучшего друга, умертвить того, кто был, как брат. На это была способна Хюррем, но точно не справедливый и рассудительный, а также горячо любимый старший брат Хатидже-султан. Но об этом девушка уже не говорит своей родственнице, выбирает то, что понравилось из ювелирных вещей и исчезает после рассказа о том, как разошлись её пути с братом. Она была признательна за то, что ей оказали такой великодушный жест и позволили выбрать, что пожелает, но наглеть не хотелось. Стоило исчезнуть одной, как появилась светлая голова, как обычно растрепанная и шкодливая. — А у нас сегодня праздник что ли? — все как-то и куда-то собирались, суетились, а этого очень давно не ощущалось во дворце. Праздники были не редки, но и не настолько часты, ибо расточительство не очень приветствовалось и больше вкладывалось в образование наложниц и в улучшение их условий. Но данному мероприятию все были как-то особенно рады, благодаря Фатьму, которая прибыла в Топкапы. — У нас? — вопрос ребёнка заставил улыбнуться и перевести взгляд со всего сверкающего на детские глаза, — В гареме. А у тебя сегодня чтение. Детей на подобные мероприятия Джихан никогда не брала, по причине того, что не очень желала своими чадами светить на публике. Всего пару раз эти ребята появились на рауте и больше их никто не видел. Однако в данный момент Ханым, которая такие мероприятия не очень любила, была даже не против на нем появиться, но лишь бы не читать. В обыденные праздники, когда нет гостей, а тем более таких не изученных, дети оставались со своими нянями или отцом, а тут было очень рискованно, потому что совсем неизвестно, что выкинет сестра султана, которая не славилась тактичностью, а говорила все и сразу, как правило, прямо. Поэтому Ханым-султан удаётся переубедить в том, что на празднике ей делать нечего, тем более он будет не таким уж продолжительным. Вместо чтения ей обещают сладости со стола и разрешение поиграть на балконе, что воспринимается весьма и весьма радостно.       Никакого желания идти в гарем не было, но о желании никто и не спрашивает, если ты глава гарема. Поэтому вынужденно приходится появиться. К главной зажигалке этого вечера Джихан идти не спешила, более того, она держалась отстранённо и осталась стоять около Афифе, которая тут же передала всю информацию о том, сколько и на что потратили деньги. — Сколько? — вопрос вырвался сам по себе, после того, как женщина назвала цифры, которых Госпожа не ожидала услышать. Они не были внушительными, но всё-таки превосходили те рамки, в которые должны были вместиться. — От одного праздника не убудет, Госпожа. Не портите настроение самой себе, — кормилица отца тут же старается смягчить углы, списывая на то, что это первый праздник за столь долгое время. На это лишь кивают, но облегчения не испытывают. Фатьма-султан выглядела, как хозяйка гарема, сообразив себе и стол, и компанию. Она, по мнению Джихан, все так же молодилась, ибо слишком яркое платье и распущенные волосы её освежали, но не убавляли возраста. Даже дочь повелителя их по возможности собирала, ибо была в оковах брака и материнства. Конечно, можно было списать все на то, что у Фатьмы детей нет и, видимо, не планируется, но внешний вид был полностью списан с её душевного состояния. У женщины был очень довольный вид и она лишь редко оборачивалась, ожидая увидеть Хюррем. Та не очень спешила на данное мероприятие и пришла с некоторым опозданием, волоча за собой Михримах. Та только хотела шмыгнуть к сестре и названной бабушке, но мать очень свирепо на неё посмотрела и она отправилась дальше, усаживаясь рядом. Афифе несколько раз отгоняла от себя главу гарема, прямо указывая на то, что стоит занять место, где уселась Фатьма, ибо там, по иерархии, и должна находиться женщина, которая идёт после Валиде. Но Джихан искренне не хотела примыкать к этому шабашу, потому что голова была забита иными мыслями, более серьёзными, а не весельем. Беззаботной родственнице вряд ли можно было понять проблемы, которые связаны с детьми и их становлением на ноги. Поэтому голова была занята лишь тем, как бы смягчить процесс образования у дочери и как бы отучить сына от привычки скидывать все со стола. Женщины о чем-то говорили, сестра отца хохотала и все было неплохо. Можно было тактично уйти, оставляя всех на попечении виновницы данного вечера. Но как только эта мысль промелькнула в голове, то началось то, что и следовало ожидать. Но при этом подобного никто и не ждал. Противоречие, которое очень неприятно ударило по всем.       Перепады настроения и температура шли с Хюррем рядом в последние дни, а головокружение и раздражительность — это и вовсе её верные спутники. Ей вновь было нехорошо и хотелось скорее снять все с себя и забраться в постель. Пока Михримах уверяла всех вокруг, что она довольно своей судьбой и мужа своего очень даже любит, Фатьма-султан поглядывала на её матушку с хитрым прищуром. Женщина просидела за одним столом с взбалмошной родственницей всего ничего — полчаса, если было. — Жаль, что не одной из нас в любви не повезло так как Хюррем, ее жизнь освещает сам султан и страстная любовь его, разве не так? — горящие глаза и приторная улыбка были уже хорошо выучены, пожалуй, только по этим чертам лица можно было смело узнать эту особу из тысячи. — Можете в этом не сомневаться, — если раньше Хюррем-султан была готова на каждом шагу кричать, что она единственная и любимая женщина султана Сулеймана, то сейчас отозвалась очень неохотно, с некоторым стеснением. — Я хорошо знаю это, — Фатьма кивает, будто искренне радуясь тому, что именно этой рабыне-славянке так повезло в жизни, — Вашей любви завидуют и твои друзья и твои недруги, вот бы нам такого счастья. Больше всех такого пожелала Хуриджихан, которая в любви ещё едва ли что-то смыслила, но очень желала того, чтобы любили её так же сильно, как Хюррем. На слова кивнула и Гюльфем, и все, кто находился рядом, ибо такому и правда можно было лишь позавидовать. Все это не очень нравилось законной супруге султана и она внутренне поёжилась, совсем не желая находиться в этой компании. — Госпожа, с вашего позволения я пойду к себе. Я позже загляну к Вам, — ей все было не в радость, поэтому она спешно поднялась, а за ней тут же повторила дочь, которой новая родственница тоже не пришлась по вкусу. — Конечно, — женщина с азартом кивает, наблюдая за тем, как собирается уйти жена брата, но просто так уйти ей совсем не позволят, — Хюррем. Госпожа вынужденно останавливается, тяжело вздыхая. Вроде бы все решили и обо всем договорились, что было нужно — непонятно. Но Хюррем-султан останавливается, хоть и не успела далеко уйти. — Я узнала о твоем недуге, будь сильной, мужайся, — слова тут же привлекают очень много внимания. К этому тут же подключаются все. Афифе-хатун с особым интересом слушала об этом, а Джихан даже удивилась, что недуг и правда есть, что он реален, а не высосан из пальца. — Мне не понятно о чем вы говорите, Госпожа, — глаза у рыжеволосой султанши забегали, что тут же отметила кормильца падишаха и его сестра. Последней это было только на руку, ведь она знала о чем говорила. — Ты же угасла как женщина, — фраза выходит надменной и очень жесткой. Такого не ожидал никто от этой чудо-женщины в красном платье. Но она именно это и хотела сказать, именно к этому и вела весь вечер, — Не расстраивайся. Нам всем однажды придется с этим столкнуться.       Гарем крайне спешно покидают, заслышав слова, которые так тщательно пытались скрыть. Хюррем-султан очень быстро идёт, намереваясь закрыться у себя. Такого поворота не ожидала ни одна из присутствующих, поэтому даже Джихан изумлённо прикрыла рот ладонью, понимая, как опозорили только что законную супругу султана. О таком вслух говорить не принято, а уж тем более при всем гареме, где столько сплетниц и недоброжелателей. Но сказанного не воротишь назад, поэтому за Госпожой побежала Афифе-хатун, а Джихан не решилась остаться дальше и обсуждать данную тему. Праздник, конечно, не прекратили, но глава гарема ушла, понимая свою неуместность и ощущая явное нежелание находиться на мероприятии. Да, Хюррем та ещё змея, но так позорить её — это тоже не есть хорошо. Если Фатьма-султан в этом ничего дурного не видела, то дочь повелителя, которая была хоть и с приписанным недугом, вполне серьезно могла понять, что испытывает жена государя. Сугубо по-женски Хюррем-султан стало жаль, но и нельзя было отмести правоту Фатьмы — все с подобным сталкиваются и Хюррем не исключение. Но что-то осадком упало в душу от услышанного и увиденного. — Она много крови попила и у меня, и у моих близких, но такого унижения я бы даже ей не пожелала, — спать совсем не тянуло, поэтому по обыкновению с приближённой делились своими мыслями и состоянием, усевшись на балконе. — Годы никого не щадят. Хюррем-султан такая же женщина, как и все, — Ханна лишь безразлично пожала плечами. Она считала, что жену султана сильно переоценивают, ведь по большей мере Хюррем получила и имя, и должность главы гарема, и статус жены только благодаря султану. Если бы он не пожелал этого, то неизвестно, что с ней было, осталась бы «рядовой», причём пониже статусом, чем Махидевран-султан. Одно дело, что она ему нашёптывала, а совсем другое — как действовала бы сама, не окажись рядом всесильного мужчины. Вообразив себе, что нет никого сильнее и важнее, чем она, законная супруга позабыла о том, что она, в первую очередь, человек, который имеет свои биологические часы, которые невозможно перевести назад, даже если ты столь величественна. Время пролетело и от былой красавицы ничего не осталось, но ведь и красавицей быть вечно невозможно. Этого Госпожа принять не могла, поэтому и заливалась слезами в своей комнате, оглядывая собственное отражение, которое ей не очень нравилось.       Брошенная при всех фраза ещё очень долго крутилась в голове не только у законной супруги султана, но и у многих. На следующее утро о том, что султанша больше не может иметь детей знали, пожалуй, все. Не рассказать об этом за завтраком было невозможно, особенно, когда прямо спросили о том, как прошёл вечер. Не сказать, что данная тема и правда была интересна, но когда твоя жена — глава всего султанского гарема, то всё-таки это вынуждает хотя бы иногда интересоваться такими вещами, как её каждодневные заботы. И султанша весьма оживленно рассказала об очень колкой фразе и о том, как это было некрасиво, даже по отношению к Хюррем. Мерджан мог понять только то, что это просто больная тема для той, кто детей рожала с завидной частой, а сейчас стала неугодной, но не более того. — Она боится, что найдётся другая и родится ещё ребёнок, верно? — судя по гаремной логике, то да. Все легко и просто: не рожает одна, родит другая. Гарем большой, уж кто-то, да родит ребёнка, вопрос лишь в том, кто будет: мальчик или девочка? Но это уже совсем иной разговор. — Да, все именно так и будет. Хюррем больше не может быть допущена к отцу, — по традиции, Хюррем вообще должна быть только на официальных приемах рядом с повелителем, а о том, что пройдёт к нему по золотому пути, уже может и не мечтать. Однако, в своё время она не могла мечтать и о том, что станет законной женой и появится в спальне больше положенного одного единственного раза. Но, по обычаю, ей следовало забыть о султане. И это означало лишь то, что своё влияние женщина потеряет, ведь рядом будет другая, молодая и красивая. И это посеяло одну очень интересную мысль, которую необходимо было осуществить, но для начала озвучить. И так уж вышло, что свободные уши сидели напротив. Однако идея с наложницей воспринялась неоднозначно, что было заметно по взгляду. С головой зять повелителя дружил, как и был в состоянии посчитать, что любая наложница, даже самая старшая, годится повелителю, как минимум в дочки, если не во внучки. Это заставило мысленно передёрнуться, не желая больше представлять подобного. Поэтому очень скоро стол опустел, но далеко уйти не получилось, потому что где-то около дивана остались нужные бумаги, которые были необходимы. На небольшом столе около дивана можно было найти что угодно. Сегодня наткнулась на расчёску дочери, сотню заколок, какие-то расчериканные бумажки и свои же бумаги, которые лежали в папке. Однако под ними что-то лежало и прицепилось к рукам. Читать чужие письма — это некрасиво, но это послание буквально бросилось в глаза. С кем переписывается Джихан и как часто кому-то пишет, он никогда не отслеживал и очень зря. Двоюродная сестра, которая сочлась браком с Мустафой, по его памяти была не столько честной, сколько очень хитрой. Девушка хоть и рубила с плеча, но умело находила уши и внушала то, что ей было необходимо. У них была взаимная неприязнь, даже спустя время, когда внутри отдельно взятой пары возник мир и понимание. Жена наследника была не особо рада, когда узнала о беременности своей сестры, что было невозможно не заметить. Тот же Мустафа принялся поздравлять и своего именитого отца, и будущих родителей, и Ханым-султан. Однако его жена вела себя отстраненно и даже не сразу поверила, что все может быть и правда так хорошо, как показывали общественности, а не так, как раньше наигрывали. С мужем она даже затеяла ссоры, утверждая, что не верит в то, что пара, которая ещё вчера стояла на грани развода, уже сегодня счастливо ожидает пополнение в семье. У неё это не вязалось, потому что семейную жизнь главы гарема она знала с иной стороны и этой стороне совсем не завидовала. Но все над чем дочь Бейхан-султан насмехалась, обернулось к ней лицом и теперь бездетность была у неё больной темой и она терпела ссоры с супругом.       Письмо было не столь большим, но очень ясным. Девушка сокрушалась, что все ещё не беременна, муж в депрессии, а Махидевран-султан пытается наладить отношения с Бейхан. На этом безобидность письма закончилась. Далее шла благодарность за то, что главный корпус янычар находится под крылом главы гарема, после следовали вопросы касательно некоторых людей, которые явно были не простыми смертными, а их имена даже были смутно знакомы. В общем-то, окажись это письмо в чужих руках, то кое-кого ждала бы немыслимая кара. Законную супругу очень сильно хотелось проучить и даже не за переписку, а за то, что оставляет письма где попало. Однако все вылилось в конфликт. Во-первых, стоило дочитать последнюю строчку, как возникла Джихан, которая тут же уловила связь между взглядом и тем, что держат в руках. А, во-вторых, возвращения мужа она не ждала, как и не ожидала, что свои бумаги он положит именно на то место, где оставили послание от Дерьи. Ссора растянулась от того, что младшая дочь султана вновь играет с огнём и норовит серьезно обжечься и до того, что серьёзные и важные письма не оставляют на столе с заколками. В свою очередь глава гарема несколько раз сказала о том, что в её покои не заходят просто так и кто попало. Все и дальше бы продолжалось вертеться около письма, пока не зашла одна из служанок. — Залимхан-эфенди прибыл. Ждёт Ханым-султан, — девушка замерла в дверях, ожидая дальнейших распоряжений, а в памяти что-то щёлкнуло и глазами вновь вернулись к письму. Не то, чтобы имя редкое, но оно точно только что было в письме, ибо такое забыть невозможно. — Пусть подождёт, — только-только заботливая мать хотела привести ребёнка, как голос подал другой родитель и служанка лишь кивнула, понимая, что лучше исчезнуть. Человек, который должен преподавать у Ханым — это приверженец политики Мустафы, некогда жил в Манисе, поддерживал юного Шехзаде и был опечален, когда тот отправился в Амасью. Неплохой политик, хороший преподаватель, но крайне лишний человек в Топкапы, ибо его приближение к семье ничего хорошего не несло. К жене возник ряд вопросов, причём похлеще, чем к письму.       Джихан считала, что все делает правильно и все её действия верны. В какой-то степени, оно так и было бы, если исключить из жизнь недоброжелателей, которые ждали от неё чего-то опрометчивого. Необязательно было доносить государю о том, кто шлёт деньги вооружённым силам, можно было от имени самой султанши что-нибудь натворить непоправимого, прикинувшись её людьми. Развязать тот же бунт или какую-нибудь иную опасную ситуацию создать. Джихан отчаянно доказывала мужу, что делает все ради Мустафы, что она желает его поддержать и быть ему опорой. Но во всем этом Мерджан видел не столько помощь, сколько очень неосторожные деяния, которые могут им выйти боком. Ему хватило одного письма, чтобы понять, кто и кем руководит. Дерья-султан чужими руками прокладывает дорогу к трону, сидя в Амасье, бросая сестру на копья. И, пожалуй, именно это больше всего вывело из себя. И именно это пытались донести до супруги. Причём, как невозмутимо, так и с чуть повышенным тоном. — Этот человек не будет преподавать у нашей дочери, — поизносится весьма спокойно и несколько тихо на фоне предыдущих реплик, которые были слышны в коридоре. — Что ты такое говоришь? Он лучший в своём предмете. В конце концов, ехал сюда черт знает откуда, — такой поворот был очень неожидан и неприятен, что даже глаза расширились от изумления. — Очень и очень жаль, но мы переживём его отсутствие. Далеко живет? Ну, зато прогулялся. Я его провожу, не переживай, — бумаги, за которыми вернулись, пересчитываются (мало ли что) и возвращаются в папку, а мнение остается неизменным. Нужно было раньше думать о том, откуда и как ехал этот человек, но его рядом не будет, как и остальных ребят из списка. Поспевать за женой было невозможно, поскольку слишком ловко она проворачивала свои дела. Мерджан меньше всего хотел, чтобы они противостояли государю, если до того дойдёт все то, что творит его любимая младшая дочь. Они вдвоём не смогут быть противовесом правящему монарху, что прекрасно понимал один из их пары и абсолютно не вразумлял другой. Письмо тактично изъяли и по нему, на досуге, перепроверили остальных учителей. Благо было всего два неугодных. Безусловно это добавило хлопот в поиске недостающих педагогов, но и с этим справились, обходительно избавив от этой участи жену, чтобы спать спокойно и быть уверенным, что никакие «сторонники», будь они мнимые или реальные, старшего из сыновей не будут крутиться во дворце и никак не навредят сложившейся обстановке. Повелитель не будет рад, если вдруг ему донесут известие в перевернутом виде.        Противоречия были не только между супругами, они вполне себе активно развивались между матерью и сыном, которые проживали в Амасье. Мустафа все прекрасно понял, когда услышал имя того, кто назначается в Манису. Отец окончательно отдалил его, создав не просто пропасть, но и целые миры между ними с полной цивилизацией и населением. Уже можно не гадать насчет того, какое действие вызовет гнев, а какое нет. Старайся или не старайся, а былого отношения уже не будет никогда. Если ранее был Ибрагим, который имел хоть какое-то влияние на государя, который весьма осторожно подносил ту или иную информацию, то сейчас в Совете весьма активно орудовал Рустем и никто ему ничего не сделает, ибо есть всесильная теща. Махидевран отчаянно пыталась открыть сыну глаза на мир ещё очень много лет назад, когда был жив самый старший из сыновей Хюррем. Мустафа считал, что все, подобно ему, будет почтительно относится и к нему, и к его матери, и любить весь мир, каков он есть. Слишком уж утопично было все в его мыслях, где он мирно сосуществовал со своими братьями и сёстрами, где все уважают друг друга, если не сильно любят. Он искренне полагал, что так должно быть и так будет, однако жизнь повернулась иначе. Конечно, война развязалась не с братьями, а с их матерью, но на тот момент, когда Мустафа впервые обратился к Хюррем, он защищал свою родительницу. Вряд ли обиду жена государя носила аж с тех самых пор. Но даже, если и так, то почему объявила открытую войну только сейчас? Отпрыск черкесской княжны весьма четко дал понять, что как и все скорбел по брату, что было не наигранно. Он любил и ценил Мехмета, искренне желал ему счастья и благополучия. Поэтому все те, кто говорил о заговоре против старшего брата Михримах — это те, кто не видел отношений между братьями. Да, там была и зависть, и некоторая ревность, но все это не было чем-то огромным и не застилало глаза. Мехмет желал быть похожим на своего старшего брата, всегда брал с него пример и местами старался смягчить углы между отцом и Мустафой. О том, что именно Мустафа причастен к смерти старшего брата не мыслила и Михримах, но вполне осознанно кивала, когда кто-то говорил о том, что это может быть Махидевран. Та подобно младшей дочери повелителя творила свои дела за спиной у сына. Вот и сотворила до того, что за её грех поплатилась невинная девушка с не родившемся ребёнком. Однако Мустафа свою матушку видел менее кровожадной, не мыслил, что та могла бы убить брата, ведь ещё в далеком детстве сама спасла его из фонтана. Она тепло относилась к мальчику, да и к девочке, которая вскоре родилась, если бы не Хюррем-султан, то отношения были бы более тёплыми, какие и желал видеть наследник. Ему было тяжело принять то, что на него организовали покушения те люди, которые очень близко стоят около отца, которых тот ценит и которым доверяет. — Они не пожалели моего внука, — фраза матери отрезвляет, но все ещё не даёт полного осознания того, что все это было реальностью, а наемники — это и правда наемники, не случайные люди, какие-нибудь обычные разбойники, которых в лесу полно и они, как и обычно, решили обогатиться, пользуясь привычным насильственным путём. Все бы это можно было вдолбить себе в голову, если бы не то, что раненый лучник сдал человека, а тот всё-таки сознался, что за всем этим стоит Рустем. По собственной воле муж сестры на такое не пошёл, как бы сильно недолюбливал Мустафу, но не пошёл. Ясно чей это был приказ.       Мустафа не желал развязывать войну с Хюррем. Он уважал выбор отца и уважал мать своих братьев, искренне не желал этой женщине зла, как она ему. Но игнорировать столь вопиющий выпад было невозможно. Когда тебе говорят действиями о том, что намереваются убить, устранить, как неполадку, просто так стоять и ждать удара никто не станет, ибо каждому дорога его жизнь. Мустафа с обрыва не прыгал и ядом себя травить не думал, он дорожил каждым моментом своей жизни, желал запечатлеть каждое мгновение и каждую секунду. Безусловно он понимал, что есть недруги и есть предатели, найдутся те, кто будет посягать на жизнь наследника трона, но Мустафа никак не мог предположить, что лишать его жизни надумает мать его кровного брата. — Она чуть не отняла у меня тебя, Мустафа. Прекрати жалеть этих людей, — Махидевран-султан устала бороться с великодушием сына, о которое вытирают ноги. Она столько раз ему говорила, что нужно юыть жёстче, что его мягкость чуть не обернулась смертью. — Так нельзя. Почему ты думаешь о своих братьях? Подумай о нас, что мы будем без тебя делать, если вдруг тебя не станет? — после покушения Дерья ещё долго отходила и теперь постоянно твердила о том, что нужно думать о своей семье, которая рядом с наследником, а не где-то в столице. По мнению Дерьи, из передряги выйдут и братья, и сестры, а её муж может лишиться головы, а она этого не переживёт. И Мустафа все это понимал, но он никогда не делил свою семью, как бы ни пытались его вразумить. Для него и Михримах, и Джихан были любимыми младшими сёстрами, их дети были горячо любимы дядей из Амасьи. Также и с братьями. Он никогда их не делил и сейчас не собирался. Но и терпеть выходки вернувшейся султанши был не намерен, даже если она мать его близких людей. Поэтому он без зазрения совести отправил ей живого скорпиона, давая понять, что он не мальчик, которого можно припугнуть и не так мягок, каким был долгое время. И Мустафа не позволит, чтобы об него вытирали ноги. Все его диалоги с близкими заканчивались тем, что он просто вставал и уходил. Потому что морально не вывозил все эти долгосрочные разговоры на тему того, что произошедшее — это ненормально и жить с таким нельзя. Особенно сильное давление началось после того, как до государя донесли ложные вести и дело благополучно замяли. У Мустафы руки сами по себе опустились, он не желал чего-либо предпринимать, понимая, что раз отец поверил на слово, не стал перепроверять, то так и должно быть, таково его отношение к старшему из сыновей и ничего тут не поделать, нужно смириться и только. Но он смирился лишь с позицией отца, который принял ложные сведения, но никак не с действительным положением дел. Если жена падишаха хочет войны, то она её получит. Скорпион не тронет, если к нему не лезть, а Хюррем, которая сильно любит игры с огнём, полезла к ядовитому животному, следовательно, должна понимать, что будут последствия. И в её случае, весьма серьёзные.       Возрастные изменения серьёзно сказывались на некогда самой влиятельной женщине империи. После позора на весь гарем и провала с Мустафой, женщина вновь пожелала увидеть своего зятя. Ей нужно было знать о том, кто так рьяно поддерживает Мустафу, кто и чем помогает и чем это чревато для Мустафы, конечно же. О ком-то можно было крайне легко догадаться и даже не спрашивать, а кто-то оказался совершенно новым человеком в данном списке. Особенно сильно Рустему не нравилось то, что огромное влияние на повелителя может оказать тот, кто заправляет флотом, а ещё ему не нравилось то, как активно поддерживают Мустафу люди в той же Кютахье и Манисе, где быть их, по идее, не должно. Всё было слишком противоречиво и несвязно. Не было ясно, кто и кем управляет, будто была какая-то невидимая рука, которая заправляла теми, до кого не успевал дотянуться Рустем. И вот эту неуловимую руку нужно было найти и отрубить. — Этого человека нужно убрать, чтобы он не довёл Мустафу до трона, — Хюррем меньше всего хотелось оставлять в живых эту личность, даже если этот некто согласится принять её сторону. — Есть кое-что ещё, что Вы должны знать, — Рустем не очень желал приносить дурные вести, но решил, что это можно обыграть, так сказать, внести разлад по полной. Не то чтобы Рустем следил за всеми родственниками повелителя, но так уж выходило, что ему приходилось этим заниматься, дабы держать руку на пульсе времени. И справлялся он с этим просто превосходно, можно было пускать лазутчиком куда угодно. Рустем очень долго пытался посеять раздор между самой противоречивой парой данного места, причём его совсем не останавливало ни состояние, ни положение своих же родственников. Ему просто нужно было лишить главу гарема статуса замужней, чтобы повелитель выдал её повторно замуж и отправил вместе с новым мужем куда подальше. Но как специально на развод эти ребята не шли, застывали всегда в шаге. Это безумно раздражало, а когда детей стало двое, то Рустем-паша всерьёз задумался о том, чтобы вновь как-то вернуть ненавистную тётку в столицу, дабы она просто повидалась с внучкой. Его план не сработал, ибо вклинилась Михримах, которая запретила о таком даже думать. Потом были попытки рассорить разными видами писем, причем, как рабочих, так и личных, но и тут всё было мимо. Либо ревность себя изжила внутри младшей дочери повелителя, либо зародилось какое-то немыслимое и утопическое доверие, от которого тошнило. Но Рустем не оставил своих попыток насолить, он лишь ждал момент и тот видимо, настал. — У Шехзаде Мустафы два преданных сторонника, которых можно между собой стравить, — хорват очень хитро сощурился, облизывая губы, будто от этого действия он утихомирит своего внутреннего демона, — Это Хайреддин-паша, всея морей и океанов. И Джихан-султан, хозяйка медной горы. С этими двумя было все ясно с самого начала и Хюррем поморщила лоб, не очень понимая, как можно заставить ненавидеть двух людей, которые дружны, более того, Барбаросса был учителем географии, когда Джихан-султан села за учебу, конечно, не постоянным учителем, но преподавал, когда была возможность. Их связывало очень и очень многое, вражды не могло быть. Однако Рустем нашёл причину раздора. Как ему казалось, вспыльчивая натура султанши, которой только дай повод приревновать мужа, именно так и поступит. — У него есть брат, которого все считали погибшим. Аруджа Барбаросса Первый. Это от него паша унаследовал крупную флотилию в несколько тысяч человек, — вообще было очень забавно, что все поверили в смерть повелителя морей, его толком не стали искать, посчитав, что тот погиб в неравном бою с испанцами, принимая летальный исход, как должное, — Он не сидел сложа руки многие годы и вполне себе неплохо поднялся в Греции, на родине матери. Вернулся в империю и был представлен повелителю. И знаете кого отдали ему в жёны? Хюррем-султан даже не могла предположить кого могли отдать. Стало ясно, что этот пропавший человек тоже заодно со своим братом, следовательно у Мустафы ещё один сторонник, но куда больше волновало то, каким образом Рустем сможет устроить раздор в лагере двух (или уже троих) союзников. — Повелитель решил устроить личную жизнь своей младшей сестре. Поэтому он отправил её в Алжир, к мужу, — насколько безропотно приняли это решение хорват не знал, но понимал, что, в общем-то деваться сестре повелителя было некуда, — Михримах-султан изгнала Шах-султан из дворца, насколько Вам известно, сразу после Вашего исчезновения. Спустя несколько лет её решили повторно выдать замуж, но ничего не вышло, ибо трагедия настигла дворец и разрушила былой мир между повелителем и его сестрой. Уже он выдворил её и лишил весьма больших денег. По моим наблюдениям, она отправилась к Бейхан-султан, но и там надолго не задержалась, решила вернуться в свой былой дом, а его нет.       При Византии Конья имела название Иконион (Иконий), фигурировала именно так в разных документах и упоминаниях. Во времена римского императора Клавдия название сменилось и город стал Клавдикониум. Позже город попал под влияние сельджуков. Мощь сельджукского государства постепенно ослабевала, в то время когда Икониум был столицей, государство называлось Иконийский султанат, а название Конья появилось через пару столетий. За всю свою историю город прославился, как пристанище для верующих, дервишей и прочих религиозных организаций. Определённо это был культурный центр, который имел свои плюсы и минусы, но по большей мере это был город для тех, кто хочет посвятить себя религии. Джихан-султан в восторге от данного места не была и могла разделить мнение тех, кто отсюда бежал. Она была в данном месте впервые, да и не в самое мирное время, поэтому оценить великолепие по достоинству не могла. В какой-то момент на глаза бросилось одно здание, которое, как выяснилось, было местом жительства покойной Эсмахан и всей её семьи. Это заинтересовало, поэтому у дворца остановились, а потом и вовсе заявили, что остановятся здесь, а не во дворце у Селима. Не так уж они близки, чтобы жить под одной крышей, да и лишние уши и глаза были не нужны. Дворец функционировал, как и в обычные дни, там остались слуги и некоторая жизнь, исчезли только хозяева. Гостей тут давно не было и столь именитую личность никто и не ждал, поэтому надлежащим образом встречать никто не кинулся, но это пережили и перешагнули порог, как будто своего родного дома. На какое-то время именно этот дворец стал временным пристанищем. И, в общем-то, внезапно явившаяся младшая дочь повелителя стала этаким вторым шансом для данного места. Она сумела дать людям ещё раз почувствовать жизнь в данном дворце, ощутить суету и хлопоты, которых давно не было. О том, что здесь кто-то появится уже никто и не мечтал, ибо всем было известно, что Лютфи-Паша сослан в Дидимотику, а у его жены точно не было бы желания возвращаться, как она говорила, в глушь.       Дворец был, естественно, меньше, чем Топкапы и даже меньше, чем дворец Хатидже, что объясняло такое рьяное желание занять дворец сестры. Само сооружение было мрачным, причём, как внешне, так и внутренне. Была очень стойкая атмосфера какой-то тяжести, какого-то очень сильного гнета и уныния. Но на этом много внимания не заостряли и весьма быстро попросили все лишнее и то, что не понравилось, заменить или убрать. Кто бы ей запретил что-то поменять? Можно было сказать, что в данном месте новая хозяйка, но об этом пока не заикались. И новая владелица действительно появилась, только вряд ли могла бы оценить свои владения. — Данный дворец, с позволения Селима, переходит мне, а я завещаю его своей дочери. Не самое лучшее место, но лишним не будет, — Ханым-султан явно будет невестой позавиднее своей матери, хоть и не дочь правящего султана. Родительница собирала для дочери приданное с самых ранних лет и не ограничивалась платьями и украшениями. Дочери отписывали имения и участки, желая сделать будущую жизнь независимой, если вдруг что-то сложится не так, на случай, если у Ханым-султан настанут тяжелые времена. Поэтому после всех юридических процедур дворец отходил Ханым, но распоряжаться она им могла с наступления четырнадцати лет, а пока сооружение было под регентством матери. Шехзаде без вопросов отписал имение сестре, даже не спрашивая, зачем и почему, считая это расплатой за услугу. — А у Вас есть дочь? — не то чтобы новости до данного места доходили с запозданием, но то, что у султана появилась внучка — это было чем-то новым. О таком непременно бы голосили во всех, даже самых дальних и глухих местах империи. Но этого ни Мария, которую черт знает когда оставили за главную, ни её коллеги припомнить не могли. Все помнили рождение дочери Михримах, а вот рождение Ханым как-то упустили из виду, потому что о детях Джихан-султан вообще ничего известно не было. И вопрос очень позабавил главу гарема. — Есть. А почему её не должно быть? — вопрос выходит слишком каверзным, что старшая из слуг теряется и даже не знает, что ответить, потому что её правдивый ответ совсем нетактичен и груб, а что-то иное нужно придумать, но времени на такое не дано. Слишком противоречиво было внутри женского тела, что служанка начала покрываться пятнами от неловкости. О своём вопросе уже пожалели, но и задан он был лишь потому, что всем было известно, с кем в браке живет Джихан-султан. И, пожалуй, именно это было самым обсуждаемым фактом и самым интересным, когда стало известно о свадьбе. Эту тему до дыр обсуждали, стоило лишь узнать о том, что некогда человек, самый близкий к хозяйке этого дворца, становится законным супругом для дочери султана. Отсюда и удивление, что у старшего слуги, который этот дворец знает, как пять пальцев, может быть иная жизнь, чем та, которую помнили все.        Человек — парадокс во плоти, связка противоречий. Кто-то понимает это сразу, а кто-то постепенно. Кто-то осознаёт это в юном возрасте, а кто-то спустя долгие годы своей жизни. Когда противоречия появились внутри Мерлжана, то, в первую очередь, мучался он сам, попутно калеча жену. Он не рвался до высоких званий и должностей, он не собирался оставаться в столице, как и не планировал служить в Топкапы. Все, что с ним произошло — это воля случая. На его долю выпало слишком много «случайностей», которым он был не рад. После первого года условной совместной жизни у них был несколько попыток развода, но все они не увенчались успехом. На данный момент он был рад, что до тотального разрыва не дошло и все наладилось, ибо жизнь с очень своеобразной Госпожой свои плюсы несомненно имела, взять хотя бы детей, которых без неё точно не было. Но в первые месяцы, когда пошёл второй год, хотелось выйти в окно, ибо то, что сидело внутри — это разрывало и сердце, и душу, и все на свете. Себя пришлось ломать. У него мешалось все, начиная с первых дней на службе у Шах-султан и заканчивая последними днями, проведёнными с женой и дочерью. Можно было и дальше жить мыслями с той, кому служили верой и правдой долгие годы, но это не позволяло бы идти дальше. Это как добровольно вступить в болото, которое тянет на дно, значит, и на добровольную смерть. Воспоминания, которые разрушают, утягивают и просто губят, которые абсолютно не несут ничего, кроме как отвратительного привкуса горечи. Он бы мог жить ими, отравляя самого себя. При этом страдал не он один, была и убитая безразличием Джихан, которая уже миллион раз признала свою неправоту в выборе мужа, но ничего поделать не могла, ибо для развода причины хоть и были, но их не могли грамотно объяснить повелителю, который считал, что к нему бегут с разводом просто из-за какой-то обыденной ссоры, которую не могут преодолеть. А ещё была Ханым. Маленькая девочка с большими карими глазами и белокурыми волосами, которая стояла ровно посередине между двумя родителями. Примириться решили ради неё, чтобы ребёнок не чувствовал себя обделённым или ненужным. И тут снова появились противоречия, когда после примирения с женой почувствовалось её безразличие в его сторону. Уже не хватало того тепла и внимания, которое теперь отдавали исключительно ребёнку. Казалось бы, она отступила, оставила его со всеми мыслями и переживаниями, стоило порадоваться за такой разворот событий. Но этого Мерджан оценить уже не мог. Этой до потери сознания ревнивой личности с ехидными комментариями ему уже не хватало рядом. Она просто вытеснила из его сознания сестру повелителя, не просто вставая, а усаживаясь на место, где когда-то была Шах-султан. И, с одной стороны, это и правда было так — Джихан-султан заняла то место, которое и должна занимать законная жена. Но чувства к Шах-султан никогда никуда толком и не денутся из него, потому что она для него не просто женщина, она божество, она — это его религия. И тут скорее буквально. В том плане, что глубоко верующий человек может видеть свою жизнь в служении господу, но в не в браке с ним, потому что это нечто странное уже и немыслимое. И как бы он никогда и не думал, не представлял, что он когда-нибудь может быть подле нее кем-то, кроме слуги. Он ею очарован, восхищен, но она им же воздвигнута на совершенно недосягаемый пьедестал, куда он никогда не сможет дотянуться, может только восхищаться со стороны. Это как быть приверженцем иудаизма или христианства, но жить среди турков. Тихо и невзрачно поклоняться своему богу, живя на территории чужого.        Противоречия внутри самого себя закончились, хоть и пришлось убить на это достаточно времени, терпеть тотальную конфронтацию, холодную войну и подчёркнутое безразличие. Но и это пережили, с этим справились и зажили неплохо, отходя от такого сложного этапа в жизни. Безусловно дальше можно было страдать и загонять себя в угол, но этим же самым вредили не только себе, но и ребёнку, например. А двухлетняя девочка совсем не виновата в том, что двое взрослых не могут разобраться друг с другом. Но разобрались, зажили и на пороге вновь маячил Рустем, который вновь хотел раздора. Вся изложенная история, где чёрным по белому была ненависть к родственнице, Хюррем и понравилась, и не понравилась одновременно. Пересекаться с этой женщиной ей не просто не хотелось, а не желалось всем сердцем. Ни видеть, ни слышать эту личность вечность. Но при этом стравить корсара с главой гарема тоже хотелось, ведь, как известно, вода камень точит, вот и доточит. Но Госпоже совсем не хотелось, чтобы сестра повелителя оставалась во дворце, да и кто знает, как она себя поведёт и чем эта встреча может закончиться? Уж точно ни чем хорошим. Что-то очень спорное развязалось внутри Хюррем, которая решила подумать над тем, как поступить. И пока султанша ходила в раздумьях, то Джихан зря времени не теряла и искала девушку, чтобы отправить к отцу. Шагая от учебного корпуса, куда лично отвели дочь, она совсем случайно наткнулась на девушку, которую лично отобрала в санджак к Селиму. — Ты ведь должна была уехать, — увидеть смуглую девчонку среди остальных было тем ещё зрелищем. Она же лично отправляла её с глаз долой, чтобы та следила за всем и докладывала. — Вместо меня отправили другую, — раздосадованно ответила венецианка, опуская глаза. Такого поворота Госпожа не ожидала и криво усмехнулась, пытаясь сообразить, что могло пойти не так, однако девушка тут же поспешила рассказать, что произошло. Всё это очень сильно разозлило главу гарема, хотя внешне это никак не сказалось. Складывалась очень неприятная ситуация, жена повелителя вклинилась туда, куда не надо, и обыграла главу гарема. И, если бы можно было всё так просто взять и оставить, совсем нет, Джихан не собиралась отпускать эту ситуацию. Оглядев Валерию несколько раз, ей пришла очень и очень своеобразная мысль. — Что ж… Раз Маниса тебе не светит, то придётся отправить в другое место, — будучи наслышанной о шатре стареющих женщин, девушка моментально побледнела, понимая, что если её туда отправят, то это конец. И дело не в том, что ей придётся вновь быть прислугой, а в том, что она ведь слишком молода для такого громкого места. — И куда же? — вопрос был очень глупым, вырвался невпопад и теперь девушка лишь молилась, чтобы её отправили в Старый дворец или ещё куда, куда угодно, но не туда. — К повелителю, — раз уж Хюррем-султан эту девушку отсеяла от своего сына, то пусть теперь попробует убрать её с золотого пути. И ведь совсем ничего не сделает, — Пойдёшь по золотому пути, Валерия. Но не зазнавайся. Я тебе эту дорогу открыла, я и закрою. Радоваться или нет — наложница не знала, но очень горячо поблагодарила за такую честь, всё-таки не шатёр. У Джихан, конечно, возникли некоторые сомнения, которые ей посеял муж, касательно этого всего, но она от них отмахнулась. Не то чтобы её слишком заботила разница в возрасте или что-то ещё, но не воспринял бы это как-то неправильно отец. Об этом стоило поговорить, например, с Гюльфем, но рядом с ней находилась Фатьма и диалог уже был на троих. Вопреки всем ожиданиям женщины поддержали такую идею, особенно Фатьма-султан, которая пожелала даже познакомиться с девушкой. В общем-то сестра повелителя очень ответственно отнеслась к наложнице и взялась её всему обучать, готовить девицу по всем канонам и со всеми почестями. И всё это было очень опасно и противоречиво, как не смотри на данную ситуацию.       О том, что готовят девушку стало известно, хотя это и не скрыть было, ибо венецианку поселили на этаж фавориток, одарили золотом и чем только можно. Джихан, откровенно говоря, было не до этого, поэтому Валерия была скинута на новую родственницу. У неё была одна головная боль — Ханым и её школа, которая не проходила без приключений. То кузнечика подложит под какой-нибудь платок, то вместо закладки листики, то поправляет учителя, когда тот что-то не так скажет. В общем, девочке было скучно, с учетом того, что всё время она проводила с Мурадом. Аналогичная скука накрывала и её брата, который везде искал сестру, поэтому его приходилось везде брать с собой, чтобы он не опрокинул стол, стул или ещё что. Но даже если Валерию готовила не лично глава гарема, то претензия полетела именно в неё, в конце концов, она ведь всем заправляет. — Ты решила пойти на меня с тем же оружием, что и твоя покойная тётя, — Хюррем-султан было даже смешно от такой цикличности поступков династических особ. История с Фирузе была всем известна и никто её судьбу повторить не хотел, — Так и рвёшься наступить на грабли Хатидже-султан. — Если бы позволили этой девушке отправиться в Манису, то ничего бы и не было, — конечно, причина была далеко не в этом, но что-то ответить нужно было, — Вы уже не молоды, что и сами понимаете. Не должен же страдать повелитель из-за того, что Вы теперь не та. Слова неприятно задели, ибо Хюррем и правда уже не та, но на это она лишь усмехнулись, качая головой. Сколько лет против неё вели борьбу, подсылая девушек, что нужно было смириться. И она смирилась, только не так, что принялась лить слёзы, а, напротив, была даже несколько рада, что нашли очередную жертву. — Девушка, которую ты послала, весьма красива. Надеюсь, что ты хорошо её обучила, не хотелось, чтобы она вела себя непристойно рядом с повелителем, — такой поворот событий был чем-то очень неожиданным. Пришлось даже взять минутную паузу на то, чтобы переосмыслить услышанное и принять это. — Вам не стоит за это переживать, у неё были лучшие учителя, — Фатьма-султан все-таки уделяла этой девчонке довольно много времени, переодевала, укладывала волосы и учила всем необходимым вещам, поэтому хотелось верить, что всё пройдёт успешно. — Я и не переживаю. Переживать стоит тебе, — бросив фразу женщина удалилась, самодовольно поднимая голову выше. Джихан не очень поняла о чём речь и лишь фыркнула. Хюррем долгое время сомневалась в том: стоит ли воплощать в жизнь план Рустема. Один его проект хоть и не провалился, но не был так удачен, чтобы доверять что-то ещё. Но, с другой стороны, устранить Мустафу — это намного серьёзнее, чем созвать во дворец именитых гостей. Тем более, что после такого удара хотелось проучить девчонку, напомнить ей, что стоит следить за своей семьей, а не подкладывать наложниц под государя. Хюррем не Махидевран и не Гюльфем, которые следовали традициям, молча закрывали глаза на это. Она ревновала, истерила и убирала неугодных девушек, желая быть одной и единственной. Так же будет и сейчас, даже если эту Валерию повелитель примет и проведёт с ней время. Это ничего значить не будет, если только девушка не забеременеет, но и с этим можно много чего придумать. Намного важнее было то, чтобы убрать назойливую и наглую дочь повелителя, отвлечь её, чтобы изящно избавиться от Валерии и спокойно жить, пока вновь не рискнут подсунуть ещё кого. Внутри Хюррем было очень много противоречивых чувств: и ревность, и страх, что девушка понравится, и уверенность в том, что всё это может быть интрижкой на один раз и не более. Слишком много было чувств и мыслей, которые превращали её во что-то очень несуразное и нелогичное под натиском возрастного недуга.