Little dark age

      

Самое сильное чувство — это разочарование. Не обида, не ревность и даже не ненависть. После них остаётся хоть что-то на душе, а после разочарования — пустота.

       Чтобы завоевать доверие нужна вечность, а для разочарования достаточно мгновения. Разочарование — это утрата иллюзий, принимавшихся за ценности, и утрата ценностей, которые начинают выглядеть иллюзиями. Нет иллюзий — нет разочарований. Но человек так устроен, что он не может не мечтать, а некоторые мечты перерастают в иллюзии. И с этим ничего не поделаешь, ибо в этом и заключается человеческая натура, которой свойственно мечтать и думать, это и отличает людей от зверей. Селим не мечтал о том, что когда-то попадёт в санджак наследника, однако стоило ему перешагнуть порог дворца, где правил его отец, как молодой человек вознес сам себя до небес, уже считая несколько иначе, ведь просто так ничего не делается. Однако жизнь его ничему не научила и он продолжал забавляться вином, посиживая в тёплой бане вечерами. Маниса значительно отличалась от Коньи, но сам Селим не изменился. Вместо того, чтобы взять планку выше и соответствовать санджаку, быть примером для младших братьев, стараться вложить всего себя в государственные дела и походить на наследника, он продолжал выполнять только то, что от него требовалось, не распыляя себя на большее. Молодой человек четко работал над тем, что присылал или требовал от него отец, занимался только тем, что было в его компетенции, но не более того. Он никогда не стремился прыгнуть выше головы, влезть в какие-то дополнительные заботы или взвалить на себя ненужные хлопоты. Все четко и по плану, но ни шагу дальше от того, что было в списке. Никаких благотворительных жестов в сторону народа он не делал, после бунта немного занялся янычарами, но на какое-то время и не более того. Селим никогда не делал чего-то больше, чем от него требовали. Ни больше, ни меньше, а четко по требованию. И это, с одной стороны, очень даже неплохо, повелитель не имел к сыну претензий, а вот народу, который сначала был восхищён Мустафой, а потом кое-как привык к Мехмету, младший из всех троих наследников, не очень нравился. Не было в Селима огня, хоть он и был рыжим, не дотягивал он до того благородного уровня, что его братья.       Жители санджака ждали такого же блестящего политика и прекрасного правителя, как предыдущие. И Селиму было у кого поучиться, ибо руководили этим местом весьма знатные начальники: его отец, которого до сих пор обожали, припоминая первые шаги в политике; Мустафа, который был очень похож на своего именитого отца; Мехмет, который всеми силами пытался походить на своих родственников, которого тоже полюбили и помогали. Но Селим игнорировал помощь, игнорировал какие-либо дополнительные нагрузки, проще говоря, он их и не замечал, поэтому был разгневан на рынке, когда услышал разговор местных жителей. Его считали никудышным правителем и пьяницей, что, в общем-то, имело место быть. Пристрастие к вину было довольно сильным и никто не мог отвадить Шехзаде от этой пагубной привычки. Даже засланная по приказу Хюррем Нурбану, вчерашняя Сессилия, так и не смогла попасть в нужную ей комнату, как бы не рвалась туда. Селим оказался двойным разочарованием, как и для новой гаремной шпионки, так и для народа. Но девушка вслух своих мыслей не говорила, а вот один из горожан весьма красноречиво облил правителя санджака своими мыслями вслух о том, что Селим неудавшийся правитель, который недостоин Манисы и государства в целом. Санджак стоило отдать Мустафе или хотя бы Баязиду, но точно не старшему из сыновей Хюррем. Слова задели молодого человека и он вспылил, чуть ли не накинулся на постороннего человека, стараясь выгородить себя же в глазах людей. Но это была очень неудачная попытка, которая чуть не стоила жизни Селиму. Но вокруг него полно охраны, которая оградила наследника и одним ударом ножа в живот нейтрализовала нападающего. Это зрелище настолько живо запечатлелось в памяти сына Хюррем, что он крайне долго от этого отходил. Перед глазами ещё долго стояла картина, как мужчина, схватившись за живот, умирает на руках у своих приятелей. Одно дело, что этот человек замахнулся на наследника, почти поднял руку, но, с другой стороны, никакой драки не было, нож бросили в невинного человека, который и пальцем не тронул молодого человека, который сам вспылил, не сумев совладать со своими чувствами. Ему и тут стоило поучиться у своих родственников, которые выходили в люди и никогда не вступали в перепалки с местными жителями. Плохо или хорошо о них говорили — это неважно, критику принимали в любой форме, молча вразумляя слова. Если народ говорил плохо, то над собой и своим правлением старались работать, улучшать и повышать свой уровень управления и знаний. Но ничего из этого не делал Селим, он просто заперся в своей комнате и не желал никого видеть, перемалывая внутри себя то, что видел и слышал.        Хюррем не питала иллюзий касательно сестры султана, ибо хорошо знала, что та приехала сюда не просто так. Но некоторое разочарование в этой личности всё-таки было, поскольку её изначально приняли за более умную особу, которая не станет повторять ошибок своих сестёр, поучится у прошлого. Но женщина приехала именно для того, чтобы продолжить начатое. Она принялась готовить девушку, подыскивать ещё варианты и, в общем-то, знатно облегчила участь главе гарема, которая во всём этом не очень-то участвовала. Однако разочарование ждало тех, кто затеял игру против Хюррем, ибо девушка хоть и провела ночь с повелителем, утром там же появилась законная жена. О неугодности Госпожи гудел весь гарем и все так и ждали, что к падишаху кого-то отправят. И, естественно, было очень интересно кого. Валерии улыбнулась удача, о которой она и не мыслила мечтать. Однако было одно «но» — девушка оказалась слишком наивной и повелась на уловку Хюррем. Та приняла свою участь, хоть и очень не сразу, оценила наложницу и даже отправила ей своё платье и пару помощниц. Всё это приняли с широкой улыбкой, а потом стало известно о том, что Валерия, которая должна держаться от рыжеволосой султанши, как можно дальше, подпустила её очень близко и та сделала всё, чтобы девчонка не забеременела. — У меня даже нет слов, чтобы её как-то назвать, — такой поворот событий не радовал, ибо очень сильно рисковали. Джихан всё-таки опасалась, что Хюррем что-то предпримет, как-то заденет ответным выпадом, а наложница столь глупо себя повела, впуская к себе главного врага. — Валерия просто наивна, — Гюльфем была тоже опечалена тем, что девушка так опрометчиво поступила, но всё-таки пыталась её как-то выгородить, оправдать. — Или очень глупая, — глава гарема фыркнула, понимая, что план провальный и девчонка уже просто не нужна. Чего ради её держать, если родить она не сможет? Но султаншу попытались притормозить, всё-таки повелителю наложница понравилась, возможно, что не всё потеряно. На это хоть и согласно кивнули, но не сильно верили, что так и будет. Всё-таки в данную игру ввязалась Хюррем, которая, как она сама считает — не проигрывает. И на данный момент именно она и вела счёт, что напрягало.        Высокомерный взгляд и внешнее спокойствие, которые были присущи Хюррем — это не гарантия, что она спокойно переносит все те удары, что ей наносит судьба. Она с первых мгновений, как узнала, что больше не сможет иметь детей, переживала. Это может отвернуть от неё повелителя, она лишится его, хотя так отчаянно всю свою жизнь сражалась за то, чтобы не просто быть рядом, а быть в самом сердце. Ей нужно было как-то сказать о том, что более она не сможет иметь детей, хотя в столь острый момент, Госпожа желала бы родить ещё ребёнка. Понимая, что участь неизбежна, султанша все выгадывала момент и он нашёлся, хоть она уже и не желала о чем-либо говорить. Эта тема сама по себе была неприятная не только для Хюррем-султан, но и для любой женщины, которая очень любит своего мужа, живет за счёт его любви и теперь может лишиться всего этого. Долгие годы она охраняла своего ненаглядного, убирая соперниц, но это окупалось тем, что женщина с завидной частотой рожала детей, да и тем более сыновей, купалась во внимании и любви самого султана. Поэтому смириться с тем, что теперь эту роль должна выполнять другая — Госпожа не могла себе просто вообразить. Но ей пришлось перешагнуть через себя, скрипя зубами знакомиться с девушкой и даже помочь при сборах. А все дело в том, что никто, даже имеющая огромную власть Хюррем-султан, не может изменить главное предназначение гарема — дарить радость и детей султану. Если не она, то должна быть другая, иначе какой толк от гарема? Долго этому противиться не стали, ибо даже верная Хасеки Афифе-хатун сказала, что, согласно своим должностным обязанностям, должна отправить к повелителю новую девушку, хоть и совсем не горит таким желанием. Ранее это не входило в её компетенцию, ибо была Хюррем, а всех её соперниц готовили сестры. Такая обязанность была нова и совсем нежеланна, поэтому с женщины её сняли. Глава гарема и без того переложила обязанность на Фатьму, которая с радостью и улыбкой приняла участие в данном вопросе. Но прежде чем действовать, Госпожа решила поговорить с повелителем, в надежде, что тот откажется и будет верно смотреть на свою единственную жену, пусть уже и не столь прекрасную, как раньше, но уже такую родную и милую сердцу. Султанша надеялась на то, что повелитель наотрез откажется от новой наложницы, какая бы та ни была, но нет. Он только сказал, чтобы Хюррем этой темой не забивала себе голову, поскольку ее место никто и никогда занять не сможет, ибо она в самом сердце, а все эти молодые и красивые девицы никогда не сравнятся с ней. И в чем-то он был прав, ибо Хюррем — это его законная супруга, преданная и любимая, но при этом и традиции, которые заложили много веков не просто так, тоже нельзя было игнорировать. Госпожа разочаровалась в услышанном ответе, хоть и не подала виду. Она все понимала, если бы попыталась смириться с подобным раньше, то сейчас было бы не так больно. В глубине души её обида так и норовила перетечь в разочарование. Поэтому женщина лишь надеялась, что муж отвергнет наложницу, не захочет её подпускать к себе и останется верен жене. Но это была иллюзия, которая томилась внутри женщины и ранила её, когда допускалась мысль, что девушка останется дольше, чем на ночь.        Хюррем переживала, когда девушку только готовили и заливалась слезами, когда наложница перешагнула порог и не вышла спустя несколько минут. Иллюзии разбились о холодный мраморный пол, заставляя ощущать себя гадко. Разочарование в себе, которое пожирало все внутри, заставляло всхлипывать в пустой комнате, утирая с щёк слёзы. Она больше неугодна, ей по золотому пути более не ходить и детей не рожать. Это очень сильно било по женскому нутру, Хюррем-султан ведь и была известна тем, что родила четырёх сыновей, вместо положенного одного и единственного. Но её горечь, которая тянулась с вечера, решил развеять Рустем. В приподнятом настроении он явился на встречу с любимой тещей, стоило солнцу встать. Его план должен был осуществиться, Госпожа решила, что потерпит ненавистную сестру мужа, ради того, чтобы посеять раздор между нужными людьми. — Госпожа, доброго Вам утра, — довольный и счастливый, что план сработал, хорват явился в отведённые для встреч покои. — Разве оно доброе? — женщина нахмурилась, без особого настроения оглядывая зятя. Его вид говорил сам за себя, но это совсем не означало, что вести он принёс столь чудесные, что Хюррем забудет о своей главной проблеме хотя бы на время. — Барбаросса, причём и один, и второй, — зачем-то сделал паузу, на которую султанша тут же отреагировала, выжидающее поглядывая своими зелёными глазами, — Едут в столицу. По приглашению нашего повелителя. Пожалуй, это то, что определённо подняло настроение, которое было ниже нуля. Султанша заметно ободрилась, даже уселась удобнее, загораясь от предвкушения, ибо сама не видела сцен ревности младшей дочери повелителя, но была наслышана о том, что дама ревнивая, поэтому одно единственное имя при ней лучше не произносить. Поэтому очень желала все это лично понаблюдать, заодно какую-нибудь такую ссору сделать публичной или как-нибудь доступной для повелителя. Чтобы он отправил свою дочь разбираться с семьей, лишая власти. План был неплох и оставалось лишь дождаться гостей, которые через некоторое время должны прибыть. И, пожалуй, именно это позволило женщине задышать спокойно, а потом её и вовсе позвали в покои к мужу на завтрак, что уже говорило о том, что все не так плохо и между ней и повелителем все, как и раньше, никто между ними не встанет, как она воображала себе вечером. Поэтому за завтраком она принялась выуживать у мужа информацию, естественно, намеками. И тот вполне охотно делился своими планами и мыслями, искренне радуясь, что жена явилась к нему не хмурая и печальная.       Это было не единственное дело, куда влез Рустем. Он очень серьёзно подошёл к вопросу о том, чтобы продолжить досаждать Мустафе. Рустем прекрасно понимал, зачем и почему помогает Хюррем-султан. Если ранее он выполнял все приказы и поручения, желая подняться, то после женитьбы на Михримах мог бы сбавить свои обороты, ведь получил самое желаемое в лице Михримах-султан. Карьерный рост у хорвата застыл, стоило исчезнуть тёще. Было бы очень логично найти нового покровителя, который мог бы оказать поддержку. Из всех, кто имелся, с тем влиянием, которого бы хватило для нового повышения, Рустем не желал водить дружбу, хотя бы потому, что ему бы в ответ руку не пожали. Его вражда с Мустафой автоматически делала Рустема врагом и для Джихан. Хотя, на её счёт были и отдельные виды у Хюррем, но все теперь вертелось около старшего из детей. Вся эта война против Мустафы была лишь по той причине, что очень хотелось сохранить своё положение и забраться повыше. А это было возможно только в том случае, если место султана перейдёт кому-то из детей Хюррем, благо их достаточно. Рано или поздно, а повелитель отойдёт в мир иной, Рустем иллюзий не питал и готовил себя к тому, что нужно бросить все силы и помочь кому-то из рождённых от законной супруги султана. Поэтому хлопотал, как мог. И в этот раз его план был успешен, как никогда, ибо все приехали и должны были явиться на званный ужин. Был и ещё один очень интересный план, который Рустем проворачивал, имея людей, которые предали своего Шехзаде. Для того, чтобы их вычислить, понадобилось время и силы, но это того стоило.        Янычары всегда любили Мустафу и были ему переданы, поэтому предательство с их стороны было чем-то немыслимым. Большинство должностей во дворце, в котором жил Шехзаде с семьей, были закреплены за янычарами, за исключением тех, которые требовали людей, чьё обучение проходило не в корпусе с мечом. Поэтому, когда Ташлыджалы нашёл предателя и явился посреди обеда, Мустафа хоть и держался спокойно, внутри был разочарован. — Я требую, чтобы этому предателю немедленно отрубили голову! — Махидевран была взвинчена. Глава стражи, который был с ними с самого начала, вот так вот предал, перебежав на сторону заклятого врага. Это было немыслимо, но при этом терпеть подобное она была просто не намерена. — Нет, мама. Он останется жив. И будет предавать нас, — наследник поспешил изменить решение родительницы, отставляя её громкое заявление. Не для этого он устроил ловушку. Ему хотелось поймать Рустема, воздать по заслугам. Его тактика была проста и нужно было лишь время. — Мы будем кормить предателя? А, если ему какой-нибудь приказ отдадут? И тебя убьют, как уже пытались, — Дерьи идея не нравилась, потому что человек, который опасен тем, что служит не им, останется вблизи. Глава стражи, который может стражу не допустить туда, где она нужна. На её слова муж лишь недовольно взглянул, потому что прекрасно понимал, что это не оставят, мать подхватит невестку и разовьёт все, как правило сгущая краски и наводя драмы. В точности так и выходит, поэтому обед хочется покинуть, как можно скорее. Но вместо этого он принялся убеждать и одну, и вторую в том, что нет необходимости убивать того, кто приведёт их к Рустему, но, как только этот человек окажется не нужен, то от него избавятся. Более того, у Мустафы появился ещё один сторонник, который и спас его от массового нападения — Атмаджа.        Пока в Амасье выяснили, кто для кого друг, а кто кому враг, в Топкапы с этим обстояло намного проще. Все было на поверхности и совсем нетрудно было догадаться кто и за кого. Разочарования были с обеих сторон: Фатьма печалилась, что Валерия не беременеет, хоть и должна, а Хюррем имела повод сокрушаться по обратному поводу, ибо повелитель должен повторно стать дедом, только такую радость ему принесёт совсем не дети от законной жены. А ведь было бы очень неплохо, если бы Селим остепенился и наконец-то стал отцом, повзрослел и стал ответственнее. Это же касалось и Базеда, который должен был поумерить свой пыл и стать более серьёзным. Однако пополнее ждало совсем другую семью, что радовало государя, поскольку разговоры с Хюррем тоже отразились на нем и он был совсем не прочь подержать младенца на руках, посмотреть, как тот спит или мило чихает. Тот же Мурад уже самостоятельно бегал и прыгал, говорил и был совсем не малышом, которого все на руках носили и боготворили. Мурад, к слову, не совсем понимал в честь чего у них должна появиться сестра, когда ему нужен брат. — Это будет сестра! Сестра, сестра, сестра! — Ханым была просто уверена, что у них появится сестра, которую она будет нянчить, заплетать и отдаст ей свои маленькие платья. — Это будет брат! — Мураду такое положение дел не нравилось и он хотел себе того, кто будет с ним играть, в будущем драться на мечах и кататься на лошадях. — Нет, сестра! — Брат! — Сестра, мне тебя хватает! — А мне не хватает! Брат будет! Это нельзя было назвать конфликтом, но дети утомляли, поскольку прыгали и бегали друг перед другом, поэтому их дружно отправили в сад, где они продолжили выяснять, кто должен появиться. Безусловно, это было чем-то очень милым, но на их мать накатывала какая-то очень странная волна меланхолии. Причем это началось как-то резко и шло в очень сильный контраст с былой манерой поведения. Поэтому перепады настроения иной раз ставили в очень неловкое, а местами в трудное положение кого-то из окружения. Хюррем-султан была откровенно разочарована, что вместо приезда гостей и ссоры, ей придётся наблюдать счастливое материнство. Однако и тут она умудрилась внести некоторый разлад, ибо не могла смириться, что ребёнок от её сына растёт с ярым сторонником её врага. Девочку хотелось забрать к себе, но это не удавалось. Родители, если и были не против, то сама Ханым отказывалась куда-либо идти. Ей не нравилась компания жены повелителя, поэтому она была согласна читать и считать, но не идти в гости. И Хюррем-султан это, конечно, не нравилось. — Эта она настраивает Ханым против меня, — не было никаких сомнений, что за столь недружелюбным поведением кроется вербовка от Джихан, которая всячески желает препятствовать общению бабушки внучки, — Боится, что я всё расскажу ей. Что отниму её. — Справедливо боится, матушка. Это сломает ребёнка, — Михримах своё обещание держала и не планировала отступать перед родительницей, поскольку понимала, что такая правда неуместна, по крайней мере, не в таком возрасте, — И я бы не говорила о том, что Джихан как-то дурно влияет. Все то время, что Ханым с ней, мы прекрасно общались. Она приезжала к нам в гости, общается с Хюмашах. На луноликую Госпожу смотрят с явным негодованием, поскольку таких слов от неё не ожидали. Михримах всё больше и больше удивляла своими новыми выходками и изречениями, чем только разочаровывала мать. — Хочешь сказать, что Ханым сама не хочет идти ко мне? — Хюррем в это не верила, поэтому на вопрос только усмехнулась, зная, что она на него не ждёт ответа, — Ты забываешь, с кем мы имеем дело, Михримах. Или твоё мнение изменилось? Неужели и тебя прикормили ядом? На такое ехидное замечание матери султанша поёжилась, стараясь скорее подобрать слова, чтобы оправдать своё перемирие с сестрой. Последнее тоже не нравилось женщине и она смотрела на всё это с недоверием.        Михримах-султан всю свою жизнь жила под строгим контролем матери. Нежеланный ребёнок, которого на руки брали не часто и сильно переживали, что султан отвернётся от Хюррем, когда узнает, что родился не сын, а дочь. Рыжеволосая Госпожа испытала немыслимое унижение и разочарование, когда узнала, что её второй ребёнок — это девочка. Михримах-султан жила одной мыслью, что должна защищать братьев и быть опорой для матери. Ещё в раннем детстве ей сказали о том, что рождённая младшая сестра — это её соперница, которая заберёт всю отцовскую любовь и заботу. Хюррем очень умело пользовалась своим влиянием на дочь и с её помощью получала желаемое. Девочка была рада служить своей матери, совсем не ведая, что она по рождению Госпожа, а её мать все ещё рабыня. Она боготворили свою маму, считала её идеалом и центром вселенной, поэтому тяжелее всех принимала её неудачи, переживала вместе с ней её чёрные полосы и старалась облегчить участь. Она была прекрасной дочерью, которая за свою родительницу была готова рвать и метать. Юная Михримах пожертвовала своим женским счастьем ради братьев по приказу матери, рассорилась со всеми своими тетями из-за матери, столько лет вела абсолютно бессмысленную борьбу с сестрой и тоже по велению матушки. И каково же было удивление Михримах, когда она поняла, что некоторые вещи, которые она исполняла, были абсолютно пустопорожние заповеди родительницы. Глаза открылись на окружение, когда пришлось заключить мир с сестрой, тогда-то Госпожа Луны и Солнца удивилась, что её сестра не так уж дурна нравом и выходками, напротив, Джихан очень даже неплоха и в некоторых моментах они очень похожи. — Так чудесно, что у вас будет ещё один ребёнок, — Хюррем была против общения, но Михримах уже как-то привыкла к совместным прогулкам по саду и отказываться от них не собиралась, хотя теперь они были реже, чем обычно. Поэтому она вполне обыденно шагала рядом с сестрой, искренне радуясь за то, что на одного маленького человека в семье станет больше. — Ты права, это чудесно. Но мне так тяжело, причём… я совсем ничего не делаю, — это очень сильно раздражало Джихан, которая привыкла хоть чем-то заниматься, а теперь было тяжело даже что-то детям почитать. Михримах очень живо принялась выслушивать и что-то рассказывать, касательно всей этой родительной темы. У неё были всего одни роды, но ей хватило, поэтому родственнице она даже сочувствовала. К сожалению, их общение было ограничено лишь садом, как раньше, когда Михримах даже имела редкую возможность зайти к сестре, уже не было. Весьма часто заглядывала Хуриджихан, которая много времени проводила с двоюродными братьями. Это очень умиляло и это очень нравилось государю, который частенько наблюдал со своего балкона, как общаются младшие из сыновей со своей двоюродной сестрой. — Фатьма-султан так смеялась с того, что ждали беременность наложницы повелителя. Ждали ещё одного ребёнка, а будет внук, — это было чем-то забавным, если учесть сколько стараний было вложено в Валерию, которую уже переименовали в Назенин. Джихан с некоторым сомнением смотрела на данное имя, ибо девушка не была столь грациозна и хрупка, как трактовалось её новое наименование. Ей определенно нужно было что-то иное, но и тут султанша лезть не стала, отмахиваясь от всей этой канители с наложницами. — Думаю, что внук всё-таки уместнее, чем ребёнок, — обсуждать эту тему очень не хотелось, Хуриджихан это заметила, ибо недовольство родственницы было слишком явным и очень слышимым. Поэтому девушка лишь виновато улыбнулась, а потом резко встрепенулась, вспоминая, что утром относила клубнику своим братьям, а теперь было бы неплохо угостить и сестру. Тем более, что тут она была наиболее уместна. — А хотите клубники? — вопрос выходит таким живым и милым, на какой была способна только Хуриджихан. И этот же самый вопрос сбивает с толку, заставляя даже растеряться на пару мгновений. — Хочу, — отказаться от такого даже не подумали, поэтому спустя пару минут уже уплетали клубнику, вытягиваясь вдоль дивана. И что-то такое тревожное в родственнице увидели, что отпускать её не хотелось. Но и допрос вот так сразу не проведёшь. Поэтому приходится петлять вопросами о том, откуда клубника и как много её ещё осталось, потому что непременно захотят ещё. В Хуриджихан-султан Джихан видела свою тетю, которая была утонченная и изящная, с невероятно обаятельной улыбкой и тёплым взглядом. С ней было невероятно комфортно и её очень не хватало, хотя с её смертью уже давно смирились и не рыдали в подушку, её уход унёс в могилу часть собственной души, но явно не просто так оставили жить дальше, завещая всё самое лучшее. — А кого Вы больше хотите? Мальчика или девочку? — вопрос заставляет спуститься с небес на землю и задуматься. Если в прошлый раз хотели мальчика и ещё задолго до рождения были уверены, что это мальчик, то сейчас было даже лень предполагать кто будет. — Я бы хотела здорового ребёнка, у меня есть и мальчик, и девочка, — Джихан слабо усмехается, поглядывая на родственницу, — Когда Хатидже была беременна, я очень хотела, чтобы родился брат для Мустафы. Но я всегда говорила, что буду рада сестре, чтобы было с кем играть. А потом появились вы с Османом и получилось всё и сразу. И, хотя Османа не было рядом, Госпожа улыбнулась, вспоминая о брате. Их мама была бы разочарована, что её дети перестали общаться и их раскидало по разные стороны. Поэтому дочь Хатидже-султан тяжело вздыхает, опуская глаза. В ней было два чувства: горести по родителям и странное, что-то щемящее внутри по отношению к брату.       С тех самых пор, как дочь Ибрагима-паши появилась в Топкапы, она довольно много времени проводила около своих двоюродных братьев. И, если к Джихангиру была чистая и искренняя родственная любовь, то к его старшему брату испытывалось что-то большее. И запретнее. На девушку он обратил внимание ещё в коридоре, приняв за наложницу. Однако спустя время, когда родственница зашла к нему, молодой человек был поражён и сражён. И его можно понять: будучи шехзаде, он может выбрать любую девушку, а сердце выбрало именно ту, с который быть нельзя — сестру. — Так значит, ты Хуриджихан-султан, — он протягивает это с горечью, понимая, что Хуриджихан его родственница, какой бы привлекательной не являлась. В этот момент он словно мысленно ставит себе запрет думать о ней не как о сестре, уже после проявляя любезное гостеприимство и необходимую любезность. Им было очень тяжело находится в тех рамках, в каких они и должны, ибо сердцу не прикажешь. Хуриджихан не помнит, в какой момент она начала рассказывать о своей душевной боли главе гарема, как так вышло, что с обсуждения детей они перешли на это. О её терзаниях знала лишь Фатьма-султан, а теперь ещё и Джихан. Почему-то она ждала, что родственница посмеётся или как-то разочаруется в ней, но она с интересом наблюдала за действиями султанши и внимательно слушала, доедая вторую тарелку с клубникой. — Вы бы неплохо смотрелись, — это умозаключение от дочери султана звучит, как облегчение, хоть и очень необычное. Хуриджихан-султан уже настроилась, что над ней посмеются или отчитают. — Это невозможно, Вы же понимаете…— и Джихан её понимала, потому что была свидетелем свадьбы своего брата и своей же сестры. Причём ситуация была абсолютно зеркальная, что смешило, — Это ведь совсем не как у вас. Это сравнение её позабавило, потому что «как у вас» — это, конечно, не самый лучший пример, но об этом всем подряд знать не обязательно. Поэтому, желая ободрить родственницу, Джихан принимается приводить в пример Дерью и Мустафу, которые тоже сомневались, тоже ломали головы, но живут счастливо в браке. Насчёт последнего тоже не стоило распространяться. И что-то явно щёлкает в карих глазах девушки, которая будто получила глоток свежего воздуха, пока все это время находилась в душном помещении, где закончился кислород. Разговор по душам был необходим, поэтому покои Валиде оставили с чистой совестью. Ей определённо не хватало ещё одного мнения, чтобы понять: правильно или неправильно то, что она чувствует? И, как сказала Джихан, что сердцу не прикажешь, Хуриджихан более спокойно отнеслась к тому, что мысленно начала принимать свою неуместную симпатию.       На какое-то время жизнь снова замерла, находясь в положительном ключе. Но это было затишье перед бурей, как считал Рустем. Никаких глобальных изменений не было, если не считать сдвиги в настроениях главы гарема. Но её полностью оправдывали её положением. Дети по-прежнему спорили на тему того, кто будет, в то время, как сама Джихан об этом совсем не задумывалась. Хюррем старалась сжить со свету новую фаворитку повелителя, а Рустем все ждал, когда явятся званные гости, которые должны были наворотить дел и убыть в свои владения. Два брата пирата, как их в шутку называли, прибыли чуть позже, чем планировалось, но с добрыми вестями и каким-то рабочими деталями, которые государь весьма высоко оценил. Все деловые моменты были улажены и к определённому времени все стягивались в нужную комнату, чтобы провести время вместе, как говорится, по семейному. С какой-то стороны, такие вечера были даже неплохи, но ровно до тех пор, пока не вернулась законная супруга отца. Вместе с ней на такие ужины теперь приходил и супруг Михримах, который не упускал момента поддеть или съязвить. Поэтому данное мероприятие было не совсем желанно, хоть и не так плохо, как могло бы показаться, ибо к выходкам Рустема давно стоило привыкнуть. — Во дворце не нашлось ни одного достойного человека, который бы тебя сопровождал? — Джихангир догнал сестру в коридоре, решив идти не в одиночестве, как обычно. Компания Джихан или её немногословного мужа ему нравилась, поэтому он был только рад сопроводить сестру. — Думаю, что никто бы не сравнился бы с тобой, — Джихан подыгрывает брату, отвечая той же интонацией, по доброму вплетая в слова сарказм. — Поэтому ты предпочла одиночество? Неплохо, — молодой человек усмехается, шагая рядом, — С твоим положением ты походишь на меня, только немного наоборот расположен центр тяжести. Это заставляет засмеяться, потому что такого сравнения она никак не ожидала. Джихангир шутил над собой, иронизировал своё положение, смирившись с тем, какой он. Но он был замечательным, что не могла не отметить его старшая сестра. — Ты меня рассмешил, — а она очень давно не смеялась. Периодически лились слёзы, причём без повода и никто не знал, как с этим бороться, да и стоит ли? Лекари ссылались на положение и разводили руками, когда в очередной раз начиналась какая-то депрессивная фаза. — Там мальчик или девочка? Ты ведь чувствуешь, как мать, — они шли очень неспешно, будто прогуливаясь по дворцу. Большого живота не было из-за чего не сразу было ясно, что беременность всё-таки есть. — Честно говоря, я не знаю. Даже не могу предположить, — в прошлый раз будущая мать четко ощущала, что родится сын и уже заранее к нему обращалась, как к сыну. Сейчас таких ощущений не было. — Будет здорово, если девочка, — молодой человек слабо улыбнулся, кивая в сторону живота, который вполне себе можно было скрыть, если захотеть, — Я бы очень хотел, чтобы у тебя родилась дочка. О собственной семье Джихангир никогда не думал, да и не мечтал, хоть и хотел бы. Он прекрасно понимал и принимал, что у него не будет санджака, что он не может претендовать на трон, да и семьи, как у его братьев, ему тоже не видать. Это очень больно и неприятно осознавать, но он уже не имел опустошения, которое в нем сидело. Он старался не строить иллюзий, чтобы потом не разочаровываться лишний раз, в первую очередь, в самом себе. — Ханым очень хочет сестру, — Джихан согласно кивает на слова брата, который весьма мечтательно говорил о детях. Он тоже хотел бы стать отцом, но такая роскошь ему совсем непозволительна. — И правильно делает, твоё дело эту сестру родить, — Шехзаде пропускает родственницу вперёд, когда они доходят до нужного места, какое-то время ещё беседуя с Джихан о племянниках, которых он не часто видел, но был от них в восторге. Потом уже передаёт сестру из своих рук в руки её законного мужа, не решаясь вклиниваться между ними. Все эти ужины и сборы Джихангир не любил, точно как и супруг старшей сестры, но ему не удаётся затаится где-то, ибо входит Баязид и тут же втягивает его в разговор, спешит что-то узнать и пояснить. Обстановка царит потрясающая, пока не заявляется Рустем.       По некоторым данным с корабля сошли три личности, которые отправились в Топкапы. Среди двух мужчин была всего одна женщина, поэтому Рустем был уверен, что это никто иная, как сестра повелителя. Корсар он ждал, как никогда, даже выбрал место для себя, чтобы наблюдать за взглядами своих родственников. Михримах об этом ничего не знала, поэтому просто уселась рядом с мужем, наблюдая за тем, как рассаживаются остальные. Хозяева морей должны были сесть напротив повелителя, поэтому их места все ещё пустовали. Однако вскоре явилась Хюррем-султан, потом Фатьма и Хуриджихан, а уже ровно по времени заявился сам султан и его гости, ради которых все это затеяли. — Все ведь в курсе, что с братом Хайрредина-паши прибыла его жена? — это произнеслось хорватом посреди какого-то непринуждённого диалога, причём велся он открыто между Баязидом, Джихангиром и им самим. — Намекаешь на то, что она русалка и нам всем стоит быть осторожнее? — младший из братьев не мог не пошутить, поэтому некоторые оценили его выходку, тихо посмеиваясь. — Или намекаешь, что он не настоящий пират, раз женился? — брата поддержал Баязид, стараясь уловить суть сказанного от зятя. Рустем, как известно, просто так ничего и никогда не говорил, как и не делал. Но закончить этот диалог не удаётся, потому что является глава государства, а за ним уже следуют гости: оба темно-рыжие, высокие и весьма плотного телосложения. Братья были между собой похожи и имели даже одинаковую привычку щурить глаза, когда смеялись. Первым вошёл уже всем знакомый Хайреддин-паша, который тепло улыбнулся одному из сыновей повелителя и кивнул младшей дочери, что не могло не привлечь внимание Хюррем. После вошёл его старший брат, которого никто и никогда не видел. Он был достаточно угрюм, потому что брови его почти всегда были сведены, а глаза выражали беспокойство. Хмур и напряжен, имел прямой нос, который значительно расширялся к своему завершению. Мужчина имел впалые щеки, выцветшую кожу, которая хоть и была бледная, когда-то точно была загорелая, из-за этого он бы смуглым и отличительной чертой были брови, которым могла бы позавидовать любая девушка, ибо они были очень выразительными. А ещё у него были либо сломанные, либо хорошо надломанные уши, которые мореплаватель не намеренно, но все же старался прикрыть головным убором. А после мужчин, как и ожидалось, в помещение вошла женская фигура, на которую все тут же обернулись, настолько она привлекла внимание общественности. Глаза Хюррем-султан моментально расширились, ибо она совсем не ожидала, что гостья будет именно такая. Михримах выгнула бровь в вопросе, поглядывая на мужа, который, так хлопотал над тем, что братья-корсары явились во дворец. Скользкий взгляд младшей дочери повелителя тоже прошёлся по гостье, оценивая её. Хуриджихан-султан слегка нахмурилась, бросая взгляд то на тайный предмет своего воздыхания, то на личность в дверях. Пожалуй, реакция женщин могла быть именно такой, ибо на их территорию зашли. — И что за прекрасная девушка? Как её зовут? — голос подала Фатьма, лучезарно улыбаясь гостье, которую все видели впервые. — Моя дочь, Михриниса, — сторонник Мустафы представляет всем свою дочь, которую тут же усаживают около отца. Благодаря Фатьме-султан неловкое молчание рассеивается и все хоть как-то оживляются, что-то говорят друг другу. Однако, это не спасает Рустема от провала.       Красноречивее любых слов становится взгляд Хюррем, который она бросает в Рустема и тот все понимает. Он опускает глаза и не может поверить, что его план провалился. Его очередной план потерпел крушение, как корабль в море, как бы иронично то ни звучало. Однако хотелось знать: почему с собой привезли женщину, но немного не ту. Пока вся мужская часть что-то обсуждала, законная супруга повелителя решила поинтересоваться: где же остальные женщины столь интересной семьи? — Где же Ваша жена, Хайреддин-паша? — с хитрой улыбкой Госпожа поглядывала то на одного, то на второго моряка, — Помнится, что как-то Вы сказали, что женаты на море и попутном ветре. — Абсолютная правда, Госпожа, — мореплаватель усмехается, согласно кивая, ибо так он и считал до сих пор, хотя жена у него имелась, но выбить из этого человека любовь к морю было просто невозможно. Якобы он не мог заснуть в обычной кровати, не хватало ему морского воздуха и привычного раскачивания, да и жизнь на суше невыносима для того, кто всю жизнь вдали от земли. — С тех пор, как мама покинула этот мир, море и правда, как вторая половина для отца, — в диалог вклинилась дочь адмирала. Она была точно не в него. Если только рост достался от отца, она была весьма высокая и совсем не мелкокостная, чем и вызвала изумление у всего женского окружения. При этом всё в ней было весьма гармонично: и пышные, длинные волосы, и крупные серые глаза, и всё остальное. Девушка была красивая, но красота её была весьма специфична и необычна. О матери она говорила спокойно, будто та просто вышла куда-то, а не умерла. Видимо, отошла она в мир иной очень и очень давно, раз девушка всё время была с отцом. — А что касается Вас, паша? Вы ведь теперь не обладаете таким счастьем, как холостая жизнь. Вы ведь теперь часть нашей семьи, к слову, кто не знал, — смолчать Рустем не смог, поэтому решил хотя бы так испортить кое-кому настроение, поддерживая свою тёщу. Но он не учёл главного — Арудж далеко не Хайреддин, который может отшутиться или как-то очень тактично заткнуть Рустема, которого он знает. — Повелитель оказал большую честь, сделав своим зятем, мне жаловаться не на что, — голос был настолько низкий и местами сиплый, что некоторых передёрнуло от неожиданности, поскольку этот мужчина шёл в значительном контрасте со своим же братом, — Да и не пристало такие вещи выносить на показ. И тем более обсуждать. Хорвата очень тактично, хоть и резковато осадили. Сама интонация была очень грубая и требовательная, все это оценили и от темы семьи отошли, как бы вновь её не пытались вернуть. Хотя, кроме Рустема никто и не пытался к этому вернуться.        Вечер медленно, но верно разочаровывал. Хюррем была настроена на то, что увидит заклятого врага, ей даже хотелось посмотреть в глаза той женщине, которая так стремилась её уничтожить и как у сестры султана это не вышло. Хотя больше всего хотелось посмотреть на реакцию дочери повелителя и на то, как отреагирует её муж, ибо за одним столом ему ещё не суждено было сидеть с той, кому он служил долгие годы. Но такого удовольствия её лишили. Рустем разочаровал её, а ведь такие надежды на этот вечер возлагались, а ему не удалось сделать задуманное. — Очередная пакость провалилась, Рустем, ты вновь терпишь поражение, — было ясно, что хорват очень желал задеть тему семьи совсем не для того, чтобы искренне за что-то порадоваться или из здорового интереса что-то узнать. Подобное данному человеку было чуждо. Он мог поиздеваться, задеть, но точно не взыграть духом от удач других. Хызыр прекрасно знал о том, какие отношения между кем имеются, а уж тем более ему было известно, что именитая тётя и племянница не ладят. О том, что Джихан всем сердцем ненавидит младшую сестру отца, говорил и Мустафа на похоронах Мехмета, да и периодически об этом упоминала Махидевран, когда присутствовала при диалогах. И причина была вполне себе понятна повелителю морей, потому что он знал Хатидже-султан, знал о том, как сильно к ней были привязаны и как любили. Везти в Топкапы Шах-султан — это проявить неуважение к Джихан-султан, если не оскорбить её таким выпадом. К некогда жене Лютфи-паши он никак не относился, ибо не знал её настолько хорошо, чтобы судить, но был наслышан о её надменности, которая была не совсем справедлива к мужу, как казалось мореману. Смутно он помнил эту особу и ничего хорошего или плохого сказать не мог. Но он достаточно хорошо знал младшую дочь повелителя, поэтому искренне не желал, чтобы та пересекалась с нелюбимой родственницей. Более того, женщина сама не горела желанием куда-либо ехать, поэтому вместо неё взяли Михринису. Арудж-паша с новой женой толком и не жил, ничего о ней не знал и сам поставил рамки, за которые заходить не станет ни он, ни его супруга. Поэтому каждый жил сам по себе и от разлуки не страдал, а когда Хайреддин сказал о том, что лучше женщину оставить по определённой причине, то тот только молча кивнул, ибо автоматически принимал сторону своего брата. — Пора смириться с тем, что все твои скверности обходят нас стороной, — для того, чтобы выловить мужа своей сестры в одиночестве, пришлось отправить собственного мужа проверять детей и крайне аккуратно шмыгнуть на балкон, — Сколько не пытайся, а Шах-султан сюда никто не привезёт, если только ты сам не изъявишь такое желание. Но даже если и так, то это ничего не изменит. Тебе пора смириться с тем, что в жизни моего мужа есть только одна единственная женщина, которую никто и никогда не сместит. И это я, Рустем. Ни Шах-султан, ни какие-либо подосланные тобою девицы не способны потеснить меня. Потому что я твёрдо стою на ногах. Он хотел как-то возразить, но не вышло. Вместо этого на лице появилась лишь ухмылка, которую невозможно было стереть. Все это звучало очень и очень смешно. Или же Рустему хотелось, чтобы было смешно, чтобы все это сказанное являлось не более, чем защитной реакцией или самовнушением Джихан. Было забавно, что она прознала про девушек, которых подсылал паша, причём нетрудно было догадаться, что это именно он затеял такую игру. Служанки сами по себе себя же и сдали. — Вы, наверное, тешите себя тем, что Вы мать его детей и Вам нет равных? — если вечер не испортили наличием родственницы, то никто не отменял порции ехидства от него самого, — Только задумайтесь о том, что Вы всего лишь привычка. С Вами живут, потому что Вас навязали, с Вами вынужденно начали жить, видеть каждый день. Вы удобны тем, что рядом. Но удобная — не уникальная. Слова очень неприятно проходятся по нутру. Становится противно, но сдавать позиции не хотелось. Поэтому глотая обиду, сдерживая эмоции из последних сил, Рустему усмехаются в лицо. — Ты даже удобным для своей жены стать не смог, какой толк в уникальности? — со своими собственными словами Джихан могла поспорить бы, но не дожидаясь ответа, она уходит с балкона, очень желая вообще уйти с данного вечера.        Семейный ужин становится этаким яблоком раздора, причём не только между тещей и зятем, но и, как полагалось, для определённых мужа и жены. Джихан достойно продержалась около заклятого врага, который так и норовил её утоптать. При нем она смогла сделать вид, что все его высказывания и попытки как-то задеть — бессмысленны. Но стоило перешагнуть порог своей комнаты, как былого невозмутимого вида уже не имелось. На смену пришли уже привычные слёзы, которые всеми силами пытались как-то унять. Но если во все остальные дни это были и не совсем слёзы, а перепады настроения. Очень импульсивные скачки эмоций и какие-то гормональные выпады, то сейчас всё было несколько иначе. Во-первых, с вечера как-то очень незаметно ускользнули в гордом одиночестве, воспользовавшись моментом, пока глава семьи отошёл к детям. Но около детей пробыли не очень долго, потому что диалог на балконе оказался заметным, Рустема хорошо знали, как и все его темы и манеры вести разговоры, поэтому поспешили развести две эти личности в стороны. Хорват умело подбирал выражения, а уж тем более в беседах с Джихан, которая в ехидстве и сарказме не уступит и не промолчит, славились всем самым дурным. Большим разочарованием для Мерджана было не то, что жена слишком тихо ушла с семейного вечера, а то, что не пожелала его больше видеть. Они как-то странно разминулись в коридоре, следуя разными путями. Она отправилась к себе, а он от неё, но пара так нигде и не пересекалась. Он все ещё не любил все эти семейные посиделки, но был вынужден присутствовать, а тем более в такое неспокойное время, как сейчас. Джихан славилась своими эмоциями, которыми иной раз она не умела управлять, но то, что с ней происходило сейчас — это было что-то с чем-то. Уже видимое положение, которое скрыть более свободными платьями не стремились, было все больше и больше плаксивым. Слёзы лились без повода и с поводом, а желания иной раз ставили в тупик или граничили с фантастикой. И хорошо, если это какие-нибудь персики в три ночи или вода с солью на завтрак, больше беспокоило то, что разрыдаться могли из-за какой-нибудь фразы, которая в обычное время была не очень важной, её даже иной раз не замечали. Приходилось вновь как-то изощряться и подбирать слова, потому что пару раз молчание расценили, как безразличие. Сейчас было ясно, что сработали слова стервятника Рустема. Но раньше не было того, чтобы Джихан не хотела его видеть. Даже, если и не хотела, то двери не запирала, муж все равно входил и говорил с ней. Оставить все, как есть можно было, но при этом не хотелось, чтобы слёзы переросли во что-то истеричное и это серьезно отразилось на ребёнке. Однако к несколько растерянному главе семейства вышла Ханна, аккуратно прикрывая дверь. Ей эта ситуация тоже не нравилась, поэтому очень хотелось успокоить не только Джихан-султан, но и её законного супруга. — Рустем-паша в очередной раз наговорил много гадких вещей. Не будет и секретом с кем это связано. Вы ведь знаете, что и до этого Госпожа остро реагировала на подобную тему, а теперь, — служанка замолчала, стараясь подобрать слова. К Мерджану она хорошо относилась, хоть никогда и не была с ним близка или очень хорошо знакома. Ей хватало того, что она наблюдала, — Вам стоит пойти к себе и на сегодня оставить все, как есть. Завтра она отойдёт и не вспомнит ни о чем. — Что он ей сказал? — пожалуй, это было единственное, что не позволяло оставить все, как есть. Каждый раз было что-то новое. И каждый раз Рустем превосходил сам себя, ни разу не повторяясь в своих изречениях. Он колол очень больно в самое уязвимое место, не жалея человека. Презрение распространялось на всех, за редким исключением некоторых единиц, куда не входила семья младшей дочери повелителя. Поэтому все, что передаёт Ханна, ничего нового в себе не несёт. На все сказанное только тяжело выдыхают, потирая переносицу. На самом деле, это задевает, потому что удобства ради не идут против природы и не стремятся вырастить цветы, которых нет в природе.        Годами ранее, когда из всех детей была только Ханым, а отношения были в состоянии тотального безразличия, вся любовь и забота с обеих сторон уходила к ребёнку. Неизвестно как все складывалось, если бы одним вечером Джихан не рассказала о том, что весьма давно коробит. Некогда родитель обещал вывести сорт голубых роз, которые предназначались бы для матери. Но жизнь его завертела, а дела закрутили и про своё обещание благополучно забыли. Никаких голубых роз ни мать, ни дочь не увидели. Сначала государю искали оправдания, по типу тех, что он занят, у него очень важные дела и они не терпят отлагательств, но позднее, когда прошёл ни год и не два, то вместо надежды пришло разочарование. Отец отошёл от смерти, зажил своей жизнью, в которой главной теперь была Хюррем, и более не печалился. О цветах он благополучно забыл, будто не было ни вопиющего случая, ни смерти, ни чего-либо ещё. Обида переросла в разочарование, которое образовало в душе пустоту. Разочарование идёт под руку с доверием, которое способно рухнуть на землю, если руки разъединить. Розы голубого цвета получали из того, что красили белые вручную: пять, пятьсот или пять тысяч штук, хотелось сделать то, чего уже никогда не сделает отец, однако нужны ли покойнику цветы? Да ещё и в таких количествах. Но безутешный ребёнок не унимался, заставлял слуг выкрашивать белые цветы, лишая их природного запаха. Но прошло время, рассказ забылся, а отношения застыли в одном положении, как внезапно и резко одно утро изменило всё и сразу. Каким-то чудом цветы, которых в природе быть не должно, появились с подачи мужа. Ему хотелось, чтобы такая важная вещь, как обещание, было выполнено. Потому что он сам всегда их выполнял, а если понимал, что не сможет справиться с тем, что на него возложили, то никогда не берётся обещать. Очевиднее всего, чтобы не разочаровать и не огорчить. Над цветами работали, их обрабатывали, скрещивали и выращивали, пыхтели и сопели, а результат не заставил себя ждать. Это не были кричаще синие или лазурно-голубые цветы, глупо даже предполагать, что такие когда-то появятся. Цветы данной розы вырастили крупные, махровые и красивой бокаловидной формы, кусты формировались прямостоячие и приличной высоты. А ещё данная роза цветет очень долго, до самых заморозков, по словам того, кто этот шедевр вырастил. Цвет не был ярким и отходил от лилового в какое-то напоминание о том, что есть голубой оттенок, в тени голубизна проявлялась чётче и ярче, что приводило, естественно, в восторг. С учетом того, что тяга к цветам и прекрасному у младшей дочери султана была очень и очень сильная, то к совместной работе садовника и флоры отнеслись, как к какому-то невероятно дорогому сокровищу, потому что для Джихан — это и было сокровище, которое себе и вообразить было невозможно. Именно с того самого момента началась оттепель, которая переросла в тёплое время года, которое и оставалось на протяжении весьма и весьма долгого времени. Голубые цветы были этаким символом данной семьи, которая постепенно стала и правда семьей со всеми устоями и порядками. Розы оберегались и хранились, их высадили на могиле покойной матери и посадили в саду дворца на ипподроме, а остальные кусты принялись развивать в любимой части сада. И это было не единственное на что пошли ради того, что шли ради своевольной девицы, которая имела непростой характер. Одной внешностью тут было не откупиться, милое личико не покрывало всё то, что творил совсем не ангельский характер. Поэтому в очередной раз сей выпад не знали, как расценить. С одной стороны, как заверяла приближённая — всё это не более, чем стандартное изменение, которое присуще всем, кто ждёт ребёнка. Но рассмотреть, с другого угла, это не шло в сознание, потому что по привычке (или из-за неё) не идёт наперекор судьбе и законам природы, не пытаются вырастить цветы, которых в природе нет и уж точно не ломают самого себя, чтобы начать жить новой жизнью.        Отношения между людьми выстраиваются таким образом, что неизбежны не только радости и счастливые моменты, но достаточно и обид, и горечи, и разочарования. Джихангир с самого детства понимал, что он такое маленькое и горбатое разочарование, которое не будет участвовать в походах, не получит свой санджак и будет всегда в Топкапы. Это удалось принять, потому что это необходимо было сделать, чтобы научиться жить в том положении, какое уготовила судьба. Единственное, что его начало с недавних пор волновать — это Хуриджихан. Она ему нравилась, причём не только внешне, с ней было легко и интересно, поскольку были общие интересы. Девушка была не только хороша собой, но и прекрасно образована, разбиралась в литературе и с большим удовольствием читала стихи, которые Джихангир ей показывал. Это были его стихи и некоторые даже о ней, но липовое имя, якобы какого-то малоизвестного поэта, не позволяло понять, что это намёк на очень сильную симпатию. Хуриджихан-султан в своём двоюродном брате только брата и видела. Друга, товарища, чудесного собеседника. Сердце всецело были готовы отдать его старшему брату. Молодые люди очень часто проводили время втроём, им было интересно друг с другом, но дочь Хатидже-султан всё-таки искала моменты, чтобы остаться один на один со своими тайным обожателем. И тут ей как-то неосознанно помогла двоюродная сестра, которая все чаще выходила на прогулку с Джихангиром, уводя его прочь от дворца. Так как-то повелось, что они часто прогуливались в обед, когда сопровождение Джихан училось, спало и работало. С этим братом ей было очень комфортно, хоть он и ребёнок Хюррем, Джихангир стал весьма близким для Джихан, конечно, не как Мустафа, но все же. Он был другим, но это было очень хорошо, ибо этот человек всегда был в Топкапы, под боком. — Рустем завидует вам, думаю, ты и сама это понимаешь, — молодой человек произносит это спокойно, ибо это был факт. Муж старшей сестры и правда ведь завидует, что все сложилось не в его пользу. Инцидент после семейного застолья не сразу замялся. Были и слёзы, и истерика, и много чего ещё, но слова хорвата опровергли. Это вышло не сразу, но результат был. Хоть и цена ему была размером с опрокинутый стол и три разбитые вазы. — Он не просто завидует. Он ненавидит нас, Джихангир, — вряд ли это было новостью, потому что все и так прекрасно знали, кто есть кто и за кого он борется. Младший из детей правящего монарха был далёк от дворцовых интриг, он не влезал в то, что его не касалось. Но всегда старался защитить Мустафу, опровергал слухи и сплетни о нём. Он считал именно его самым достойным, охотно верил, что именно он займёт место отца. Именно поэтому с Джихан они быстро нашли общий язык на фоне восхищения старшим братом. Рустем определенно завидовал, ибо когда-то его семейная жизнь был в разы лучше, теперь две пары будто поменялись местами и это не могло не нервировать.       Все эти милые беседы в саду, постоянное беспокойство того же повелителя и некоторая печаль в глазах Михримах заставляли скрипеть зубами. Госпожа Луны и Солнца тоже хотела бы ещё раз испытать счастье и стать матерью. Но от близких контактов с мужем она воздерживалась, всё ещё тая на него злость за его выходки. Она не успела отойти от покушения на Мустафу, как ей стало известно, что Рустем опять хотел насолить сестре, причём прекрасно зная и наблюдая её нестабильное положение. Даже, если бы они и враждовали, то у Михримах хватило бы совести на девять месяцев эту вражду прекратить. Но её супруг столь высокими моральными принципами не обладал, поэтому делал все, что мог, дабы посеять раздор. Это уловила и Фатьма-султан, которая насмехалась над непутевым зятем и посоветовала следить за своей семьей и не забывать, что Рустем такой же зять, как и Мерджан. Не выше и не ниже. — На что это Вы намекаете? — хорват сощурился, наблюдая за тем, как переливаются зелёные камни в серьгах сестры султана, тем самым слепя его — На то, что в тихом омуте черти водятся. И чем тише омут, тем непредсказуемее черти, — женщина улыбнулась, слегка качая головой, — Упаси аллах, чтобы что-то случилось с Джихан или её детьми. Ты будешь первый, кто за это ответит. Он не совсем ожидал, что услышит такое от Фатьмы. Она представлялась дамой праздного образа жизни, некоторой дурочкой, которой только сладости подавай, да камни поярче. Однако эти слова хорват принимает, понимая, что не так уж проста эта Госпожа-праздник. Но отступать от своего плана он не желал и не собирался, поэтому выгадывал время и место, никому не распространяясь о своём новом проекте. Ему нужно было вернуть расположение Хюррем-султан, которая очень резко и прямо дала ему понять, что он разочаровал её. Он не смог избавиться от Мустафы, не смог рассорить Джихан с мужем, а чего хуже — все их недруги остались только в плюсе и выигрыше. Султанша настолько была увлечена тем, что приедет родственница-разлучница, что позабыла о том, что к повелителю отправляли девушек, а одна, возможно, даже беременна, а все из-за Рустема и его гарантий, которые не сбылись. Теперь нужно было наверстывать упущенное, но за несколько дней абсолютно не справиться, а чем раньше найти ту, которая забеременела, тем лучше, чтобы избавиться от ребёнка. И, скорее всего, от матери тоже. Масла в огонь подливал ещё и сон, который приснился буквально после семейного ужина. Якобы в покоях падишаха детская кроватка и там ребёнок, но как позже выясняется совсем не от Хюррем, а от девушки, которая стоит на балконе. Её лица совсем не видно, трудно понять, кто это, но к ней подходит повелитель, а вот уже законной супруге до них не дойти, двери закрываются и она остаётся одна, за бортом столь прекрасной жизни. Этот кошмар донимал несколько ночей и, как видно, совсем не зря.        С учётом того, что дурной сон не позволял выспаться, женщина ходила сама не своя. К повелителю будто специально отправили ещё одну девушку, чтобы запутать Хюррем. Но облегчение наступило, когда из двух кандидаток одна оказалась та, которой якобы помогла сама Хасеки. Валерия, которую нарекли Назенин, не могла забеременеть, это Госпожа понимала, поэтому по её приказу Сюмбюль избавился от некоторой Клары или Лары, которая побывала у падишаха всего раз и, вроде как, уже была в положении. Так это или нет — никто наверняка не знал, но предположения витали вместе со слухами. От другой девушки благополучно избавились, но об этом моментально стало известно главе гарема, которая возмутилась такому поступку. — Как можно было это сделать?! — этот случай был не просто ужасен, он просто не укладывался в голове, — Где была охрана? Слуги? Где?! — Девушку ведь отводит и приводит Сюмбюль-ага. Думаю, что это его работа, — у Ханны на этот счёт не было сомнений, она хоть и старалась держать со всеми дистанцию и уважительное отношение, но к некоторым личностям питала негатив, который скрывала под маской безразличия. Свою версию она изложила внятно и вполне понятно, опираясь на те факты, которые не нуждались в подтверждении. И то, что служанка изложила, было очень похоже на правду. Но все это был план Фатьмы-султан, который сработал, как надо, ибо к повелителю и правда заходила ещё одна девушка, которую и убрали слуги Хюррем. Но беременной она точно не была, все силы были брошены на Назенин, которая больше приглянулась государю. Было очень глупо полагать, что Хюррем-султан будет и правда помогать наложнице, которая отправилась к её мужу. Женщина просто желает руководить всем, чтобы, упаси господь, что-то пошло не так и она успела бы предотвратить недоразумение. И у Госпожи это вышло, от Лары (или всё-таки Клары?) избавились, задышали спокойно, но в коридоре тут же наткнулись на главу гарема, которая была в весьма бойком расположении духа, в отличие от последней встречи. — Кем Вы себя вообразили? Что это за дерзость, которую Вы себе позволили? — умолчать о том, что сотворила жена повелителя, было невозможно. Исчезнуть девушка не могла, она ведь просто не вернулась к себе в комнату ни утром, ни днём. — Дерзость себе только что позволила ты. Я перед тобой отчитываться не обязана, — претензия в лоб не была оценена по достоинству и требовательный тон совсем не пришёлся по вкусу, — То, что ты владеешь гаремом, совсем не значит, что ты можешь мной управлять, что-то требовать. — А Вы, значит, можете управлять человеческими жизнями? — Хюррем безусловно коробило то, что гарем не её и то, что младшая дочь султана столь вольна, а ещё имеет какие-то особенные привилегии, — Если кто-то и может распоряжаться жизнями, то это я. Между двумя султаншами очень видимо заискрили молнии, что окружению стало не по себе. Одному богу известно, что ещё выкинет младшая и как отреагирует старшая из Госпожей. — Я глава гарема. Я здесь власть и мое слово закон. Интересы династии представляет Валиде, чьи обязанности на мне. И только султанша по рождению способна все эти интересы правильно представлять и выражать, — Хюррем давно никто не говорил таких вещей. С момента её возвращения никто не заикался о том, чтобы напомнить Хюррем-султан о её происхождении и прошлом. И это очень сильно ударило по ней на фоне всего, что происходило. Джихан спасало только её же положение, которое не позволило Хасеки дотронуться до неё, а ведь очень хотелось схватить за горло и сдавить. — Запомни раз и навсегда: ты хоть и глава гарема, но в этом дворце без моего ведома никто и вздоха не сделает. То, что ты получила обязанности Валиде, из тебя её не делают и никогда не сделают, — надменность девицы просто выводила из себя, поэтому все сказанное ей просто выплюнули в лицо, обходя стороной. Авторитет Хюррем-султан был подорван тем, что её не вернули в былой статус главы гарема. Она этого очень ждала, планировала все, как и прежде контролировать, но все оказалось куда сложнее, чем ожидалось. Поэтому нужно было как-то нейтрализовать заносчивую особу, которая даже в своём положении умудрялась съязвить и нахамить при удобном случае и первой же возможности.        Фатьма-султан очень доходчиво дала понять назойливому зятю, что не позволит ему лезть в чужие жизни и наводить там свои порядки. То, что на следующий же день после ужина, уже знакомая пара не вышла вместе гулять, ни о чем таком и не говорило, если бы к главе гарема лично не зашли и не увидели красные глаза. Родственница принялась отчитывать племянницу, что та совершенно не думает о ребёнке, хотя этот же ребёнок мать и склонял до слез. О причине всех этих истерик можно было догадаться, однако подтверждение получили ещё и от Хуриджихан, которая будучи ребёнком припоминала, что какие-то движения были в сторону тогда ещё слуги тети, были ссоры с дочерью Бейхан и некоторая ревность, что во дворце на ипподроме проводили довольно много времени. Фатьму это позабавило. С одной стороны, она верила в то, что Мерджан не от большой преданности около сестры, что очень даже логично. Но, с другой стороны, она несколько восхитилась тем, как у племянницы удалось женить на себе того, кто никогда бы сам не женился. В этом действии она видела себя, ибо тоже привыкла получать то, что хочет, особенно, если это касалось мужчин. Дочь покойной наложницы из Греции этим очень понравилась султанше, поскольку отвоевала себе неслыханное право — выйти замуж за того, кого выберет сама. И, хотя данное право было получено очень сомнительным путём, о котором неоднократно родственнице говорили, она будто ничего не слышала и продолжала стоять на своём. В общем-то не столько это напрягало, сколько просто не хотелось никого видеть. Но к вечеру настроение сменилось, а с учётом того, что никто не заходил, к себе нужно было привлечь внимание. Его и привлекли, пользуясь своим положением, которое было очень беспокойным, а стоило в определенную комнату позвать лекаря, как к кровати будущей мамаши стянулись все родственники, с мужем и отцом во главе. На этом этапе скандал больше не имел никакого смысла, о нём даже не заикались. Идиллия вновь вернулась в сие семейство, что не могло радовать злопыхателей. Хюррем-султан всеми силами пыталась влезть в жизнь к Ханым, желая её перетащить на свою сторону. — У них ведь будет ещё один ребёнок, причём свой, — ей не давало покоя, что девочку не забирали, а оставляли с приёмной семьей, в которой, по мнению Хюррем, ребёнку места не было, — Она намеренно её держит около себя, хочет настроить против меня. Это напоминало то же, что и несколько лет ранее, когда Хюррем делала аналогичные вещи со своей дочерью. Только это она называла воспитанием, а не промывкой мозгов. — Повелитель не желает портить девочке жизнь, она ведь так привыкла к тому, как живет, — Сюмбюль понимал недовольство своей несравненной Госпожи, но при этом понимал, что Ханым будет очень тяжело и больно, если ей скажут, что мама и папа — это не совсем те люди, которых она считает родителями. Это определенно будет очень сильным потрясением для неё. — Ей и так испортили жизнь тем, что отдали этой змее! — слова приближенного очень и очень разозлили, поэтому султанша недовольно сверкнула глазами и отвернулась, не желая больше видеть слугу. Её выбешивало то, что кто-то считал, что Джихан совсем не так плоха в роли матери, что она может быть лучшим наставником, чем всесильная Хасеки. Поэтому не желала ничего слушать и при любом удобном случае старалась высказаться о том, что Ханым-султан стоит забрать к себе. Но пока все это было безуспешно.       Успеха не было и в её войне с наследниками от других женщин. Не удавалось подойти ни к одному, ни к другому. Но Мустафа не сидел сложа руки, не ждал, что ему снова прилетит стрела или что похлеще. Ему нужен был кто-то, кто смог вести игру против Хюррем в Топкапы. Рисковать Джихан он не мог и никогда бы не стал, потому что слишком дорожил сестрой. Роль тут сыграла и мать, которая посоветовала обратиться к тете, которая может оказать помощь в этой войне, тем более, что у них всегда были весьма тёплые отношения. Мустафа появился на свет и принёс много радости, но радоваться только этому было опасно, ибо рождённые ранее сыновья умерли во младенчестве, их погубила оспа, которая не жалела никого. Мустафа смог вырасти здоровым и крепким, чем радовал все своё окружение. У Фатьмы-султан своих детей не было, поэтому она нянчила маленького Шехзаде, на которого возлагали большие надежды. Она старалась приезжать в Манису как можно чаще, потому что в племяннике души не чаяла, обожала и очень любила. — Фатьма-султан обязательно поможет тебе, — Махидевран-султан прекрасно помнила отношение султанши к сыну. Более того, сотрудничество с ней шло на руку, ибо глава гарема временно была вне борьбы против Хюррем. И её тоже стоило как-то защитить от выпадов жены повелителя. — Я тоже думаю, что лучше обратиться к ней, — он согласно кивает, слабо улыбаясь матери, которая была обеспокоена тем, что в их доме предатель и сын никак не спешит его убрать, напротив, оставил его, продолжая поощрять его службу и делать вид, что ничего не случилось. Это не нравилось ни жене, ни матери, но им было велено молчать и не портить то, что имеется. И им ничего не оставалось, кроме как изредка переговариваться между собой каким-нибудь поздним вечером. Распространено было и в Топкапы, что после захода солнца, усаживаются, но чаще всё-таки укладываются, по обе стороны от матери и начинают читать. Ханым пытались приучить к учебе шутя и играючи, чтобы ребёнок хоть как-то впитывал знания. Одним из приемов стало то, что читает она не столько маме, сколько Мураду и выпрошенной сестре, которая все слышит и беспокойно пинается. — Я больше не хочу, — ребёнок морщит нос, безрадостно смотря в книгу, — Она мне не нравится. Ни мне, ни Мураду. Насчёт Мурада можно было поспорить, ибо он улёгся поверх живота и что-то выводил на халате матери. Ему, в принципе, было не до того о чем читает сестра, когда он пытался по толчкам определить, кто находится внутри. — Не правда, ему очень нравится, раз он так тихо лежит, — Ханым много чего не нравилось в учебе, что для Джихан-султан стало очень большой проблемой. Она никак не ожидала, что дочери будет настолько неинтересна учеба. Одни вещи ей были давно известны и хотелось идти вперёд, а другие ей знать и вовсе не хотелось. Девочка на все отвлекалась и при первой же возможности старалась убежать от учителей. Поэтому старались внедрить те книги, которые будут нравиться и считать принимались не просто цифры, а какие-то цветочки или жучков. И это имело хоть какой успех, однако с домашними заданиями в виде чтения и редких письменных правил, пыхтели долго, потому что за всем наблюдала мать, которой трудно было перечить.        Образование и школа оказались не таким уж интересным и веселым делом, как казалось маленькой Госпоже на первый взгляд. Родительница контролировала её от и до, не позволяя расслабляться. Если с заданиями по арифметике или чтению все было ещё более менее понятно, то иностранные языки казались некоторой тьмой. И что хуже — все эти языки знала матушка и тут не смухлюешь. Особенно плохо давался германский, который совсем непонятно зачем был прописан ребёнку. Но были и плюсы, ибо у Ханым была практика в языках, мать периодически могла переключиться на странный европейский язык или итальянский, когда они о чем-то говорили или пили чай, Ханым-султан вынужденно начинала вспоминать, что должна ответить, перебирая весь свой бардак в маленькой голове, после чего старалась правильно ответить, чтобы увидеть одобрительную улыбку матери. Какой-то прогресс, конечно, был и каждая хорошая оценка или похвала несла за собой какой-нибудь подарок, но учеба всё-таки не была чем-то простым для светловолосого ангела, который предпочитал носиться по саду. Но и там раздолья не было, а все из-за вернувшейся жены дедушки, которая выходила из ниоткуда и с ней приходилось здороваться и иногда общаться, но у Ханым была прекрасная отмазка — учеба. Она ссылалась на огромные домашние задания и пулей летела к матери, не очень желая находиться в чужом обществе. Ей было привычнее около родительницы и брата, чем рядом с посторонней женщиной, которая не притягивала её абсолютно никак и ни чем. И вообще-то мало кого тянуло к этой султанше, династия предпочитала быть с династией, а Хюррем оставалась со своими сторонниками.       Амасья в темное время суток была не так радушна, как при свете дня, но это нисколько не печалило. Фатьма-султан прибыла не для того, чтобы гулять по окрестностям и радоваться солнцу. Ей хватало того, что горят огни факелов и она видит лицо своего собеседника. — Сколько себя помню: я всегда мечтала увидеть Амасью, но попасть сюда таким образом, — для Фатьмы-султан данная авантюра не была чем-то криминальным, хоть она и предусмотрела все нюансы, чтобы попасть в данное место незамеченной. Мустафа лишь тепло улыбается своей тете, крепко обнимая её, ибо он скучал по этой озорной и никогда не унывающей особе. — Я бы хотел принять Вас с почестями, Госпожа, — он искренне сожалел, что вынужден встречать дорогую родственницу вот так: среди старых домов и пустующих лавок, в простой одежде местного жителя, чего не достойна султанша по рождению, которая вынуждена была так же одеться простолюдинкой. — Скоро эти дни придут, Мустафа, — женщина спешит утешить племянника, поскольку сама оделась скромнее и не желала навлечь лишнее внимание, что ей совсем не свойственно. Тем более, что ехала она сюда точно не ради чего-то простого, — Я слушаю тебя, зачем ты позвал меня? На мгновение Шехзаде притих, внимательно оглядывая родственницу. Мысленно он взвешивал: стоит ли впутывать и её в это? Участь всех его тётушек не завидна и не хотелось бы гасить это солнце по имени Фатьма-султан. Но выбора у него не было: либо она, либо Джихан. И из двух султанш он выбрал ту, у которой нет слабых мест в виде детей. — Хюррем-султан по всему государству пустила свои щупальце. Настало время положить этому конец, — он произносит это как никогда твёрдо и решительно, вспоминая сколько горя ему принесла эта рыжая женщина, которая попила немало крови и у матери, и у сестры, и у него самого, — Первым будет Рустем-паша, от него надо избавиться. Но самая главная наша цель — Хюррем-султан. Нужно покончить с ее властью при дворе. А с этим лишь одна женщина справится. Он намеренно добавляет эту фразу, чтобы возвысить тетку. Безусловно, с этим бы справилась и младшая сестра, но Мустафа не мог рисковать. У Джихан семья и муж, в конце концов, она беременна и он меньше всего желал, чтобы с его будущим племянником или племянницей что-то случилось бы. Ему хватило смертей беременных женщин и сестру он старательно ограждал от интриг и прочего. Фатьма-султан должна была справиться не хуже, тем более, что определенное влияние имела, хоть и не такое внушительное, как племянница, но тем не менее. — Позволь, я угадаю, Ты говоришь обо мне, — женщина довольно улыбнулась. Ей было приятно, что племянник её так высоко ценил, что он её помнил и обратился за помощью. Это, с какой-то стороны, повышало самооценку, ведь в Топкапы была Джихан-султан со своей неограниченной властью, но наследник выбрал именно тетю. Она, конечно же, согласилась и приняла просьбу. Ей было очень важно не разочаровать Мустафу, помочь ему всеми силами. И пока что она с этим справлялась. Ни одни план Рустема не сработал, а ему самому дали очень четко понять, что лучше не лезть к племянникам. Конечно, хорват и не сильно испугался, но напрягся.       Оставить все, как есть паша тоже не мог. Он активно рыл яму для действующего Великого визиря, активно что-то разворачивал против Хюсрева-паши, имел наглость как-то подкопаться к Мерджану и что-то вякнуть в сторону янычар. Но все это было лишь для того, чтобы потешить самого себя, более масштабный план был впереди. В ночь, когда Фатьма должна была вернуться из Амасьи, во дворце все носились из стороны в сторону, ибо ложные схватки оказались не ложными. Когда Афифе-хатун бережно утирала пот со лба, приговаривая, что во второй раз будет попроще, у Джихан были огромные сомнения, что с данным ребёнком будет вообще просто. С первых дней и до последнего своего момента, беременность была тяжелой и совсем не радостной. С Мурадом было проще, а тут все шло наперекосяк. Теперь ей было с чем сравнить и лучше бы этого сравнения, наверное, и не было, но тогда и не было прекрасного голубоглазого ребёнка, который заходился ревом, пока его не дали матери. — Девочка, Госпожа, посмотрите какая хорошенькая, — кормилица отца улыбалась, глядя на очень и очень маленькую девочку, которая всё-таки появилась на свет очень ранним утром. Она донимала мать всю ночь и только к половине шестого утра соизволила покинуть своё временное место пребывания. — Очень чудно, — сил не было никаких и ребёнка прижимали к груди из своих последних резервов. Она была и правда очень маленькая и какая-то кукольная. Отпускать её не хотелось, но пришлось, ибо руки просто не держали. Со всем остальным пришлось немного повременить, ибо роды прошли, мягко говоря, не очень и со всеми прочими ритуалами пришлось подождать. Все были счастливы, однако всего один человек не очень верил в то, что родилась девочка. И ведь ничего дурного в этом не было, более того, ни один из родителей до последнего не озвучивал своих предположений касательно того, кто будет, но многие из окружения считали, что будет девочка. В первую очередь Ханым хотела сестру и была очень рада её появлению. Гюльфем, Джихангир и Хуриджихан тоже склонялись к тому, что родится прекрасная и очень милая девочка. Так оно и вышло.        Мурад спорил с сестрой на протяжении всех девяти месяцев. Он верил, что родится брат, с которым ему будет интересно играть, которого он будет чему-то учить. Нужен был ещё один мальчик, которого будут воспитывать точно так же, как и самого Мурада. Но ни свет, ни заря появилась сестра. Часть имени ей дал дед, а другую часть Джихангир. — Это твоя сестра, — мать была белее мела, явно уставшая, но вполне себе неплохо держалась. Мурада гладят по голове, показывая крошечную сестру, которая спит, наверное, раз умолкла. — Как её зовут? — он изучает это новое и ещё опухшее лицо своими карими глазами, совсем не понимая: как так вышло? Почему все произошло так, как захотела Ханым? Ведь он раньше неё захотел брата, но принесли такую маленькую сестру. С ней ведь даже не поиграешь. — Гевхерхан Мелике. Твоя младшая сестренка, — Мурада целуют в висок, но это никак не помогает, он без энтузиазма смотрит на крошечное создание, понимая, что это будет ещё одна сестра, с которой особо не побегаешь, потому что она в платье, меча у неё не будет, да и вообще… это ведь девочка. Младшая сестра. Это Ханым будет хорошо, а ему? Какой ему толк с ещё одной девочки? — Славно, — от матери отходят, возвращаясь обратно к Гюльфем, тем самым освобождая место для Ханым, которая была полна энтузиазма и желания скорее увидеть свою младшую сестру, которую она так ждала и ни на минуту не сомневалась, что будет именно сестра. Состояние детей было очень контрастным. У Мурада был более закрытый характер, он не был столь эмоциональным и открытым, как его старшая сестра. Многие отмечали, что тот характер, который закладывается в данном ребёнке — это совсем не мать. Мальчишка вобрал от себя довольно много от отца и своего именитого дяди. Он не терпел несправедливости и лжи, говорил все честно, по делу. Он был ребёнком, но не было в нем того огонька, что имела его матушка, поэтому на все реагировал вполне себе ровно. Но, как выразилась Фатьма-султан, в тихом омуте черти водятся. Никто не исключал, что с возрастом эти черти где-то да проявятся. Однако не заметить того, что что-то не так, было невозможно, поэтому пока жена с дочками возились в своей компании, совместно с Гюльфем и Афифе, Мерджан отводит в сторону сына, чтобы узнать: что же произошло? На пустом месте он не мог так потухнуть.       Разочарования не смертельны, но неприятны. Они гадки взрослым, а что уж говорить о детях. Никому неприятно, когда его надежды и мечты плашмя падают о землю, разбиваются о бетонное покрытие реальности, не имея шансов ни на что. Остаётся лишь трафарет и ты смотришь на него и расстраиваешься, ведь не смог дать жизнь этой своей иллюзии. Мурад хотел брата. Искренне и честно. Но он не знал, что его нужно просить у аистов, это позднее ему рассказала сестра, когда в гареме был праздник и они остались с целым столом сладостей. Тут во всех подробностях расписали то, как нужно письмо писать, как аисты долго летят и читают письма и, что немаловажно, как выбирают детей, они ведь должны сразу знать где и чей ребёнок, чтобы не принести чужого. Об этом слушали, раскрыв рот, поражаясь, как все устроено. Мурад не успел написать письмо, ибо не умел, а потом вспомнил, что он и аистов-то никогда не видел. Когда на следующий день он подошёл с вопросами к Ханым, то она сказала, что письмо уже написала и им должны принести замечательную младшую сестру. И тут внук падишаха был готов отдать все, что угодно, лишь бы этот чертов аист что-то перепутал и принёс не сестру, а брата. Чтобы его услышали, потому что он раньше подумал о ещё одном ребёнке в их семье. Но жизнь его очень крупно разочаровала, ибо вместо мальчика появилась девочка, бесспорно она очень милая и хорошенькая, только пока этого не очень видно, наверняка, она будет чудесной и замечательной, но с ней ведь не поиграешь в то, что играют мальчики, не побегаешь по саду, изображая засаду. В общем, сестре, конечно, рады, но сестра далеко не брат и в этом главная печаль, которую старается донести отцу. Мурад рад, что появилась Мелике, он будет её и любить, и защищать, но это ведь девочка, которая будет в платьях гулять с мамой по саду, ей не будут интересны его игры, а с кем же внуку повелителя драться на мечах и учить держать саблю? Ну, точно не ту крошечную девочку, которая с трудом глаза открывает, не говоря о чем-то другом. И вся эта исповедь в углу комнаты заставляет только слабо улыбнуться, обнимая ребёнка. — Пусть это будет самое большое разочарование в твоей жизни, — Мурад никогда не был так красноречив, как сейчас, было очень заметно, что данная ситуация его задела, но ему тут же говорят о том, что дело далеко не в письмах и аисты сами решают кого принести, поэтому дело не в том, кого просила Ханым, тут воля случая. Судьба решила, что им необходима сестра. — Но в другой раз будет брат? — ребёнок смотрит с надеждой в глазах, не хочется его разочаровать и сказать, что совсем не факт. Причём не факт, что кто-то может вообще быть, ибо лекарь ставил под сомнения рождение ещё детей, ибо Мелике весьма неплохо пошатнула здоровье матери. Так же и не факт, что родится мальчик, всё-таки этого никто не может знать наверняка. — Мы подумаем над тем, чтобы у тебя появился брат, — давать обещания, которые нельзя выполнить с точностью в сто процентов, Марджан никогда не давал, поэтому очень мягко старается донести до сына, что постарается, но не обещает. Ребёнка тут же обнимают, однако становится несколько не по себе, когда возникает ощущение, что у Мурада температура. Причём весьма высокая и очень ощутимая. Что-то он припоминал, как жаловались на головную боль, причём еще за дверью, когда к родительнице не пускали. Ханна дала ему какой-то отвар, но он не очень помог, через какое-то время вновь пожаловались на голову, но уже разрешили зайти к маме. Мурад постоянно прижимался головой к Гюльфем, опирался о неё, тяжко вздыхал и только сейчас до его отца дошло, что ребёнок был не столько не рад сестре, сколько его донимала температура. Далеко лекарь и его ассистентки не ушли, поэтому их тут же позвали, чтобы осмотреть больного. Ничего криминального в симптомах никто из окружения не видел, Гюльфем высказала предположение, что мальчик просто простудился, выбегая после сна на балкон. Однако лекарша слегка побледнела, когда прикинула в голове диагноз. — У него оспа, — произносится это очень тихо, когда от ребёнка немного отходят, чтобы позвать тех, кто с оспой работает, причём с самого утра. — Откуда у него оспа? — Афифе-хатун нахмурилась, пренебрежительно глядя на врачевательницу, поскольку во дворце ещё вчера никто не болел, откуда ж ребёнок мог её подхватить. И тут же лекарша рассказывает, что утром две девушки были найдены мертвыми, причём одна из них недавно начала служить у Хюррем-султан, а вторая какая-то девушка из гарема, обе были заражены. И это уже воспринимается, как кастрюля кипятка на голову всем и сразу.       Мураду поставили оспу. Это, как смертный приговор, который ему огласили перед матерью и новорожденной сестрой, около которых он просто постоял и подышал на них. Ребёнка тут же изъяли и уволокли в изоляцию, хотя он едва ли что-то понимал, ибо температура перешла в лихорадочное состояние. И тут была очередная дилемма, которая возникла внутри главы семьи: за кого больше переживать и куда бежать, когда у тебя инфицированный маленький сын и только что родившая жена? С трезвым умом расставаться не хотелось, особенно, когда запричитала Гюльфем, ужасаясь тому, что произошло. — Бедный наш мальчик, совсем крохотный, — проклятье её ребёнка перешло на другого, а все из-за имени, как считала женщина. Ей было горько от осознания, что и этот Мурад, который стал ей родным внуком, может уйти из жизни. — Он ведь выздоровеет? — Ханым не сильно понимала, что же такого смертельного, но без брата было уже скучно, а ведь его не было всего лишь несколько часов. И, если одна часть семьи причитала и бегала к комнате, где заперли ребёнка, то другая, откровенно говоря, ликовала. Рустем очень грамотно провернул свой план, от души насолил, если не пересолил, радостно шагая к Хюррем-султан, которая всерьёз посчитала, что оспа во дворце, а ей только этого не хватало. — Повелитель, гарем давно уже не тут. Одна из Ваших фавориток была убита, поскольку между наложницами произошла драка, — он все очень грамотно перевернул, что та самая убитая Лара, совсем не от руки Хюррем погибла, а от зависти своего окружения, — Девицы передрались за право пройти по золотому пути. И это не ново, Вы ведь всё-таки понимаете, стычки в гареме, хоть и не поощрялись, но привычны, а тут до убийства дошло. Однако глава гарема все это дело закрыла, не желая Вам доносить. И я бы тоже молчал, но. Это его «но» заметно напрягает государя. Не то чтобы он грустил по Ларе, которую видел всего раз и она не сильно отложилась, но сам случай весьма вопиющий. Однако он все это мысленно списал на то, что дочь была в положении и не сильно-то желала во все эти страсти углубляться, ибо и без того стала тревожно-мнительной. Поэтому повелитель кивает, позволяя Рустему продолжить. — Во дворце оспа. Не будет для Вас это секретом, но две девушки найдены сегодня мёртвыми. Так же заразился Ваш внук. Никакие карантинные меры не были приняты, ибо глава гарема пока не у дел, — хорват поджимает губы, стараясь сделать трагический вид, чтобы додавить, а, вернее сказать, добить падишаха, — Управление идёт плохо, наложницы не следуют правилам, калфы не следят за порядком, аги расслабились. В эти времена гарему нужна сильная и властная рука. Хюррем-султан очень напугана всем произошедшим, отправила к заболевшему лучшего лекаря. Вообще Хюррем выставили в очень выгодном свете, тем самым как бы намекая на то, что именно вот такая правительница нужна гарему, ибо в её время такого беспорядка не было. Поэтому в следующее мгновение к себе позвали Афифе, а после неё явилась и законная жена. Все это очень не нравилось, ибо угрожало жизни не одного Мурада. Если оспа и дальше пойдёт по дворцу, то унесёт ни одну жизнь. Все слова зятя приняли к сведению, допросили Афифе, разочарованно качая головой, что та была не в курсе исчезновения фаворитки и что не слышала про оспу. Женщина лишь оправдалась тем, что всю ночь была рядом с дочерью повелителя, не выходила из её комнаты, ибо не бросит же она её во время родов. Да и вряд ли сам повелитель мог слышать о том, что кто-то умер, когда был в покоях Валиде, нарекая внучку именем ранним утром. В шесть утра ещё все были живы, а вот в начале одиннадцатого, всё и правда круто изменилось. Хюррем-султан, которую позвали к себе, вовремя обо всем известил Рустем. Умершие, совсем не от оспы, девушки — это его рук дело, а вот сын ненавистной ими обоими Джихан-султан — это уже оспа. Конечно, ребёнок ни в чем не виноват, но тут же шло оправдание в пользу того, что ребёнка Хасеки, любимого Мехмета, никто не щадил, с чего бы она должна быть обеспокоенной судьбой мальчика?        Одна неприятность следовала сразу же за другой. Тяжелые роды, очень беспокойный ребёнок, оспа у сына, какая-то неразбериха в гареме. У Джихан не было ни сил, ни возможностей, чтобы встать и пойти к отцу с объяснениями, впрочем, он их и не требовал, желал лишь того, чтобы оспа не передалась новорожденной внучке и ослабленной после родов матери. Гарем был отдан прежней хозяйке, которая этого момента очень ждала. Как уверял Рустем, это место должна занимать именно такая сильная женщина, как Хюррем-султан, у которой хватит и сил, и возможностей, и влияния для того, чтобы управлять гаремом, хотя едва ли она с этим не справится, ведь столько лет заправляла всем в Топкапы и никаких вопиющих случаев не было. Хюррем от своей власти отказываться была не намерена, поэтому приняла её, хоть и подсыпала слов о том, что Джихан и правда лучше оставить данный пост. Когда Хюррем получила от повелителя гаремную власть, то у неё уже не было никаких последующих детей, ей было проще в этом плане, да и совсем не гоже, чтобы в столь юные лета получали такую неограниченную власть. С этим нельзя было не согласиться, ибо живой тому пример инцидент с оспой, который удалось вовремя разрешить, благодаря вмешательству Хасеки, её оперативным действиям. Оставалось только верить, что оспа пощадит маленького внука и отступит. Ребёнок жил в полной изоляции и его могли видеть лишь через окна. Ему было очень плохо, особенно в первые дни, когда был лихорадочный жар, а потом пошла сыпь. Хуже было то, что ребёнка оставили совсем одного, к нему заходили лишь лекари, которые следили за состоянием здоровья, отмечали какие-либо изменения и приносили еду. Мурад никогда не оставался совсем один, всегда рядом кто-то был: мама, сестра, Ханна или Этери, а вечером всегда был рядом отец. Сейчас же не было никого, кроме редких врачей, не пускали никого, кто бы даже хотел зайти. — Это моя вина. Мой ребёнок расплачивается за мои грехи, — новость о том, что у Мурада оспа, скосила весьма многих. Джихан-султан не имела возможности не только посмотреть на своего сына, но и просто встать. Ей было велено лежать, чтобы не произошло никаких осложнений. Попыток встать она не предпринимала, ибо была слаба и за три дня выплакала почти все слёзы, чем лишила новорожденную дочь питания, поскольку нервы свое дело сделали и молоко исчезло. — Таким темпом Вы вгоните себя во что-то гиблое, Госпожа, — новость о том, что Джихан лишили гарема ей никто не объявлял, причём об этом ещё не было сказано во всеуслышание. Повелитель счёл необходимым дождаться момента, чтобы его дочь встала на ноги, хоть немного окрепла и привыкла ко всему, что происходит вокруг неё, — Подумайте о своих дочерях, они ведь в Вас сейчас тоже очень нуждаются. И это была правда. Одна была несколько дневной крохой, которая очень беспокойно спала и предпочитала быть на руках, а вторая переживала за брата и маму одновременно. А ещё она очень хотела видеть Мелике, но посещения были очень ограниченными, ведь по дворцу бродила оспа.        Время будто намеренно тянулось, заставляя в комнате, куда отправили Мурада. За его мучениями невозможно было наблюдать, поэтому на отчаянный шаг пошла Гюльфем, которая несколько раз в день приходила к ребёнку, поддерживая его, как можно и нельзя. Приходил отец, когда получалось вырваться, приходила Афифе и даже приводила с собой Ханым, но все они были через окно. Ребёнок исхудал и был вымученным, он постоянно спрашивал о маме и младшей сестре, с грустью смотрел на тех, кто наблюдал за ним. Но все это было не столь продолжительным, одним утром, вместе с завтраком к нему пришла Гюльфем. — Давай, мой хороший, мы с тобой поедим сейчас, — она ободряюще улыбнулась мальчику, поглаживая его по голове. Мурад этого никак не понял, ведь к нему даже лекари заходят в специальных одеждах, а тут Гюльфем-хатун в своём лиловом платье явилась так, будто в гости с утра зашла, на завтрак, как она частенько делала. — А Вам разве можно со мной тут быть? — Мурад понимал, что он болеет и находиться рядом с ним нельзя, ведь заразно. Лекари здесь не задерживались, а тут Гюльфем, которая должна быть около мамы. Слова вызывают слабую улыбку, после чего ребёнку объясняют, что Гюльфем-хатун может тут находиться, ей разрешили. Хотя, на самом деле, её отговаривали и повелитель не сразу дал ей разрешение на приход в данное помещение. Наблюдать за тем, как ребёнок в одиночестве мучается — было пыткой. Особенно для Гюльфем, которая в этого мальчика была готова всю душу вложить до конца, лишь бы он был здоров и счастлив. Она переживала за него не меньше, чем родители и, когда поняла, что ни отец, ни мать не смогут быть рядом с этим чудом, то решила, что может она. Наложница повелителя прекрасно помнила, как у нее изъяли её ребёнка, как она мучалась и не знала, чем ему помочь, как рыдала по ночам. То, что родители Мурада переживают — в этом сомнений не было, однако Гюльфем понимала, что невероятно слабая мать не сможет помочь ребёнку, угробит себя и сделает сиротами своих чад. Отец тоже разрывается между работой и депрессивной женой, которая льёт слёзы, прикованная к кровати по наказу акушерок. Мураду был нужен кто-то, кто был бы с ним в четырёх душных стенах, ведь он ещё маленький, не настолько самостоятельный. И этим кем-то решила стать Гюльфем. Она понимала, что оспа коснётся и её, что они могут вместе умереть, но лучше этот чудный мальчишка будет не один и они вместе отойдут в мир иной, чем Мурад будет один, как некогда её сын. Гюльфем-хатун считала, что ее жизнь идёт на убыль, ей терять нечего: у неё нет ни детей, ни каких-то очень важных проектов, ни чего-то такого, чтобы её и впрямь держало на этой земле. Она, по сути, у себя одна, поэтому совсем не грешно положить свою жизнь, но при этом сделать радостнее последние мгновения ребенка, ведь все пророчили ему смерть, от оспы лечения нет. Падишаха она уговаривала долго, свыше двух часов убеждая в том, что она нужна мальчику в тех покоях с окнами, что он нуждается в тепле и заботе, которых не дают лекари. Рисковать своей наложницей повелитель был не намерен, однако женские слёзы его разжалобили. Гюльфем себе такого никогда не позволяла, сколько он себя помнил. Скрепя сердце, пришлось дать ей разрешение и молиться, чтобы оспа обошла стороной и ребёнка, и эту невероятно чуткую и сострадательную женщину.       Проблемы с детьми разом окружили пару со всех сторон. Чем больше детей, тем больше трудностей. Более менее легко дышать стало только тогда, когда сказали, что себя в жертву решила принести Гюльфем и она находится с мальчиком, тот хотя бы начал есть и спокойно спать. Ханым было тяжело без брата и мамы, учеба её плавала, подобно курице, которая плавать-то и не умеет, хоть девочка и находилась постоянно с Ханной, которая проверяла задания и читала с воспитанницей вслух. Куда больше проблем было с самой маленькой. Из-за серьёзных нервных встрясок мать лишилась молока по щелчку пальцев, поэтому нужно было искать кормилицу, но ни одна из кандидаток не задержалась больше, чем на пару дней. Девочка выдалась не столько капризной, сколько просто плаксивой, не слазила с рук и выматывала мать. Причём она не могла находиться на руках служанок, признавала только родительницу или же отца, который желал облегчить участь жене. Всё то тянулось, то крутилось не очень здорово отражаясь на тех, у кого в жизни началась чёрная полоса. Рождение ребёнка — это ведь, как принято считать, радость, но тут знатно постарался Рустем и вся радость обернулась страданиями и почти горем. Вся эта история с тем, что ребёнок где-то подхватил оспу, выглядела очень нелепо, если можно так сказать. Джихан не верила в то, что её сын где-то сам по себе её подхватил, ведь мальчик всегда в сопровождении кого-то, не бегает один и сам по себе, его не таскают по гарему или своим каким-то делам. Дети всегда были максимально защищены, а тут такой поворот. Только намеренно кто-то мог заразить ребёнка. И гадать не приходиться, потому что недруг только один, который готов на что угодно, лишь бы разрушить семью, которую так старательно приводили в божеский вид и пытались сохранить. Сомнений не было, что все это дело рук Рустема, однако доказать это было практически невозможно. Даже Мерджан со своим трезвым умом и безэмоциональностью не мог найти ничего, что прямо указывало бы не злопыхателя. Все было без следов и свидетелей, что комар и носа не подточит. Виновного очень рвались наказать, причём закрывая на глаза на то, что подниматься с постели нельзя. Спустя какое-то время, когда прошла почти неделя, лекари очень удивились, что Гюльфем-хатун ни чем не заболела, а ребёнок, хоть и покрылся язвами, но не выглядел, как умирающий. И это было очень странное явление, которое никто и никак не мог объяснить. Мальчик заметно ожил, начал нормально питаться и уже не жаловался на слабость во всем теле, не падал от высокой температуры. Такого не мог предвидеть никто, Рустем-паша даже от изумления тёр лоб, стараясь сообразить объяснения. У Хюррем не было цели убивать безвинного ребёнка, но ей очень хотелось заставить пострадать его мать. Однако страдания закончились в тот момент, когда лекари сказали, что смертельное заболевание обошло стороной, что ребёнок здоров, как бы странно то ни звучало, а наложница повелителя вообще не была затронута этой самой заразой, хоть и тщательно вымылась в бане.       Все это было очень замечательно, однако без потерь не обошлось. Когда упадническое состояние прошло и вставать разрешили, то Джихан первым же делом помчалась к отцу, на эмоциях и желая доказать, что есть виновные, что ребёнка заразили намеренно. Однако её ждало разочарование, пожалуй, самое большое в её жизни. — Мурад заразился оспой по твоей вине, благодари господа, что он не забрал у тебя сына, а у меня единственного внука, — слова родителя вошли, как топор между рёбер. Он прервал её на полуслове, только когда Джихан заикнулась, что за всем этим стоят недруги, которые столько лет ходят за ней и желают превратить жизнь в ад. Но ни о каких злопыхателях слушать не хотели, ибо вся эта ситуация была прозрачна, как слеза младенца, ребёнок заразился по халатности матери, в чем, к слову, до этого момента повелитель её не обвинял, прекрасно понимая, что та была в трудном положении. Но сейчас об этом нужно было сказать, чтобы не строили каких-то иллюзий и не скидывали свою вину на кого-то. О том, как было на самом деле, знали лишь избранные, а, вернее сказать, те, кто вился около Хюррем-султан. С подачи Сюмбюля проверили все слова Рустема, с его же слов видели и ту картину, где мог заразиться Мурад. Все было сделано так, чтобы у повелителя не возникло никаких вопросов и сомнений, а что немаловажно — глава гарема некоторые вещи не сможет оспорить, ибо не проверяла их лично. Хорошо слаженная работа недругов вылилась в то, что Джихан даже рта не могла открыть, чтобы сказать что-то в опровержение, потому что все это время находилась у себя, в весьма убитом настроении, которое было ей присуще на протяжении всех девяти месяцев. — Я принял решение. Главой гарема отныне будет Хюррем, — это звучит ещё хуже, отдается новой вспышкой внутри, заставляя часто заморгать и едва делать вдохи. Отец говорил ровно и спокойно, как и всегда, он что-то ещё говорит о том, что сам перепугался за Мурада, о том, что Хюррем нашла лучших лекарей, что с её подачи удалось избежать более серьёзного заражения. Он не винит дочь в случившемся открыто, но даёт ей понять, что она не подходит на роль главы гарема. И, в общем-то, в это была своя правда, ведь это место всегда занимали матери правящих султанов, которые более не становились матерями, имели опыт от прожитых лет и определённые взгляды на жизнь гарема. Джихан-султан на Валиде, кои обязанности ей дали, не очень тянула. Были амбиции, были очень неплохие программы, которые она осуществляла, были и влияние и определенная любовь от поданных, но она была ещё не по возрасту, к такому статусу женщины готовятся, а, как выразилась Хюррем, Джихан пришла на всё готовое. — Ты долго занимала эту должность, довольно долго. Ты молода для этого, у тебя семья и дети, поэтому будет лучше, если всё своё время ты будешь тратить на это, — в отличие от Джихан у Хюррем дети были взрослые, жили сами по себе, поэтому правильнее, если столь свободная особа, в годах и с опытом займёт место на вершине иерархии, дополнением шло и то, что Хюррем-султан законная супруга, которая должна управлять гаремом, если в живых нет матери правителя. Но всё это не утешало. Государь не поверил в то, что его внука заразили намеренно, так ещё и лишил власти. Это было унизительно, но обидно было не за то, что отобрали гарем, совсем нет. Неприятно было из-за того, что повелитель, который гарант справедливости и защиты своего населения, тень господа на земле, которая должна быть утешением для смертных, таков только для народа. Но, как это обычно и бывает, для всех хорош не будешь. Как правитель, отец был прекрасным, его любили и почитали, но для своей семьи он иной раз не казался справедливым. В немилость упала младшая из дочерей, будто беря пример со своего старшего брата. Государь не желал слушать что-либо насчёт того, что произошло. Его волновало лишь состояние внуков и то, чтобы Мурад действительно поправился, раз лекари видели улучшения.       Перед отцом вынужденно склоняют голову, прежде чем уйти, хотя делать этого совсем не желалось. Хюррем своего добилась и вернула власть, впрочем это было в её духе. Ради власти она шла на многое, как и ради того, чтобы оставаться единственной женщиной султана. Ей оставалось только занять свои бывшие покои, которые теперь нужно было освободить. — Мы больше не будем тут жить? — Ханым такую смену комнат приняла с удивлением, такого прежде ещё не было, да и эти покои с балконом были уже родными, ибо она в них, как считала сама девочка, с самого рождения. — Нам придётся переехать, но уверяю, что тебе понравится наше новое место жительства, — ребёнка целуют в лоб, убирая мешающие светлые пряди за ухо. И ребёнок охотно верит, ибо не верить повода ещё не выдавалось, к счастью. Куда прискорбнее к переезду отнеслась Ханна, которая знала чуть больше, чем дети. Это был вынужденный переезд, который должен был закончиться к моменту, когда из изоляции выпустят Мурада. По нему ужасно скучали, места себе не находили, но при этом Ханым с большим интересом наблюдала над вечно пищящей Мелике, которая местами забавляла. Какую-то часть вещей унесли сразу же, а какую-то ещё должны были перенести. Переезд не сразу оценил отец, которому с порога объявили, что они больше не будут жить в данных комнатах, но мама уверила, что их другое место хуже не будет и там тоже будет балкон. — И куда? — когда ребёнка заботливо уводит служанка, глава семьи всё-таки задаёт вопрос, который его волновал. Вид у жены был скорбящий, а это ни о чём хорошем не говорило. — Дворец Хатидже-султан, — глаз от вещей не отрывают и старательно что-то укладывают, как бы не очень желая отвлекаться от всего, что происходит. Выбор пал совсем не случайно, хотя Мерджан надеялся, что будет просто другая комната, но при этом понимал почему другое место. Все это было не по прихоти того, что не хотят склонять голову перед Хюррем, хотя и этого исключать не стоило, но больше переживали за детей. Оба прекрасно знали, что их дети ходят только с проверенными слугами, едят и пьют только то, что проверено. Было исключено, что Мурад заразился от кого-то из тех девушек, что были мертвы, поскольку их и близко не было около него. Если бы зараза была и правда случайной, то непременно заболела бы Ханна или другая служанка, а также Ханым и все остальные. А болезнь настигла только его, что, в общем-то и хорошо, ведь оспа тут же погубила бы самую младшую из детей, но легче не становилось, ибо материнское сердце ныло. Ребёнка уже видели, хоть и через окно, уехать они должны были сразу, как только Мурада отпустят, повелитель дал на это разрешение, а пока вещи уносили, грузили и увозили.        Уже бывшую главу гарема утешали весь вечер, уверяя, что она сделала правильно, раз попросила разрешения государя на переезд. Во-первых, стоял вопрос о безопасности их детей, в отличие от султана, Мерджан не сомневался, что это проделки Рустема, хоть и не мог ему ничего предъявить. Во-вторых, ему не очень хотелось, чтобы против них могли начать вести куда более серьёзную игру, ибо у штурвала теперь Хюррем. И это сводилось к первому пункту, который был важнее всего. Поэтому Джихан он мог только поддержать и сказать, что это правильное, хоть и единоличное решение, но советоваться ей было некогда, ибо покои Валиде стоило освободить либо сегодня и жить в другой комнате, либо получить вот такую отсрочку. К слезам жены он уже привык, но до этого они были из-за каких-то пустяковых, как казалось, вещей. Сейчас же слёзы были по делу и это было очень больно принять. Хотя, ещё больнее будет в том месте, которое нужно обозвать домом. Этот дворец для него окутан воспоминаниями, ибо сколько раз он приезжал туда поздно вечером или почти в ночи, срываясь, едва была возможность, чтобы увидеть свою Госпожу, он приезжал даже без повода, находя какой-нибудь незначительный предлог. И этот дворец для него связан исключительно с Шах-султан, хоть Джихан и называла его именем другой родственницы. Не так как дворец в Конье, но в очень значительной степени это место было привязано к высокомерной сестре повелителя, которая теперь жила в Алжире. И воспоминания оттуда в основном северные. С момента приезда в этот дворец все пришло к какому-то определенному уровню неправильности, а дальше становилось все хуже и хуже, пока все, чем он жил не разбилось в этих же стенах одной единственной фразой, которая оборвала все. Для многих Старый дворец был дворцом плача, а для него таковым было именно это место, и возвращаться туда снова не было никакого желания. И тем более переезжать туда с семьёй. И на то были весьма серьёзные причины. Потому что Мерджан боялся, что вернётся прошлое, как дыхание ноябрьского ветра, и сметёт то хорошее, что у них началось, сотрёт теплые воспоминания и посеет холод. Что, если эти воспоминания о прошлом разрушат настоящее, разделят их, выстроят снежную стену? Это будет просто ужасно, потому что ко всему, что у него теперь было, он уже привык. Чтобы начать заново жить, ему пришлось себя переломать. Это как заставить себя есть есть при сильной ангине, когда горло настолько сильно болит, что невозможно что-то проглотить, ибо все колит и режет стенки гортани, царапает, как стекло. Когда невыносимо больно сделать глоток воды не то чтобы съесть что-то. И с таким ощущением неимоверной боли какое-то время бывшему слуге Шах-султан пришлось жить, потому что, если не есть, то можно заработать себе ещё больше проблем при такой болезни. Скрипя зубами, исходясь от болевых приступов, он был вынужден перебарывать это все, чтобы избавиться от боли в горле, хотя, правильнее бы сказать, что в сердце. Джихан запрещала упоминать принадлежность службы мужа к тетке. Она вообще запрещала о ней вспоминать и тем более говорить. Никто из её слуг не посмел бы высказаться, что султанша переезжает во дворец Шах-султан, ибо это дворец Хатидже и только. Отец согласился на данное место, ибо знал, что оно очень много значит для дочери, да и недалёко от главного дворца, что тоже немаловажно. Все это было чудесно и здорово, но Мерджан был все ещё не в восторге от переезда. Выбора не было, хоть он и несколько раз порывался предложить другое место, но его останавливали либо красные глаза супруги, либо её убитый вид, а иной раз все и сразу. И он заверял самого себя, что все это ради детей, их безопасности и счастливого детства.        К переезду очень основательно отнеслась Ханым-султан, радостно прыгая и надеясь, что с этим переездом они не увезут с собой учителей. Ей этого меньше всего хотелось. Однако учеба шла в штатном режиме и очень наскучивала. Зато скучать не приходилось Джихан, которая должна была сложить все вещи, уделить время самому маленькому из детей, набрать персонал в новое место и при этом успеть к Мураду, чтобы тот не подумал, что о нем забыли. Оспа обошла и его, и Гюльфем. Мальчик пробыл с температурой, у него была сыпь и недомогания, но все рассеялось. А Гюльфем-хатун и вовсе не изменилась, ни разу ни на что не пожаловалась. Все было, как и всегда в ней, никаких изменений. Возвращение брата очень ждала Ханым, Мелике, увы, не понимала о чем речь и мирно сопела на руках у отца. Она была беспокойной, Мурад в сравнении с ней, был просто ангелом во плоти со своим спокойным нравом. — Печально, что ты уезжаешь, — Фатьма-султан была опечалена, хоть внешне это никак не отражалось. — Не так уж далеко, Госпожа, но выбора нет. Я никогда не буду рисковать своими детьми, мы очень легко отделались, — говорить о переезде было неприятно, однако тетушка вселяла энтузиазм и позитив, утверждая, что во всем стоит искать плюсы. И плюсы были, правда их не видел законный супруг дочери султана. Для него все ещё было невозможным то, что он вернётся в те стены, которые его задавили некогда, обрушились посреди комнаты, когда его покинули. Об этом Джихан как-то не думала. Ей уже неоднократно было сказано, что она не привычка, что она не удобная и не все то, что наговаривал Рустем, поэтому в это охотно начала верить сама султанша, особенно, когда поглядывала на детей. Муж дважды не повторялся, хотя для неё он говорил одно и то же по несколько раз. Джихан приняла все, как есть и более о дурном не мыслила. Но отпустить совсем данное она тоже не могла и переживала внутри некоторую тревогу, которую всеми силами пыталась развеять, когда обнимала мужа или получала от него поцелуй в шею, щеку или любой другой знак внимания. Однако все это не приносило полного облегчения. Всегда была некоторая смута внутри, если дело касалось чего-то, где хоть как-то была задета ненавистная родственница. Она вносила раздор и тьму, а вместе с тем являлся и холод, как в Гималаях. Но Джихан-султан гнала мысли о том, что что-то может пойти не так, в конце концов, она сама говорила Рустему, что её никто не потеснит, что она на своём законном месте и по всем канонам. Однако сказать об этом заклятому врагу с гордо поднятой головой — это одно, а вот вбить себе же в голову, признавая это за правду — это совсем другое.       В день, когда Мурада разрешили забрать, все очень и очень радовались. Ханым осталась с младшей сестрой, а вот Ханна и заботливая мать тут же помчались к ребёнку. К счастью, с ним была Гюльфем-хатун, которая на момент встречи не только накормила, но и заблаговременно отправила в баню, переодела и высушила ребёнка. В общем, она вела себя, как самая настоящая и самая заботливая бабушка, которая передавала ребёнка родителю. Мурад тут же кинулся к матери, впрочем, и та на пороге долго не стояла. Мальчика тут же принялись целовать, крепко обнимать и приговаривать, как сильно его любят, как переживали и что теперь всё будет хорошо. Впрочем, он это и сам понимал, да и Гюльфем объяснила почему родители не смогли к нему прийти. И Мурад отнёсся с пониманием, ибо прекрасно помнил свою крохотную сестру за которой нужно было больше ухода и внимания. И он даже хотел лучше посмотреть на свою новую сестру. — У меня для тебя есть подарок, — ребёнку потягивают целую коробку с жаренным миндалем, который приводит мальчишку в восторг, — А ещё мы сегодня переезжаем. Ждали тебя, чтобы уехать всем вместе. — А куда? Мы далеко уедем? — это было неожиданно, но и интересно, ведь раньше они никуда не уезжали и тем более не переезжали. Мурад понятия не имел куда можно переехать, поэтому мама заботливо берет его за руку, по пути рассказывая куда они поедут. Ханым новость восприняла очень бодро, а Мелике никто и не спрашивал, хотя сестра и лепетала о том, что они переезжают и новое место будет в несколько раз лучше. С этим был готов поспорить глава семьи, который был согласен на что угодно, но не на тот дворец, который построен из воспоминаний. Но он ничего не говорил, ибо понимал, что выбора, как такового, нет. Он прекрасно помнил стычку между женой и Хюррем-султан, свидетелем которой он стал случайно и очень косвенно. — Тебе придётся вновь склонять передо мной голову, — Хюррем нравилось то, что все вернулось на круги своя, она заправляет всем и ей никто не указ. — Если Вы считаете, что переезд только поэтому, то поспешу Вас разочаровать, Вы не такая значимая фигура для меня, чтобы я уезжала из-за Вас, — с одной стороны, это была ложь, Джихан не смогла до конца смириться с тем, что власть у неё забрали и отдали врагу номер один, — Я уезжаю с намерением сохранить жизнь своим детям. Никакая власть не стоит их жизней. — Своих детей ты, конечно, можешь забрать, а Ханым-султан должна остаться, — попыток Хасеки не оставляла, все пыталась отобрать внучку, хотя тут повелитель был к ней неблагосклонен, как обычно. — Ханым-султан отправится во дворец Хатидже-султан, вместе со своим братом и сестрой. И только посмейте что-то предпринять, кого-то отравить или чем-то заразить, я лично приду с отравой к Вам, чего бы мне это не стоило, — женщине это буквально выплёвывают, вынуждено делая поклон, после чего быстрым шагом уходят. За своих детей, а Ханым была целиком и полностью её, Джихан-султан была готова рвать и метать, поэтому без промедления выбрала дворец тети, чтобы оградить дочку от дурного влияния жены государя, да и сын мог повторно что-то «случайно» подхватить. Мерджан не рискнул придумывать какой-то план в обход этому всему, а лишь понадеялся, что его обойдут стороной воспоминания, как и их сына обошла оспа. Но это все было ложной надеждой.        Дворец на ипподроме ни чуть не изменился с того момента, как тут появились последний раз. Джихан наведывалась сюда крайне редко, когда была не у власти и не замужем. Это место было ей одинаково любимо и ненавистно, однако она старалась делать акцент на том, что этот дворец ей дорог, хотя бы потому, что в нем прошло почти все её детство. Детям место понравилось, ибо это был их дворец, как они принялись говорить, хотя по пути, пока они ехали мать несколько раз сказала о том, что это дворец Хатидже-султан, что она тут жила, является хозяйкой, но теперь жить тут будут они. — Она нам разрешила? — Ханым о Хатидже помнила, ибо мама рассказывала о своей любимой тете неоднократно. И она питала к этой женщине тоже что-то тёплое, хоть никогда её и не видела. — Разрешила, — детям улыбаются, ведя их за руки. В отличие от них, очень неспешно шёл отец с самой маленькой на руках. Мелике должна была заснуть, в пути она капризничала, из-за чего дорога вышла дольше, чем планировалась, ибо пришлось останавливаться по несколько раз, а теперь она пыталась уснуть на руках, морща нос. Невероятно капризный ребёнок. Дворец претерпел определённые изменения с того дня, как его покинули. Джихан всеми силами пыталась вернуть тот вид, какой был в её детстве, а не то, что устроила самопровозглашенная новая хозяйка. Всеми силами восстанавливали все то, что было при Ибрагиме и Хатидже, даже цветы были высажены так, как при покойном визире. Все это было сделано ещё много лет назад, когда в данное место приезжали, когда было невыносимо тяжело. Но изменить абсолютно все было невозможно, поэтому что-то всё-таки осталось от ненавистной родственницы. Потом все закрутилось и завертелось, дворец застыл, а вот жизнь любимой племянницы Хатидже пошла вперёд, что вернулась она сюда уже с мужем и со своими чадами. Дети помчались выбирать себе комнату, служанки принялись носить те вещи, которые привезли с собой и, в принципе, жизнь забурлила. Переезд не был доброй волей, все сборы и все пакованные вещи радости не приносили, однако сейчас чувствовалось что-то приятное на душе, хотя тревога никуда не ушла. Но все дурные мысли вновь рассеивали дети и слова мужа о том, что Джихан — не привычка, он рядом с ней не от скуки или безысходности. Она внушала себе это из раза в раз. В отличие от жены, Мерджан не испытывал ни малейшего энтузиазма по поводу их переезда в этот дворец, даже когда оказался около него. Он попытался было отговорить Джихан, предложить другое место, но ее слезы застали его врасплох, и больше он эту тему не поднимал. Он не хотел сюда ехать. Снова. Когда-то он точно так же очень не хотел ехать в столицу и в этот самый дворец, куда их пригласили. И теперь в душе был смутный страх, что вновь произойдет что-то подобное, что он в этих стенах потеряет все, что у него есть из дорогого. Для него этот дворец был, словно проклят. Он бы с радостью уехал со своей семьёй хоть в Старый дворец, хоть в какой-нибудь далёкий санджак, лишь бы не сюда, не в эти стены. У него было впечатление, что он идёт к собственному концу, на казнь, случайно приобретенного двухлетнего счастья, и самолично несёт на руках жертву этому палачу. Поэтому он замедлял шаг, как мог, пытаясь оттянуть неотвратимое. Дворец для него несколько изменился, каким-то таким он застал его в самый первый приезд сюда, но хотя бы не совсем таким, как в последний. И это даже вызывает некоторое облегчение. Он сможет привыкнуть, сможет забыть, игнорировать прошлое, окунувшись только в настоящее. У них и без того непростой период.        Они уехали из Топкапы не вполне по доброй воле, на руках у них был очень капризный ребенок, да и Джихан все последнее время с рождения дочери изрядно штормило в эмоциях. Сам переезд тоже был довольно утомительным, но хуже всего были стены того места, куда они приехали. Они таили в себе опасный яд и только и выжидали момента, чтобы умело его впрыснуть, пустив по венам. Почти весь день он проводит с Мелике, не вмешиваясь в процесс заселения, благо, что неспокойная дочь и вправду требовала много внимания, он и раньше уделял ей много времени, а сейчас и вовсе ушёл с головой во времяпровождение с ней. Она отвлекает его от мыслей хотя бы отчасти, и в какой-то момент ему даже начинает казаться, что день-два, и все будет как обычно, он сможет ровно дышать, да и вообще будет воспринимать это место как их новое жилище, а не как опасного призрака прошлого. Но вечером, когда он укладывает детей и отправляется в спальню, стоит ему перешагнуть порог гостиной, краски спадают, меняясь на тьму, и его уносит целиком и полностью в прошлое. Он натыкается взглядом на не разобранные (а тогда собранные) вещи в сундуках, составленные кучей почти при входе. Почти пустая комната, если не считать занавесок, свечей и нескольких ваз, которых не было тогда. Большое окно, а перед ним диван, все такой же, как и тогда, когда его Госпожа сидела на нем, окликнув Мерджана, застывшего при входе, как и сейчас. Все те чувства из прошлого настигли его разом, окутав холодным ветром, выстужая жизнь из лёгких, сбивая дыхание. В этой комнате в один момент разлили все его надежды, все, чем он жил и дышал разбилось о единственную фразу: «Это мой последний тебе приказ». Это было обиднее пощёчины, больнее ножа в сердце. После этого он не смел произнести больше ни слова, принимая свою участь, сраженный услышанным до глубины души. Он запрокидывает голову, на миг закрывая глаза и делая судорожный вдох, и спешит покинуть эту комнату, пока на него не обрушились дальнейшие воспоминания, слишком живые, слишком осязаемые. Но дальше его ждёт спальня. Кто бы мог сомневаться, что Джихан выберет её. Любая бы выбрала её, каждая её выбирала. Здесь изменений было чуть больше, но это не отменяло того, что вся эта комната насквозь была пропитана чужим присутствием, дышала: чужим голосом, запахом, движениями. В этих комнатах поселился самый опасный призрак его прошлого, окруживший его со всех сторон, не давая не то что, шаг сделать — вдохнуть свободно. Его не хватает надолго, как он не пытался заставить себя уснуть, думать о Мелике, о Мураде, Ханым и Джихан. Он утыкается носом в шею спящей супруги, но его окружают голоса и совсем другие запахи, воспоминания влезают в голову, вытесняя все мысли, залезая в душу и потроша ее, как цыпленка. Остаток ночи он проводит сначала в саду, а потом в комнате Мелике, так и не сомкнув глаз, хотя воспоминания немного отпустили его, когда он ушел из тех комнат. Но лишь настолько, чтобы он начал понимать, что недостаточно себя переломал, не достаточно изжил в себе воспоминания. Он безумно любил своих детей, всех, без исключения, они были для него светом в оконце. Он любил и жену, нежно и трепетно. Это чувство приходило к нему долго, через боль и страдания, выбивая из колеи, заставляя искренне болеть этим. Но всего этого оказалось недостаточно, чтобы изжить прошлое.        Будущее никогда не наступает. Оно лишь безнадёжно отступает под вынужденным натиском настоящего. А если что-то и наступает, так это прошлое — оно бесцеремонно наступает на пятки настоящему. И в данный момент прошлое не просто наступило на пятки, она повалило и наступило на шею настоящего. Всю неделю он старался адаптироваться, привыкнуть, выдохнуть, принять, но стоило ему оказаться в знакомых комнатах, и он терял все то, что пытался накопить, ощущая лишь комок пульсирующей боли в груди, как нарыв. И он бежал из этих помещений, не в силах долго сопротивляться. А утром и вовсе бежал из дома, задерживаясь до позднего времени на работе, пытаясь как-то компенсировать внутренний раздрай. Он засиживался в детских комнатах, уговаривая себя, что все не так и плохо, он привыкнет, он сможет переступить через все это самостоятельно. Он почти не спал, не мог заставить себя есть, и в какой-то момент пришло осознание того, что нет, не сможет. И он понятия не имел, как об этом заговорит с Джихан. А заговорить было нужно. Но ее и без того постоянно швыряло в слезы и истерики, а его откровения доведут ее до какой-то точки. Этот дворец не внушал ничего хорошего, и он боялся, что его дурные предчувствия оправдаются, вылившись в какие-нибудь новые слова, которые его уничтожат. На этот раз окончательно. Жена и без того славилась очень своеобразным нравом, к которому он аккуратно подбирался, все было ведь очень хорошо, пока не нагрянула беременность, которая круто изменила султаншу, которая все девять месяцев рыдала стабильно дважды в месяц. В общем-то, она и дорыдалась, что у них появился невероятно капризный и беспокойный ребёнок, который спит только на руках родителей. В детях удавалось забываться утром и днём. Они были разные, но очень любимые и их старательно оберегали, чтобы не было повторений самого ужасного, что произошло с Мурадом. Джихан кидало из крайности в крайность: утром она с улыбкой будила детей, а вечером рыдала над каждым, когда те засыпали. Над Мурадом, потому что чуть его не потеряли и это единственный сын. Над Ханым, что ту могут забрать, что её будут пытаться отобрать и что это её старший и очень любимый ребёнок. А над Мелике уже просто плакали, припоминая сколько боли это дитё с собой принесло, как всю ночь мучались от схваток, а под утро этот пищащий комок наконец-то появился, чуть не угробив мать. А потом Мурад и его оспа, снова слёзы, снова боль, пусть и душевная. И все было не так плохо, если бы не слова Ханны. Ей было бы лучше соврать, но та без задней мысли сказала о том, как есть на самом деле. Джихан казалось, что если запретить персоналу упоминать всего одно злополучное имя, запретить людям думать об этом человеке и как-то вообще упоминать, то он исчезнет и все будет хорошо. Но запретить самой себе она не могла. Она возвращалась к тем моментам, которые старательно забывала, когда узнала, что в спальне остаётся одна. Причём это было совсем случайно, когда она просыпалась несколько ночей подряд и рядом была пустота. Женская интуиция сразу дала понять, что тут что-то не так и это подтвердила приближённая. Мог бы он ей изменять? Нет, не мог. Он этого не делал, когда вполне реально мог бы, когда у них была видимость отношений, но ничего подобного не происходило, даже, когда Рустем отправлял своих девиц, то на них просто не смотрели. Даже Ханна сказала о том, что не поверила бы, если бы кто-то сказал о таком. Это просто не в стиле зятя повелителя. Поэтому переселение души Ибрагима вычеркнули из списка. Потом была навязчивая мысль, что изменять не могли, а охладеть вполне. Во-первых, об этом как-то ляпнула Фатьма-султан, якобы такое возможно и быть нужно аккуратней со всей этой детской темой, а то муж отвернётся, перестанет видеть женщину. Во-вторых, депрессия и стресс своё дело сделали, а вот эмоции так и не улеглись. Они били ключом и выходили там, где не должны. Но об этом прямо не спрашивали, а приближённая вновь принялась успокаивать и ссылаться на то, что мужчинам сложнее с таким количеством перемен: и рождение ребёнка, и оспа, и переезд, а при всем этом нужно держать лицо, быть невозмутимым. Джихан кивала, но про себя мыслила иначе, переваривая все услышанное и увиденное. Её даже не разочаровывало то, что сразу же после их отъезда закатили праздник в гареме, очевиднее всего, от большого горя, ибо Фатьма-султан печалилась, что чудесные детишки с не менее чудесной мамой уезжают, но так было надо и так было лучше.        Джихан можно было обвинить в том, что она, в общем-то, сама виновата в тех событиях, что начали происходить. Она не хуже собственного мужа знала о том, что тут можно умереть от собственных воспоминаний. Но она старалась перекрыть весь негатив тем, из того, что тут было хорошего в детстве. А этого было и правда много, поэтому тяжко становилось только на балконе, но туда лишний раз и не показывались. Однако все это было не таким сильным ударом, как для её собственного мужа. Она знала, куда они едут и просто надеялась, что её присутствия будет достаточно, чтобы закрыть глаза на все то, что тут происходило. Тем более, ей вторили о том, что у них дети, самые прекрасные и милые дети на свете, которые автоматически привязывали его к ней. Но быть привязанным — это ведь не по доброй воле быть рядом. Отсюда и разного рода мысли, которые сводили все к тому, что она стала не интересной, её избегают. Им нужно было поговорить, но время на это совсем не находилось. Они могли бы встретиться только вечером, но глава семьи возвращался слишком поздно и на разговоры сил уже не находилось. Приходилось выгадывать время и всё-таки выжидать мужа, ибо так дальше не могло продолжаться. Поэтому ужин выходит невероятно поздним и совсем нежеланным, но иного предлога не находилось. В общем-то все это изначально было плохой идеей и от неё так и веяло чем-то вздорным. Все и происходит по хорошо изученному сценарию, который никогда ничего замечательного в себе не нес. И в этот раз тоже ничего хорошего ждать не приходится, все начинается с язвительных и прямых вопросов, от которых не увильнёшь. Но чтобы от них увиливать нужны силы, у Мерджана их не было, как и не было такой привычки — врать, поэтому он даже не пытается нарастающий конфликт исправить, потому что отвечает честно, что в этих стенах ему невыносимо. Особенно в спальне и в той комнате, где обычно принимали гостей, а сейчас ужинали. Это все слишком сильно давило, что казалось будто хомут затягивают на шее. — Ты хочешь этим меня добить или что? — похоже было именно на это. Он не хотел ехать сюда, он был согласен на что угодно другое, но Джихан не желала ничего другого. Для нее существовал только дворец Топкапы и этот. Ни на что иное она просто не смотрела и ему оставалось с этим только смириться. И он искренне пытался принять это решение и обжиться здесь, но ещё одна подобная неделя, и от него не останется ничего, он не будет нужен таким даже себе самому, что уж говорить о жене и детях. Вопрос буквально подливает масла в огонь. Причём это становится заметно по всему: от выражения лица до манеры втягивать в себя воздух. Механизм сработал и её уже несло на что-то истерично-скандальное. — Или что, — произносится это вполне серьезно и весьма вызывающе, как и полагается, — Я хочу жить нормальной жизнью, какой мы и жили! Когда ты спешил с работы, ужинал вместе с детьми, когда все было нормально! Можно было сказать, что это кризис трёх или скольки-то лет, но это бред. Бред полный, ибо проблема в данном месте, а не в отношениях. С ними был полный порядок до поры и времени. Он ещё месяцами ранее уверял, что их отношения невозможно испортить, если только не вестись на уловки Рустема, что у них замечательные дети и жизнь, в целом, была хороша со всеми своими плюсами и минусами. Но что-то пошло не так, стоило явиться сюда. И это «что-то» буквально кричало в каждом углу, вырисовываясь из воспоминаний. — Что не так с этим местом? Ты носился за ней и в Топкапы, однако там для тебя проблем не было. А я, знаешь ли, помню каждый лестничный пролёт, где ты ходил, однако там тебя воспоминания не гложили, сколько бы мы там не проходили. Или я чего-то не знаю? — внутри все кипело и хотелось либо перевернуть стол, либо зарыдать. Но пока лишь судорожно втягивали воздух, пытаясь хоть как-то утихомирить то, что близилось, — Хорошо, сделаем уклон в другую сторону. Есть я. Мы тут достаточно пересекались. Или это не то? Не такие сильные эмоции, чтобы перекрыть другие? Ответ сначала воспринимается с некоторым подозрением, но слова о желании жить прежней жизнью все же уверяют, что это не насмешка, она действительно этого хочет, и это не просто скандал на пустом месте. Но она задавала те вопросы, на которые нельзя было ответить туманно, они слишком конкретные и прямые. Но его ответы только усугубят ситуацию. Он это знал, но молчание будет ещё хуже. — У меня с этим дворцом связаны практически одни только скверные воспоминания, ты это знаешь и без меня, — хотя, возможно, она и не была в курсе, что эти воспоминания для него плохие, но она знала не хуже него, что они есть, и здесь их в изрядном количестве, — И я могу привыкнуть к этому, наверное. Но не к этой комнате. И не к спальне. Здесь мне невыносимо, я в них просто задыхаюсь. Наверное что-то подобное могла ощущать и сама Джихан на балконе, где скончалась Хатидже. Но для нее здесь были и хорошие воспоминания, здесь прошла значительная часть ее детства, и это скорее всего перекрывало негатив. У него здесь таких воспоминаний не было. Он помнил здесь лишь один момент, связанный с ней, причём всего один и ярко: когда она буквально упала ему в руку от толчка Хюррем. Но тогда она не вызывала у него никаких чувств, и это было теперь просто тем теплым воспоминанием, что оставалось, но не более, а потому оно и вправду не могло перекрыть всего того, что звучало в этих стенах.       Слова вызывают что-то очень нездоровое, что заставляет закатить глаза и полыхать все внутри с новой силой. Джихан миллион раз пожалела, что не отравила свою родственницу, что оставила её в живых. Она жалела об этом каждый божий раз, когда они возвращались к данной теме. И сейчас это ощущалось особенно сильно. А после того, когда звучат слова о том, что и комната, и спальня чем-то были таким связаны не с ней, что хочется все эти стены, если не сжечь, то снести. Поэтому держать себя в руках просто невозможно. Стол летит вместе со всем содержимым, его очень резко опрокидывают, всерьёз расходясь до чего-то очень деспотичного. Потом летят вазы, их вазы, которые стоят тут всего пару дней, а не лет. И летят они вместе с цветами и водой, падают с грохотом и разлетаются на сотни осколков. Но этим не ограничивается, ибо сносят что-то ещё и ещё, пока женская фигура не сгребается в объятья и не затыкается всего одной фразой. — Я люблю тебя, — он впервые говорит это вслух, хотя осознание этого пришло уже давно, но ранее он свои чувства выражал только действиями, и даже, когда она пересказывала ему слова Рустема о том, что она всего-лишь привычка, эти слова не слетели с его губ, он приводил в пример только поступки, которые не делаются по привычке или удобства ради, — И поэтому боюсь тебя потерять. Прошу, давай мы сменим наши комнаты… Мы сможем создать свои воспоминания, хорошие, счастливые. Но здесь я не могу даже уснуть. Ему очень нужен был от нее шаг навстречу, наверное, как никогда прежде. Это место разъедало его изнутри, и один он здесь был совершенно бессилен. Тут любой бы был бессилен, не он один. Однако ответ выходит запоздалым. В любви друг другу они не признавались, да и это как-то прошло мимо них, просто потому, что изначально брак был каторгой, а потом все изменилось за каких-то полгода, конфетно-букетный сезон обошёл данную пару и они резко упали в то, что настигает людей не сразу. У них появилась Ханым, а потом Мурад, все тут же завертелось вокруг детей и по сей момент не отпускало. Безусловно он мог сказать о том, что любит её, но это выходило негласно и чаще поступками. Для него были важны эти поступки, которые несли в себе больше, чем любые другие слова. А сейчас это вырвалось само по себе, хоть и было очень необходимой фразой, чтобы женский разум не начал что-то додумывать и придумывать, как это обычно бывало. — Ложись сегодня с детьми, а завтра я что-нибудь придумаю, — на что-то большее мыслей не хватает. Хотя, можно было просто перейти в любую другую комнату, но это чревато тем, что ночь выдастся ужасной, потому что на той кровати, которая была, очень удачно вымостили место для Мелике, да и был балкон, куда с ней можно было выйти, но этого старались не делать, ибо от балкона веяло очень ощутимым холодом и совсем не от каких-то перемен погоды. А там просто было холодно и тоскливо.        Разочарование неизбежно в жизни каждой женщины. Самое главное — не забивать свою голову сомнениями и уж тем более не сомневаться в себе. Джихан пришлось себя взять в руки и вновь пообещать мужу, что они вместе перешагнут через все эти воспоминания. Она даже вполне серьезно принялась думать над тем, как перестроить этот дворец. — Насчёт того, что ты снесешь стены — ты говорила всерьез или на эмоциях? — эмоции, конечно, были в любом случае, но вот было ли выражение образным или она и правда готова это сделать, он уверен не был. Вообще Мерджан был бы всячески за, но для Джихан это дворец был куда приятнее, чем для него, для нее это были воспоминания детства, и поэтому имелись мысли о том, что ничего перестраивать она не захочет как раз по этой причине. — Ну, вообще-то, серьезно. То есть, мне бы хотелось тут очень многое поменять. Чтобы это был уже точно наш дворец, без прошлого, а только с настоящим, — не то что бы она ляпнула это и не подумала. Нет, все было хоть и эмоционально, но вполне серьезно. Поэтому Джихан утвердительно кивает, когда говорит об изменениях. Они были очень нужны, чтобы отсюда выветрить многие ненужные и скверные воспоминания. Поэтому ей было бы не жаль убрать пару-тройку стен и сделать комнаты больше. Был только один нюанс — спальня больше не должна быть спальней, однако это единственная комната с балконом. Но, видимо, придётся что-то придумывать, чтобы сообразить новую спальню с новым балконом. Но и это не должно было стать проблемой. На все эти заявления супруг вполне живо отзывается и обещает найти в ближайшее время нужного человека, который бы помог со всей этой модернизацией. И такой человек находится. По совету Синана-паши Мерджан довольно быстро находит хорошего архитектора, можно было бы сказать, что одного из лучших. Домой он спешит, причём ступает на порог дома намного раньше, чем в предыдущие дни, что вызывает восторг у детей, которых выдворили в сад, ибо время сна для самой младшей, которая не очень-то делала засыпать.       Женщинам цветы, а детям конфеты — как в лучших традициях семейного счастья, глава семьи встречает детей тёплыми объятиями, вручает коробку сладостей и узнает, где мама, на что тут же следует ответ, что пытается справиться с Мелике. Жене вручают цветы и весьма тепло приветствуют её. Джихан никогда не смотрела на окружение, поэтому на гостя особо и не взглянула, ибо все внимание было поглощено белыми цветами. Она любила цветы, муж об этом знал и лишний раз дарил без повода. За последнее время ни одного букета привезено не было и он поспешил это исправить. Белые соцветия привели султаншу в восторг. Но этот же восторг моментально спадает, стоит поднять глаза и понять, что в относительной близости стоит человек, которого не просто не ожидали увидеть, а его даже не хотели бы знать. Поэтому в лице крайне резко меняются и Джихан очень аккуратно поднимает глаза на Мерджана, пытаясь сообразить, что это все значит. — Что он тут делает? — вопрос не кто, а конкретно что, задается очень негромко, чтобы услышать мог только Мерджан. Подвоха в вопросе он не слышит, списывая его формулировку на то, что у Джихан просто вылетело из головы, что сегодня он обещал прислать к ней кого-нибудь, что в принципе и логично, потому что он не говорил о том, что сам вернётся раньше и будет с гостем. Поэтому он выпускает супругу из объятий, чтобы отступить на несколько шагов и представить ей молодого человека. — Это Арам Эрамян — талантливый архитектор, он поможет с перепланировкой дворца, — в какой-то момент разговор об архитекторах Мерджан завел с Синаном, и тот первым же делом отрекомендовал именно Арама, потом припомнил ещё двоих, но уже без былого энтузиазма. Зять падишаха поднял все проекты, над которыми работал этот человек, и пришел к выводу, что он действительно тот, кто им нужен. А вскоре и сам Арам появился, хотя и по другому вопросу, но, выслушав предложение заняться перестройкой дворца на ипподроме, с воодушевлением согласился, заверив, что это никак не станет помехой его основному проекту, над которым он работает сейчас. И все бы ничего, но архитектора встречают очень и очень холодно. Не то, что ей стало плохо, но заметно стало не по себе. Ей это все не нравилось и теперь нужно было как-то объяснить супругу, что данного молодого человека надо куда-то сбагрить, работать тут он не будет. Слишком живо проскочили все воспоминания, которые, по идее, должны были вообще исчезнуть из головы. Они и исчезли, только вот прямо сейчас пробили голову и заставили ощутить себя очень неприятно. Но просто так сбежать было нельзя, приходилось держать лицо и делать вид, что все это такая неожиданность, которую совсем не ждали. А ведь его и правда не ждали когда-либо увидеть. — Почему-то я была уверена, что ты приведёшь Синана-пашу, но и так неплохо, — на все это смотрели без энтузиазма и с некоторым высокомерием, какое было очень свойственно данной натуре, особенно, если дело касалось кого-то незнакомого и кого-то, кто просто не понравился. Синану она и правда была бы рада больше. Кому угодно рада, но не ему. Весь план, который Госпожа у себе разработала, уже не был столь важен и не имел смысла, нужно было выпроводить этого молодого человека, как можно скорее, чтобы он не входил сюда и забыл дорогу в данное место. Конечно, иного от жены Мерджан и не ждал, ей всегда было нужно все самое лучшее и никак иначе. Хотя в данном случае Синан занимал свою должность не потому, что был лучшим, а в силу возраста и опыта. Лучшим он уже не был, хотя, несомненно, в своем деле был мастер. Но озвучить это так впрямую Мерджан не мог, по крайней мере не при госте. — Синан-паша всецело занят на строительстве мечети по приказу повелителя. Но он и сам рекомендовал Арама как лучшего из всех, — встреча Джихан нового человека была холоднее обычного, но это, возможно, было связано с тем, что все же в большей степени супруга просто пошла ему навстречу, но по прошествии времени, пусть и небольшого, переосмыслив, просто пришла к выводу, что что-либо перестраивать она не хочет, и поэтому, подобным образом, без энтузиазма встретила бы любого, кто пришел. Настроение резко упало, как и желание что-либо делать теперь. Она старалась не смотреть вообще в ту сторону, где стоял незваный гость. Но это совсем не отменяло того, что не смотрели на неё и уж тем более, что её не узнали. Он слишком хорошо её помнил, как и все сказанное, когда унизили и оскорбили разом. Только сама обида взыграла намного позже, когда прошло время и Джихан вышла замуж. Она ранее вела себя так, что ей под стать только кто-то её уровня, кто-то такой же, у кого голубая кровь и белые кости. Однако в браке дочь султана состояла с человеком, который был ниже статусом и совсем не такой свободный, как сам армянин. Было совсем непонятно, что и как движет этой девицей, которая говорила одно, но делала совсем другое. Она так отчаянно доказывала, что её уровень — это кто-то, кто достигнет высот Ибрагима-паши, что её муж будет не ниже рангом, чем Великий визирь, однако её законным супругом стал бывший слуга её же тётки, который случайно оказался во дворце и позднее стал хранителем султанских покоев. Он не стал, как Ибрагим, но она почему-то выбрала его, хотя он в несколько раз ниже, он остался рабом и свободным был, дай бог, только при рождении. Противоречивая особа с гонором и спесью. Поэтому за ней и наблюдали, будто бы издеваясь и насмехаясь, хотя внешне все было очень невозмутимо. Но этот гость был, как приглашённый убийца на званный ужин. Джихан без радости смотрела на цветы, понимая, что нужно сделать хоть что-то, чтобы его отвадить. Но при этом ей нужно было бы найти объективную причину, которой не было, а разочаровать мужа своим прошлым она совсем не желала.