Little dark age

Лучшее, что отец может сделать для своих детей — это любить их мать.

       Семья, как известно — единственное настоящее богатство, которое человек имеет. Но правильнее сказать о том, что семья — это богатство, если только эта такая семья, где ты любишь и любим. Богатство — это та семья, где царит мир и покой, уважение и преданность. Не всем семьям суждено такими быть, ибо все прекрасно и хорошо быть не может, однако какие-то люди живут в вечной сумятице всю жизнь, а кто-то переживает это какое-то время и возвращается в мир и покой. Семейная жизнь старшей дочери повелителя была очень своеобразная. Замуж она вышла вполне себе в приемлемом возрасте. Вопрос был лишь в том: а кто стал её мужем? И тут уже каждый описывал эту личность, как душа позволяла это сделать. Рустема не любили и это не была какая-то вопиющая новость, об этом было известно. Антипатия была ко всему, к чему или к кому прикасалась Хюррем, поэтому он не стал любим даже своей женой, которая желала избежать свадьбы, но не вышло и ей пришлось пожертвовать своим женским счастьем ради будущего братьев, как ей внушала мать. Но прошло достаточно времени со дня бракосочетания старшей дочери повелителя, у пары родилась очень милая дочь, да и жили они неплохо. Были и ссоры, были и совместные радости, и много чего ещё, как и у всех. Михримах смогла привыкнуть к своему супругу, в какой-то степени у неё была к нему даже какая-то очень легкая и ненавязчивая симпатия, однако до любви там было слишком далеко. Но за мужа она переживала, если понимала, что ему грозит опасность. Однако свою искренность Госпожа предпочитала прятать, сама не понимая зачем это делает. — Над делом Рустема отец сидит весьма долго, — Джихангир к Рустему никаких чувств не питал, ибо очень плохо его знал. Ему было известно лишь о том, что сестра вышла замуж по наказу матери, очень сильно убивалась на этот счёт и по итогу кое-как смирилась со своей участью. Михримах переживала за своего мужа и это было очень видно. — Рустем ни в чем не виноват! Все это было подстроено! — султанша буквально взъелась за секунду, огорошивая своей реакцией младшего брата, который просто поделился тем, что знал. Госпожа отчаянно доказывала всем, что её супругу намерено создали такую ситуацию, которая его заставила поступить так, как он поступил. Рустем неоднократно говорил о том, что ему угрожает опасность, что его хотят убить, что жизнь не просто в неприятной ситуации, а на грани. Он говорил об этом Хюррем-султан, но та была так самоуверенна в том, что зятю ничего не грозит, ибо есть и она, и Михримах, и повелитель, что он местами даже верил, что всё в порядке. Однако султанша оказалась несколько не права. Михримах раздражало то, что она обо всем узнавала в последнюю очередь, а ещё больше ей не нравилось то, что матушка не особо влияла на исход событий, хотя ещё раньше могла предотвратить такой поворот событий и дело Рустема не принял бы отец. Михримах-султан всячески пыталась повлиять на исход происходящего, чтобы отец принял выгодное ей решение. Но её он намеренно ограждал от всего этого, не желая посторонних вмешательств.       Нельзя было сказать, что Михримах смогла полюбить мужа, но она научилась его немного, но всё-таки ценить. Ни о какой женской любви не было и речи, она его не любила, но султанша была преданна своему мужу. И отец, и мать в один голос твердили о преданности и Госпожа Луны и Солнца была вынуждена поставить эту самую преданность выше любви. Рустем верно служил её матери, защищал братьев и Госпожа отвечала ему такой же взаимностью. Для своего мужа она была центром мира, чем-то божественным и невероятным. Рустем заботился о Михримах, опекал и защищал, делал все для её блага и это позволило ей почувствовать себя стоящей, главной, а не той, кем всегда помыкают и кем управляют. Все годы, что они провели в браке, Михримах защищали, ей не приходилось защищаться, у неё был муж, готовый отдать жизнь за неё. Рустема она видела со всеми его чувствами и эмоциями, каким его не видел никто. И это тоже ценилось и тоже заставляло смотреть на него под другим углом. Если исчезнет её муж, то Госпожа станет одинокой, затеряется во дворце, у неё не будет защитника, который будет с ней в этой кровавой игре, имя которой — дворцовые интриги, как это было годами ранее, когда сестра Луноликой Госпожи затеяла переворот. Поэтому она всячески старалась повлиять на будущее решение, не позволить мужу уехать. Когда-то Михримах ненавидела Рустема, искренне всем сердцем, она не могла его видеть рядом с собой, не то что находиться в одном помещении. Однако время шло, понятия менялись и теперь Михримах-султан боялась остаться без мужа. Она везде и всюду следовала за ним, надеясь первой узнать о том, какое решение вынесет отец. Хюррем-султан была подозрительно спокойна, будто это дело её не касалось, хотя именно она была первой к кому обратился зять, опасаясь за свою жизнь. Хасеки только и делала, что твердила о терпимости к ситуации, к тому, что нужно быть спокойнее и не идти на поводу у страха. Рустем был уверен в том, что все это говорится ему вида ради и султанша никак не прониклась к его горю, которое непременно его настигнет, если что-то не предпринять. Хюррем не о чем беспокоиться, её жизни вряд ли что-то так открыто угрожает, а даже, если и да, то у неё есть щит, именуемый султаном Сулейманом, поэтому ей не о чем беспокоиться, а вот Рустему есть за что. У него семья, у него прекрасная жена и милейшая дочь, он только-только добился блестящей должности и тут такое неприятное и туманное будущее. Жизнь к подобному не готовила. Поэтому его истерию можно было понять, но Хасеки этого не сделала.        Утро выдалось поразительно тёплым, но не душным. В последние дни слишком часто шёл дождь, что иной раз в саду не погуляешь. Для Ханым-султан сидеть в четырёх стенах — это пытка, девочка росла слишком подвижной и не особо желала сидеть дома, однако надолго на прогулку она выйти не могла, ведь промочить ноги для неё — это секундное дело, а болеть сейчас совсем было не к месту. Поэтому она прогулялась совсем немного и только по той тропе, которая была ещё более сухой, но в глубь её не пустили и отвели обратно. День тянулся для неё и она совсем не знала куда себя деть, чтобы не умереть со скуки. — А мама ещё спит? — она прыгала по окнам в поисках чего-нибудь интересного, но из всех развлечений была Мелике или книги, которые с интересом разглядывал брат. — Ещё спит, Госпожа, — Этери кивает, мягко улыбаясь девочке, которая не знала, куда себя деть. В последнее время мать совсем была плоха. Каких-то трое суток к ней никто и не заходил из детей, ибо она заболела, а потом к маме забегали, она иногда выходила из спальни, но совсем ненадолго. А ещё она была бледная и будто бы уставшая, хотя совсем ничего не делала, даже домашнюю работу не проверяла и этот груз упал на Ханну. Но куда страшнее было то, что упало на мать сие семейства, которая стала замкнутой и апатичной. Все было не в радость настолько, что приём пищи проходил только в тех случаях, когда её заставляли, а этим человеком мог быть только муж. Он её растрясал, старался не дать уйти в себя, хотя она и без того закрылась в себе, падая куда-то очень низко. Джихан пытались вразумить, что у них есть дети, которые бегают и прыгают, живые и прекрасные, что нужно вставать с постели и жить дальше хотя бы ради них. Но пока это проходило мимо женских ушей. — Папа! — к отцу ринулись со скоростью света, причём позабыв обо всем. Мурад тоже отшвырнул книгу, побежал, но вернулся, ибо все оставили Мелике, которая запищала от негодования, что её к отцу не понесли, а сама ходить она ещё не умела, а поползти в своём пышном платье не могла. Поэтому он постарался донести сестру до родителя самостоятельно, очень аккуратно и старательно, а та только дрыгала конечностями, ожидая того, как её возьмут на руки. — Мама спит, а мы тут… книжки читаем, — конечно, никакие книжки Ханым не читала, но кто ж её сдаст? Мурад такой особенностью не обладал, Мелике слишком мала, а служанка точно не станет, ибо Этери частенько умалчивала о тех или иных мелких проделках этой юной Госпожи. Детей отец встречает улыбкой, хотя она давалась ему нелегко всю эту неделю, ее приходилось буквально вымучивать при детях. Он был расстроен не только состоянием супруги, но и потерей ребенка, которого он хотел, которому он был очень рад, хотя новость о том, что это может сделать его вдовцом, его совершенно выбила, однако пополнения он ждал. Он мог радоваться только тому, что при всём этом ужасном стечении обстоятельств осталась жива Джихан, что это не закончилось фатально для нее. Наверное, только эта мысль и то, что он нужен детям, его и держали, заставляя просыпаться по утрам, вставать и идти на работу, проводить время с детьми и улыбаться им хотя бы время от времени. Он встречает их объятьями, как и всегда, целуя по очереди каждого и беря на руки маленькую Мелике. Но с ними он проводит не очень много времени, потому что то, что дети сказали, что мама спит, ещё не означало, что она действительно спит. Поэтому он отправляется в спальню, обещая детям, что спустится к обеду, и они поедят вместе. В комнату он входит тихо, прикрывая за собой дверь, но спит Джихан или нет — не понятно, поэтому он проходит к постели, опускаясь на край кровати, бережно касаясь ее плеча ладонью и целуя в щеку. — Здравствуй, милая, — он говорит негромко и вновь мягко целует ее, на этот раз в висок, замечая уже знакомый, если не постоянный пустой взгляд жены. Она с ним практически не разговаривала, отвечая на его вопросы в основном подниманием плеч или мотанием головы, потому что ей ничего не хотелось уже свыше недели, но он не переставал с ней говорить и напоминать ей о детях, об их доме, который без ее участия становится пустым и блеклым. И сама она чахла с каждым днём, и он вновь опасался, что потеряет ее, ибо такое состояние до хорошего не доведёт, — Пойдем в сад, тебе нужно хоть немного побыть на свежем воздухе. Это точно не вопрос, и возражения здесь не принимаются, поэтому он достает из шкафа один из теплых плащей, чтобы накинуть его ей на плечи, после чего поднимает на руки, отправляясь в сад, хотя никаких действий с женской стороны не последовало. Она вообще была этакой безвольной куклой, чьё тело не принадлежит личности. Таких кукол часто можно было увидеть у тех, кто прибыл из Венеции. Подобная кукла была у Ясмин, но она её в какой-то момент убрала слишком далеко и больше не доставала из тех своих вещей, которые остались у неё с родных краев. Это была кукла с очень мягким телом и фарфоровым лицом. Она была тряпичной всеми своими внутренностями и все её конечности легко мялись и крутились в разные стороны, а вот голова была тяжёлой и перевешивала тело, поэтому такая кукла могла только лежать на подушках для красоты. И данная вещь была красива своим лицом, которое было белое и очень аккуратно сделано, что местами пугало своей реалистичностью. У данной игрушки, если её можно было таковой считать, были очень длинные пушистые ресницы, которые были вставлены в веки очень неравномерно, но очень красиво, ибо ресницы были разной длины и делали взгляд очень выразительным. А глаза у этой куклы, по иронии, были сине-голубыми, очень живыми и складывалось ощущение, что смотрит она прямо в душу. Темноволосая модель напоминала жительницу Топкапы и вскоре Ясмин просто убрала эту неживую особу, довольствуясь общением с дочерью султана. И на эту самую куклу походила Джихан в данный промежуток времени, когда её тело можно гнуть, как хочешь, а голова тяжелая от разных мыслей и пустой взгляд в потолок.       На улице было на удивление тепло, но Мерджан совсем не хотел, чтобы жена хотя бы немного продрогла, чтобы какая-нибудь простуда не добила её окончательно. Он уносит ее вглубь сада, к беседке, бережно опуская на дощатый настил при входе и обнимая ее, отчасти потому, что он просто боялся ее отпускать. Казалось, стоит это сделать, и она просто не устоит на ногах. А ноги её не очень-то держали. — Джихан, ты нужна мне, наверное, сейчас больше, чем когда-либо, для меня это тоже очень больно, и я не справлюсь без тебя, — он всегда говорил, что она нужна детям, но не говорил о себе, сейчас это звучало впервые, и без нее он действительно с этим не справится, её это состояние, которое было противоположно обыденному своим нездоровым спокойствием и безразличием, убивало его самого, — Мы должны пройти через это вместе, переступить и жить дальше. Мы ведь все еще есть друг у друга. Он не знал, поможет ли то, что он задумал, но очень на это надеялся, но если супруга не будет с ним хотя бы морально, не будут готова сделать этот шаг, то один он через это точно не сможет пройти. Хотя, через такое принято идти вместе. Но в их случае шёл один он, стараясь унести с собой жену, всячески пытаясь оградить её от страшного состояния депрессии, которое придёт на смену апатии. — Мы всегда будем друг у друга. Потому что я тоже не могу и не смогу без тебя, — носом удаётся уткнуться в мужскую шею, подвигаясь чуть ближе. Не было холодно, но сидеть поближе хотелось, хотя бы так получалось как-то внушить самой себе, что они рядом, пусть и местами сама Джихан где-то далеко в своих мыслях. Её мысли — это её главные враги, которые с ней всю её жизнь. Султанша имела очень интересную особенность додумывать то чего не было, переворачивать то, что было и просто воображать то, что может быть, хоть в этом и нет никакой сто процентной гарантии. — Я очень и очень сильно люблю тебя. И я так хотела, чтобы у нас был ещё ребёнок, который был бы похож на тебя, который бы появился и сделал бы нас очень счастливыми, чтобы мы вновь стали родителями, — было некоторое ощущение отчаяния, которое не отпускало все то время, что тянулось это мрачное безразличие. полное чего-то очень болючего и неприятно жгучего. Дети были чем-то очень важным для неё, причём ещё с того момента, когда Джихан сама была ребёнком и хотела бы играть с сестрой или братьями, но её не пускали по непонятным причинам. А ещё всё это было чем-то очень важным и по той причине, что в первый год на себя, в этом плане, наложили руки и мечтать не могли, что когда-то появятся совместные дети. Поэтому хотелось, чтобы был кто-то ещё, например, брат для Мурада, который вынуждено застрял в пути и явится не скоро, если вообще явится. Так сообщили детям. Мерджан не говорит ничего о том, что ещё будет, хотя, возможно, подобные слова могли бы ее утешить, но это было бы ложью, поэтому ничего подобного и не произносится, а он целует её в висок и вновь поднимает на руки, занося в беседку и усаживая за стол. Он придвигает к ней чистый свиток и письменные принадлежности. — Пиши. Все то, что ты не сказала нашему не родившемуся ребенку, но очень бы хотела. А я напишу на обороте. Потом мы предадим это послание огню и развеем пепел, отпустим с миром, и продолжим жить, — не было никаких гарантий, что это хоть в какой-то мере сработает, но им нужно было как-то проститься с их потерей, ему это тоже было очень нужно, потому что он потерял не только ребенка, который только-только формировался, но и нормальную жизнь. Жить в такой гнетущей обстановке было невозможно, ибо их былой уклад, который он ценил, любил и берёг просто рухнул. И, если он ещё как-то сможет в этом жить, то их дети не достойны такого. Когда умирают близкие, их хоронят в гробах, давая возможность скорбеть и выплакаться, вылить таким образом свою боль и траур. Они этого были лишены, но, может быть, хотя бы такая имитация отчасти поможет им это заменить, возможно, с пеплом получится отпустить и боль, и ощущение несправедливости, обрести какую-то свободу от давящего груза.        В дом они возвращаются с более лёгким сердцем. Джихан то и дело повторяли о том, что есть дети, есть дом и их семья. О детях она не забыла, они к ней заходили. Но было очень непонятно чем болеет мама и как скоро вылечится, они явно перелаживали и Ханым даже хотела как-то сама вылечить родительницу, помочь ей, ведь когда она сама болела, то мама от неё не отходила, постоянно была рядом, а их не пускали к ней. Мурад думал, что у матери, наверное, оспа, но если бы это было так, то их бы не пускали к ней совсем и отец бы не ночевал в спальне. А Мелике было ещё рано о таком думать, ибо её привлекали бабочки в саду и цветы, а состояние матери было просто не таким привычным и ей старались не докучать своими капризами. Ханым же хотела родительнице помочь, хоть и не знала, что у неё болит. Она припоминала, что отец всегда что-то дарил матери, чтобы её как-то порадовать. А из всего того, что она могла подарить — это жители сада, которых мать боится. Однако в светловолосую голову пришла такая идея, которая была очень легко выполнима. За стол Госпоже все ещё не хотелось, аппетита не было, но противиться Джихан не стала. Дети появились позже и тут же облепили родительницу, которую видели только за завтраком, поэтому успели соскучиться. — А мы кое-что для тебя сделали! — Ханым радостно подскочила и побежала куда-то за цветы, а потом вернулась с маленькой коробочкой, которую ей однажды дал отец, чтобы она не потеряла свою брошку, которую он специально сделал для неё и та была с червяком. Это была очень красивая и маленькая коробочка, куда можно было положить украшение. Поэтому Ханым и сложила туда браслет, который плела весь день, путаясь в схемах, но ей помогала Ханна, которая и достала всякие бусинки и камешки. Это был не тот браслет, который Джихан мог подарить отец или муж, совсем не такой вычурный, дорогой и тяжелый, но это был самый милый и самый дорогой сердцу браслет, который ей дарили. Поэтому украшение принимают с большой радостью и первой слабой улыбкой, которая появилась впервые за столько времени. — Я его плела, а Мурад разукрасил коробочку, чтобы она была веселая, — на импровизированную шкатулку что-то налепили, что-то раскрасили и по итогу вышло очень интересно и забавно, чтобы она была цветная. Детей целуют в обе щеки, однако без участия не осталась и самая младшая, по словам Ханым, Мелике выбирала бусины и тоже вложила свой труд в данный подарок, хоть и злилась, что ей не дают потрогать то из чего делают браслет. И это вновь заставляет улыбнуться. — А папе мы пока не придумали, что подарить, я ещё не научилась плести другие вещи, но я сплету ему амулет и он будет с ним ходить, — ребёнок щебетал все то время, что сидел за столом, рассказывая о том, что ей понравилось это занятие и очень здорово, что их служанка такое умеет и научила Ханым. И это заставляет как-то отвлечься от тех тяжёлых мыслей, что сидели в голове.       Когда родители теряют детей, то им неимоверно больно. Однако боль эта не такая, когда просто уходит близкий. Это такая резь в душе, такие вспышки на сердце, такие уколы внутренностей, что хочется лечь в могилу со своим чадом. Хюррем-султан не застала похорон своего старшего ребёнка. Она по сей день считала, что Мехмет стал жертвой заговора, его убили. Враги считали, что только так смогут вернуться в Манису, но не учли того, что у Хасеки есть ещё сыновья. Однако по Мехмету женщина лила слёзы и по сей день, испытывая тоску и горе, ибо она похоронила своего ребёнка, частичку своей души, своего любимого старшего сына. Неизвестно, что бы было с Хюррем, если бы её беременность не подтвердилась некоторыми годами ранее. Покойная Валиде-султан непременно сделала бы все, чтобы славянку-рабыню выдали замуж и она больше никогда не ходила по Топкапы. Хюррем не родила бы повелителю детей, не стала бы его законной женой и уж точно не имела бы ни влияния, ни славы. Она бы была одной из тех, кто прошёлся по золотому пути, кто попал в покои падишаха, кто приглянулся ему и кого снесло ветром, который пускала более значимая личность. Хюррем стала бы женой достойного человека, противилась бы замужеству, но её никто и не спрашивал бы и она покинула бы стены главного дворца, растворяясь в ритме жизни, но все решило её положение, а потом на свет появился Мехмет. Маленький мальчик, который решил судьбу своей матушки и сделал её султаншей, дал ей то, чего её лишали и чему противились именитые родственницы султана. Если бы не он то, не было бы ни Михримах, ни братьев, ни того могущества, которое удалось достигнуть с годами. Но все это было только благодаря тому, что у рыжеволосой рабыни родился мальчик, маленький Шехзаде, который не претендовал на престол, любил свою семью, почитал отца и мать, доверял старшему брату и желал подружиться с еще одной младшей сестрой, радовался рождению дочери и совсем был не рад, когда его отправили в Манису вместо Мустафы. Хюррем не застала момента, когда её сын стал отцом, как уехал в Манису, как там правил. Но все это было упущено не по её воле, что ещё больше ранило женщину. Мечеть, которую в столице построили за короткие сроки, повелитель посещал часто, но куда чаще здесь появлялась его жена. Синан-паша сделал все возможное, чтобы данное место было именно таким, каким его желали видеть безутешные родители покойного Шехзаде. Хюррем-султан при обсуждениях также не присутствовала, но архитектурное сооружение ей очень нравилось, однако она предпочла бы, чтобы данная мечеть была бы построена не в честь её горячо любимого сына. Ни тёсанный камень, ни гранит, ни мрамор не могли утешить её, не впитывали ту боль, которую источало материнское сердце. Прошло столько времени, а она так и не могла унять те сердечные перебои, которые выбивали её из колеи по сей день, когда она вспоминала Мехмета. Проведав своего сына, помолившись за его упокой, Госпожа отправилась во дворец, намереваясь зайти к повелителю, но не застала его в покоях. — Он со своей фавориткой в саду, — Фахрие эти новости не очень желала доносить, но ведь придётся об этом сказать, Хюррем все равно узнает. Слова женщина воспринимает с некоторым недоумением, однако стоит бросить взгляд в сторону сада, как около шатра она и правда видит две фигуры. И это так режет ей глаза, что султанша резко отворачивается, недовольно фыркая. Ей это что-то очень сильно напоминало, что-то, что было многими годами ранее, когда за сердце падишаха боролась другая.       Повелитель с большим трепетом относился к тем, кого любил, кто был частью его большой и своеобразной семьи. Своего старшего сына, который был рождён Хюррем, он очень любил. Мехмет был его любимцем, как бы падишах не говорил, что все его сыновья равны, всех детей он любит одинаково — это было не совсем так. Одинаково он мог любить своих дочерей, которые на трон не претендовали и могли соревноваться в том, у кого красивее платье. С сыновьями дела обстояли иначе и это глупо было бы отрицать. Повелитель, как ему казалось, держал всех сыновей на одинаковом уровне. Несмотря на то, что у султана был старший сын от Махидевран, а также ещё младшие сыновья от Хюррем, больше внимания и любви он все равно проявлял именно к Мехмету. Можно было бы считать, что такая симпатия строилась на том, что Мехмет был очень старательным, трудолюбивым и всегда во всём искал справедливость, потакая отцу и старшему брату в этом. Но истинная причина состояла в том, что это сын от самой любимой наложницы, что это ребёнок, которого господь поцеловал в темечко и наградил лучшими качествами родителей. Многие пророчили, что именно сын Хюррем-султан станет падишахом, обойдя закон престолонаследования, чего очень боялась мать Мустафы. И это могло быть вполне реально, ведь ради рыжеволосой рабыни падишах шёл на многое, перечеркивая традиции и устои, так неужели он не пойдёт в обход ради любимого сына, чья мать та самая рыжая рабыня? Доказательством того, что Мехмета видели будущим султаном, стало и то, что после его смерти, когда гроб установили в мечети имени Шехзаде, над ним был установлен трон. Повелитель видел именно его своим преемником, но жизнь распорядилась иначе. Однако были и противники того, чтобы этот молодой человек стал султаном. И для того был целый ряд причин. Мехмет никогда не шёл против воли отца, как и против матери, однако были и за ним грехи. Чего стоила беременность его первой наложницы. Молодой человек то хотел ребёнка, то не хотел, взвешивая свои желания: ребёнок — это чудесно, он бы желал его держать на руках, хоть и не имел права на тот момент становиться родителем, но если отец об этом узнает, то можно серьёзно получить, не попасть в санджак, в который его тогда всё не могли отправить, а это очень и очень плохо. Нерешительность, которую имел Мехмет, иметь не страшно, но не в случае, когда ты должен стать падишахом. С одной стороны идёт послушание, а с другой — нерешительность. Мехмет умел слушать, причём даже свою сестру, которая очень любила присесть на уши. Однако этого мало для правителя. От Шехзаде исходила и инициатива, и в первом своём походе он себя проявил получше, чем старший брат, но этого было не достаточно, стоило показывать себя больше, чего сын Хюррем не делал, оставаясь в тени Шехзаде Махидевран-султан. Не то чтобы он сильно завидовал старшему брату, за которым шли янычары, но некоторая нотка зависти все же была. А ещё у Мехмета не было того правильного окружения, какое имел Мустафа. У него рядом и Ибрагим, и тетушка Хатидже, близкая к повелителю, и младшая сестра, которая отцу умело зубы показывала, и всея морей Хайреддин-паша, да и много, кто ещё. Мехмет же был сам по себе и Михримах много погоды не делала, как бы ни пыталась. А ещё у Мустафы был огромный плюс в виде его жены, которая не только особа царских кровей, но и очень умело направляла и мотивировала своего ненаглядного, стараясь его привести к нужной ей цели. Мехмет же имел под боком мягкую и бесполезную для дворцовых интриг Эсмахан, которая не сумела бы при ожесточенной борьбе за трон как-то помочь мужу, впрочем, она и себя-то спасти не смогла бы. От неё избавились бы тем же способом, которым её и погубил.        В данный момент за трон никто не бился и все несколько успокоились после вестей о том, кто теперь управляет Манисой, однако жизнь в главном дворце спокойной никогда не была. Повелитель очень серьёзно сел разбираться с тем делом, где фигурировал его зять. Была некоторая ирония, что один его зять тише воды и ниже травы, а второй всё куда-то лезет, всё что-то с ним приключается. Аналогично было с дочками: одна около матери и ни разу ни где не фигурировала, а вторая, пожалуй, на слуху у всего совета. К счастью, повелитель этого не знал, иначе серьёзно бы напрягся. Рустем повел себя неправильно, вопиюще, когда был на приёме у янычар. И падишах понимал, что за такое следует снять с поста, да поскорее. Мнения о хорвате ходили очень разные, что, в общем-то, понятно, ибо всем хорош не будешь. Сулейман старался быть объективен и сразу же обрывал дочь, если та заявлялась со словами о том, что её муж ни в чём не виноват, обрывал Фатьму-султан, если та как-то сводила диалог на эту тему, уверяя, что Рустем ещё не дорос до такой должности, он молча выслушивал Хюррем, которая припоминала заслуги зятя и искренне радовался, что Назенин не лезет во все эти дела и просто беззаботно живёт, готовясь стать матерью. С ней было спокойно, она не задавала никаких лишних вопросов и радовалась каждой мелочи, которую ей преподносил повелитель. И этим всем она отдаленно напоминала Хюррем, когда та ещё была Александрой, которая искренне улыбалась даже самым незначительным вещам, которые ей преподносили. Сейчас же Хюррем уже иная, её не удивишь скромным кольцом или тремя цветочками в вазе, а этой наложнице, которая юна и безвинна, приятно даже это. И этой какой-то легкости ему не хватало. Они не обсуждали ни Рустема, ни дела в совете, ни что-то ещё. Он спрашивал о её жизни в Венеции, а она расспрашивала о цветах в дальних частях сада. — Тебе нравятся эти розы? — красные цветы, которые выхаживала Гюльфем, когда жила во дворце так и остались цвести, напоминая о ней, были очень красивыми и имели невероятно приятный запах. Они не были какими-то огромными или мелкими, средней длины и с очень глубоким красным окрасом. — Очень, — девушка смущенно улыбается, поджимая губы. Она не была уверена, что может претендовать на то, что эти цветы ей могут нравится. Однако её ждало некоторое удивление, ибо повелитель кивает Лакману-аге и тот разрешает служанкам срезать для Назенин целый букет, после чего он вручает будущей матери своего ребёнка, от чего девчачье лицо сияет от счастья. Мелочь, а приятно. И ему приятно, что смог порадовать наложницу. Но порадовал одну и огорчил другую. Хюррем-султан застала именно тот момент, когда букет красных роз переходил из мужских рук в женские, что и заставило её сердце заскрипеть. Раньше красные розы дарили только ей, а тут такой поворот, который неприятной болью отдаётся где-то в области сердца.       Не менее неприятно было подрываться рано утром, когда планировалось провести весь день с семьей, но повелитель был иного мнения и вызвал Рустема с утра. Вместе с ним увязалась Михримах, которая понеслась к своей матери. Хюррем несколько раз заводила разговор о Рустеме, описывая его, как очень влиятельного человека, преданного, что немаловажно и близкого к идеям падишаха. Однако повелитель предпочитал смотреть на те факты, что имел, а они были очень разными и противоречивыми. Принимать решение очень трудно, ибо с одной стороны зять, муж любимой дочери, а с другой — чиновник высшего ранга, который столько всего натворил. Невольно разум выдавал решение, которое падишах вынес по отношению к Ибрагиму. В такие мгновения, он хмурился и хватался за грудную клетку, вспоминая своего друга. А ещё он вспоминал Хатидже и то, как поступил по отношению к ней, вынеся справедливый вердикт. Ему не хотелось, чтобы к нему прибежала в слезах дочь, как когда-то примчалась сестра, он бы этого не вынес. Тем более, что повелитель ведал только о том, что каждая из дочерей счастлива в браке, поэтому не хотел рушить их семейное счастье, но наказать Рустема, как чиновника, должен был. — Мне стало известно все, что мне нужно было знать о событиях, которые произошли в корпусе янычар, Рустем-паша, — повелитель крайне долго разбирался с данным делом. Важно было разобраться в истинной причине, выслушать обе стороны, а ещё опросить окружение, которое вполне могло бы выдать правдивую картину ситуации, а не то, что перед султаном выставляли, — Очевидно, что … основная вина лежит на тебе. Это был факт, который пищал из различных углов. И янычары, и их глава, но что намного важнее — Хайреддин-паша, Касым-паша и многие другие высказались не в пользу Рустема. Впрочем, были и те, кто не являлся приверженцем Мустафы, но тоже отозвался о хорвате не очень лестно. Тот же Мерджан, который не имел привычки лгать, даже в такой удобной ситуации, когда мог очернить своего негласного врага очень даже неплохо, выгодно выставить его в не лучшем свете, но он сказал обо всём, что знал и как есть, без преувеличения. Но Рустема не спасла даже объективная оценка, которую ему приписал недруг. — Повелитель, — на должности Великого визиря надолго не задерживаются, Рустем это понимал и ему было, откровенно говоря, страшно. Голос едва ли не дрожал и жест в виде выставленной ладони он воспринял очень остро, передергиваясь внутри. — Ты мой полномочной представитель. Куда бы ты ни пошёл ты представляешь меня! Особенно перед войском и перед моим народом! — голос тестя повышался с каждым новым словом и он уже не воспринимался, как отец любимой женщины, а на него смотрели, как на властелина всего этого грешного мира, который сейчас встанет и велит снести голову нерадивому зятю, уничтожить его с лица империи, — Неужели тебе недостаточно той власти, которая у тебя есть, что ты решился взяться за меч?! Это вопиющая ситуация, которую невозможно было вот так сходу замять и выбросить из головы. Если бы такое сотворил даже Ибрагим (что просто невозможно себе вообразить), то его не спасло бы то положение, которое он имел. И Рустема тоже не выручало то, что он женат на Михримах-султан, что за него всегда ручалась Хюррем-султан и настоятельно советовала его на эту должность. — Прошу прощения, я не хотел опорочить ту должность, которую занимаю …— Рустем только хотел как-то сгладить углы, как-то смягчить обстановку, которая накалялась с каждой секундой, но его тут же прервали, не дав договорить, хотя, откровенно говоря, паша не знал, что нужно сказать, чтобы повелитель хоть немного остыл. В такие мгновения, когда злость в нём кипит, как молоко на огне, его взгляд становился ледяным, ибо взгляд становился колким и будто копья изо льда протыкал человека насквозь, поэтому хотелось скорее спрятаться, пока эти самые копья не достигли самого Рустема. А ещё он очень напоминал свою младшую дочь, которая частенько бросала в сторону Рустема такие вот леденящие душу взгляды. — Основной вред ей наносит высокомерие, Рустем-паша! — повелитель крайне редко обращался к зятьям столь официально, чаще просто по имени. Поэтому слышать такое обращение было особенно неприятно, будто бы ему лет семь и он серьёзно провинился, причём настолько, что не сносить головы. Хотя, по факту, так оно и было, — Не забывай! Аллах не любит высокомерных! И народ тоже! Глава государства был в ярости и ярость эту вряд ли что-то уймёт. Это было страшно на себе ощущать, ибо падишах так и искрился от гнева. Он принялся читать нотации зятю, объясняя всё с моральной точки зрения, но вряд ли это хоть как-то утешило хорвата, который не знал, чего ожидать, ибо отец его жены личность весьма своеобразная. Он со всем соглашался, где это позволяло его положение, и под конец, когда близилось логическое завершение, султан немного остыл и решение выносил с настроем благодушным. — Так будет лучше для всех. Особенно для тебя, Рустем-паша, — взгляд его всё ещё был тяжелым, но куда тяжелее было принять решение, которое вынесли. Рустем этого просто не ожидал и стоял отрешённый, не очень уверенный в том, что на его лице не изображено ничего из того, что выдало бы его внутренний настрой, — Перейдём к обсуждению других вопросов. И ничего не оставалось, как остаться и продолжить обсуждение дел, нужно было держать лицо и Рустем прилагал максимум сил, чтобы не выдать своего истинного состояния, которое было далеко от невозмутимого.       Михримах не находила себе места и очень сильно переживала. Её жизнь, откровенно говоря, рушилась. Казалось бы, стоило радоваться, ведь тот человек, который ей был так ненавистен и навязан в мужья, наконец-то покинет её жизнь, на какое-то время или навсегда — непонятно, но и не столь важно, но тем не менее, Госпожа очень нервничала. Её эта новость лишь страшила и радости никакой не приносила. Госпожа двух небесных тел становилась нервной и дёрганной, твердила о том, что её мужу устроили ловушку, намеренно подставили. А ещё Рустем высказал ей своё опасение, что за всем этим стоят те, кто поддерживает Шехзаде Мустафу, те, кто убил её брата и теперь хотят расправиться с Рустемом, приняв назначение Селима его заслугой. А всем известно, кто стоит за Мустафой. Михримах-султан не находила себе места, помчалась к своей матушке, чтобы та успокоила её, хоть как-то облегчила участь словами о том, что всё будет хорошо и то, что повелитель вынесет решение в пользу её мужа. Хасеки только собиралась вступать в новый день, подбирала украшения и дочь застала её врасплох. Идеально пошитое платье изумрудного цвета очень выгодно подчёркивало зелёные глаза, которые чаще казались болотно-желтыми, а на фоне такого приятного оттенка очень яркими казались волосы султанши, которым она отчаянно пыталась придать былой рыжий цвет. Старшая дочь повелителя была очень не сдержанна, торопила родительницу и была готова караулить мужа у дверей отцовской комнаты. Хюррем-султан дочь придержала, уверяя, что это ни к чему, поэтому направилась в ту комнату, где они всегда встречались с зятем. Когда Михримах услышала предположение о том, что ловушка подстроена сторонниками старшего брата, то увидела в этом логику, ведь всё произошло в корпусе янычар, а кто с ними ладит лучше, чем Мустафа? Только его младшая сестра, которая бунты создаёт и разрешает не хуже, чем он сам. И тут выстроилась целая цепочка, которую Михримах приняла за действительность: Джихан лишили гаремной власти, она была вынуждена переехать из-за того, что её сын заболел оспой, в чём она винила Рустема, а после того назначили на пост Великого визиря, чем потеснили Касыма-пашу, с которым Джихан в хороших отношениях. Сестра решила отомстить Рустему, что очень логично и коварно одновременно, всё бы ничего, но Михримах-султан этой мести не желала, ибо у них с Рустемом всё как-то наладилось и рушить это не хотелось. Поэтому она отчаянно добивалась встречи с сестрой, но ей не позволяли тревожить Госпожу. Но встреча всё-таки состоялась, ибо когда старшая из сестёр узнала о том, что родственнице стало лучше и вместе с мужем она поедет в Манису, то она немедленно велела готовить экипаж. Её это известие даже напугало, поэтому султанша помчалась во дворец на ипподроме и принялась вести допрос сестре, которая не поняла беспочвенных обвинений и агрессии в свою сторону. — Убеди своего мужа не ходатайствовать против Рустема, — эта была такая интересная просьба, на которую Джихан изогнула бровь, наблюдая за сестрой. Она всё ещё была слаба и бледна, однако уже самостоятельно двигалась и даже ела, однако быстро утомлялась. Луноликая Госпожа столько всего высказала своей младшей сестре: начиная с обид далекого детства, которые она каким-то образом смешала со своими мыслями о западне мужу, заканчивая нелепыми обвинениями в том, что Джихан просто завидует тому, что именно муж её сестры — Великий визирь, а не её и, что именно брат Михримах управляет Манисой. Всё это было и смешно, и нелепо, и даже неправдой. — Ну, а меня кто убедит? Неужели ты? — на старшую дочь султана было очень смешно смотреть, ибо она стала отражением собственного мужа, который утонул в своей паранойи и вот-вот лишиться должности. Если бы сестра явилась в более адекватном состоянии, без своих нелепых обвинений и детских обид, если бы с ней можно было выстроить конструктивный диалог, то, возможно, она бы поняла, что за янычарским корпусом стоит кто-то иной, а не Джихан. Её безусловно это тешило и забавило, но своей руки к этому она не приложила. Одно дело — это доносы на Великого визиря, а другое — псевдо покушение на его жизнь. Поэтому на дочь Хасеки смотрят с насмешкой, выгибая бровь в вопросе. — Все вернулось бумерангом. Столько лет он пил мне кровь, что получил по заслугам, Михримах. Откуда в тебе эта нездоровая… любовь? Переживания? — это было очень странно наблюдать, тем более такие вспышки агрессии могли быть присущи, разве, что самой Джихан, которая за мужа боролась и тряслась, а тут её сестра, которая Рустема ненавидела и к себе особо не подпускала толком. — Он мой муж! Его честь — это моя честь, тебе это известно не хуже, чем мне! У нас дочь, мы семья и я не позволю её кому-то разрушить! — в ней было столько злобы на мир, который подставил супругу подножку, что казалось ещё секунда и султанша взорвется, от неё останется только бежевое платье. И, в общем-то, Михримах можно было понять, но вся эта ситуация с пашой прошла несколько мимо Джихан и всё, что она знала — это то, что тот устроил целое показательное выступление в корпусе, что за дело взялся отец и то, что муж сестры серьёзно влип. И Михримах очень надеялась, что сестра её поймёт, как-то поможет. — Твой муж получит по заслугам, а мой не станет говорить что-то против. И не по той причине, что ему нечего сказать. Он просто не любит лгать и не злопаметен, как я, Михримах. Будь я на месте Мерджана, то я бы сделала всё, чтобы Рустем испытал в два или три раза больше боли, чем когда-то я. Но перед падишахом будет мой муж и даже, если бы я его попросила о том, чтобы он сказал что-то против паши, то он бы этого не сделал, — к некоторому сожалению это было чистой правдой, что иной раз Джихан из-за этого знатно бесилась, что муж не исполняет её волю, что он не поддерживает её позицию, когда дело касается важных политических вопросов, но как бы то ни было, а Мерджан старался держаться той середины, где находился падишах, верно исполняя свои обязанности перед ним.        Повелитель был весьма благосклонен к своим зятьям, очень лоялен и терпелив, лишний раз не лез в семьи своих дочерей, считая, что это лишнее, те сами поделятся чем-то, что будет их волновать. Но в целом, он был доволен обоими браками. Он не хотел ломать жизнь дочери, не желал повторять того же, что уже единожды сделал в отношении Ибрагима, поэтому более, чем благожелательно отнёсся к зятю. Однако результат Рустема не обрадовал. Он заходит в комнату и бросает весьма тяжелый взгляд на женщин. Если Михримах была взвинчена и места себе не находила, то её мать была эталоном спокойствия и уверенности, что все будет хорошо. — Скажи, как обстоят дела? Повелитель принял решение? — женщина вполне спокойно спрашивает, будто бы ей неизвестно о всем том, что происходило, как будто повелитель принимает решение о том, какие деревья посадить в саду. И это очень видимо нервировало и Михримах, и её мужа. — Меня отправили в ссылку, — это не звучит разочаровано, напротив, звучит с некоторым укором в адрес тещи, которая кормила обещаниями о том, что все будет разрешено в пользу Рустема. — В ссылку?! — Михримах-султан в ужасе переспрашивает, очень надеясь, что она ослышалась, что это какая-то ошибка, что Рустем сейчас все объяснит. — Повелитель приказал в течение недели отправиться в Герцеговину. Я буду заниматься пограничными вопросами, — он поясняет, бросая гневные взгляды в сторону Хюррем-султан и сожалеющие в адрес жены, — Повелитель посчитал, что мне будет полезно на время удалиться. — Мама, что теперь делать?! Как повелитель мог так поступить?! — младшая из султанш в ужасе смотрела то на мужа, то на мать, пытаясь понять, что теперь ей делать, ведь муж исчезнет и она будет одна, брошенная во дворце и без защиты. — Благодари аллаха, могло быть намного хуже, — Хюррем-султан недовольно посмотрела на дочь, процеживая слова сквозь зубы. Очень неприятно, конечно, но ведь Рустем виноват сам. У Хюррем хватало головной боли, касательно беременной наложницы и ей хотелось избавиться от неё, Рустем и его спасение в её планы не входили и она не особо-то стремилась его выгородить перед падишахом, как делала это раньше. Забот хватало и без него. — Это поражение, Госпожа. Наши враги всегда хотели опорочить меня перед повелителем, — Рустем разочарованно вздыхает, делая полшага назад. Ему было больно видеть растерянный и в то же время опечаленный вид жены, с которой ему придётся расстаться. Слова тёщи он пропускал мимо ушей, ибо все его внимание было приковано к жене, которая еле слёзы сдерживала. И Рустем, саркастичный и наглый, хитрый и пресловутый, желал бы тоже пустить слезу, осознавая, что он не будет рядом с семьей неизвестно сколько времени. — Идти нужно не по пути страхов, а по пути разума, — эта фраза прилетает и в него, и в Михримах внезапно. Они оба уже не слушали Госпожу, но это заставило оживится. Султанша тыкнула зятю в его оплошность и он был этому очень удивлён. Вместо того, чтобы помочь ему выпутаться из ситуации, поговорить с падишахом, она столь просто воспринимает весть о его ссылке, выворачивая все так, что Рустем сам виноват. Всего бы этого не было, он в этом уверен, если бы не желание Хюррем-султан избавиться от Шехзаде Мустафы. Не кинься хорват выполнять волю Хасеки, то жил бы себе спокойно и горя не знал. — Да, я испугался, Госпожа. Я сильно испугался. Но не за себя, — его всколыхнули слова Хюррем, поэтому хорват делает к ней шаг навстречу, становясь слишком близко к лицу Хасеки, — Я испугался за то, что потеряю все. И в первую очередь — Михримах-султан и нашу дочь Хюмашах.        Страх за своих детей — это то, что живет в каждом родителе. Трудно представить себе, что есть такие люди, которым все равно на своих чад. Мерджан очень четко помнил, как он впервые испугался за Ханым-султан. Её любопытство и любовь ко всему живому чуть не стоили ей жизни. Безобидная прогулка по саду закончилась тем, что змея, к счастью, укусила не ребёнка. Он впервые испытывал столько тревоги, хотя уже держал эту светловолосую девочку на руках и благодарил бога, что вовремя отвлёкся от дискуссии с женой. Змея не было смертельно опасной, но, как считал сам укушенный, лучше он полежит пару дней с осложнениями, чем какие-то более серьёзные проблемы могут появиться у ребёнка, чей организм меньше, слабее и не защищён. Потом он боялся за Мурада, который слёг с оспой. Ему приходилось брать на себя и детей, и убитую горем жену, и работу, переваривая тревогу и кучу других неприятных ощущений внутри себя. Он не мог разрыдаться, как Джихан, не мог повиснуть у неё на шее и причитать, а потом замкнуться в себе и не есть. На нем была ответственность за семью и он её достойно нёс. Иной раз собственную жену Мерджан тоже принимал за ещё одного ребёнка. Дочь повелителя могла быть разной, что иной раз приходилось удивляться её многогранности, хоть он и жил с ней уже прилично давно. Она могла быть невыносимой и очень дотошной, ассоциировалась с клещом, который прицепился и не отцепить, все что-то пыталась выудить и разузнать. В другой раз это могла быть милейшая особа с очаровательной улыбкой и сияющими глазами, заливистым искренним смехом и с очень приятными диалогами о прекрасном. Но в другом случае — это может оказаться истеричная и весьма агрессивная личность, с тонной высокомерия, надменностью и ревностью. Она могла быть рассудительной и очень серьёзной, но иной раз могла быть очень эгоистичной и хитрой, могла показаться капризным ребёнком, а могла быть очень холодной и сдержанной. Но хуже всего только то, что Джихан могла быть безэмоциональной. Эмоции всегда её переполняли, именно по ним муж научился её понимать и считывать, но когда что-то шло не так, то Госпожа замыкалась, закрывалась и просто переставала существовать. И это было самое страшное её состояние, которое всеми силами старались избегать. Всеми силами её вытягивали в обратные настроения и только после того, как выполнили определенный ритуал, попрощавшись с нерождённым, то стало легче. Эмоции вышли из женского тела, тем самым заставляя облегченно вздохнуть того, кому эмоции были, по большей мере, чужды и не столь важны. Пожалуй, Мерджан был впервые рад тому, что его жена заливается слезами, поскольку тем самым можно было понять, что она жива, что испытывает боль, которую он непременно постарается унять, сделает всё возможное, чтобы это прошло, что она вернулась в свои эмоциональные перепады, которых так не хватало. И понемногу, но боль стихала, а Джихан вернулась в своё обычное состояние, хотя здоровье пошатнулось. Но она слепо верила в то, что всё это поправимо. Некоторые коррективы в их жизнь внесло и то, что повелитель решил воздвигнуть мечеть в Манисе. Это дело не терпело каких-то отлагательств, поэтому зятя он решил отправить именно в санджак наследника, чтобы уладить все необходимые вопросы и начать работу там, как можно скорее. — Отправляйся туда, как можно скорее, я предупрежу Селима, — падишах кивает, зная, что его не подведут и отправятся в путь немедленно, но помимо рабочих вопросов его волновало и то, что происходит в семье, ибо его последний визит во дворец на ипподроме был по очень печальному поводу и состояние дочери его пугало, — Как Джихан? Мерджан не любил обсуждать семью, никогда этого не делал с коллегами, однако проигнорировать вопрос повелителя он не мог, хотя сделано это было лишь по той причине, что перед ним сидел и глава государства, и отец его жены одновременно в данный момент. — Хвала всевышнему, она отошла, повелитель, но она ещё очень слаба здоровьем, — ему хотелось скорее покинуть главный дворец и вернуться к себе, чтобы провести время с семьей, раз уж его отправляют в такую небольшую и совсем нежеланную командировку. По крайней мере, он очень надеялся, что его отъезд будет не больше, чем сутки или двое. — Иншалла, она поправится, — ответ порадовал, тревога немного спала, однако в голову пришла мысль, что, наверное, было бы очень неплохо, если бы они оба сменили обстановку, — Если она пожелает, то можешь взять её с собой в Манису. Джихан очень любила туда ездить, думаю, что эта поездка пойдёт ей на пользу. Об этом подумал и сам Мерджан, однако ему было важнее состояние здоровья супруги, хотя если бы она изъявила желание, то он бы постарался сделать всё, чтобы дорога её не вымотала и хуже ей не стало. Он кивает на слова повелителя, покидая его покои. Он бы сказал падишаху о том, что жена к санджаку, может быть, и питала теплые чувства, но только по тому, что там жил её близкий человек, как только Мустафу переправили в Амасью, в Сарухане не появлялись ни разу. Но не предложить он не мог и был искренне рад, что на предложение откликнулись согласием, хоть и были опасения, что поездка скажется на состоянии здоровья.        Когда Манису занимал Мустафа, то туда очень часто приезжали именитые родственники Шехзаде. Особо частыми гостями была младшая сестра и тётя, а также туда любила наведываться Гюльфем, да и отец с братьями приезжали довольно часто. Санджак жил тем, что в нём постоянно что-то происходило и народу это было очень по душе. Жители санджака довольно долго привыкали к старшему сыну Хюррем-султан, однако у молодого человека нашлись силы и терпение, чтобы завоевать доверие народа. В нынешнем месте, где теперь обосновался Мустафа, гости были редки. Амасья находится намного дальше от столицы, чем Маниса, нужно несколько дней добираться и ехать не самыми легкими путями. Поэтому Мустафа прекрасно понимал, почему гостей он не принимал, как это было раньше и совсем не обижался на это. Больше он не планировал как-то биться за санджак, который ему не достанется, не собирался поднимать подобные вопросы и хотел просто спокойно жить, вдали от дворцовых интриг и вражды, в которую его столь активно втягивала Хюррем. Всё это очень не нравилось его амбициозной супруге, которая была готова по головам пойти, но своего добиться. В Амасье Дерьи было скучно, а в столицу они ездили не так часто, как хотелось бы. Конечно, в Манисе тоже было не столь много развлечений, которыми она могла себя занять, но то был санджак наследника, который делал это место статусным, и девушка ходила по дворцу и городу (если такая возможность ей выпадала) с очень важным видом, ибо жена наследника престола, супруга будущего главы государства. В Амасье этот горделивый вид немного пошатнулся, однако высокомерный взгляд никуда не делся. — Вы так переживаете за дочь Хайреддина-паши, будто бы ровесница Нергисшах, — султанша фыркает, когда застаёт свою свекровь у входа во дворец. Она обошла сад, ибо не желала пересекаться с их постоянной гостьей, и вернулась из него с другой стороны, застав Махидевран на крыльце. Ей эти милые отношения совсем не нравились. — Она ведь наша гостья, — сама Госпожа не видела ничего такого в том, что Михриниса наведывалась к ним в гости. Она так часто стала оставалась на первое время во дворце, пока искала себе постоянное жильё, что уже почти прописалась во дворце. Присутствие дочери Барбароссы в имении сына султана очень напрягало Дерью-султан и по её настоянию девушка должна была съехать с дворца раньше, чем сама того хотела. Хайреддин-паша очень любил свою дочь и гордился ею, был уверен в том, что она сможет оградить Шехзаде от неприятностей и прознает про те интриги, которые против него начнут вести. Михриниса-хатун была очень неординарной особой, хоть и исходила из благородной семьи, она предпочитала не вышивания в саду под яблоней и светские беседы, а сражаться на мечах и рассекать морские дали вместе с отцом. Однако на неё возложили очень важное дело, не сомневаясь в том, что она с этим справится. Она была бесстрашна и проницательна, не терпела несправедливости и трусости. С наследником дочь мореплавателя очень быстро нашла общий язык, ибо во многом их взгляды были схожи, да и это ведь дочь сторонника Мустафы, как он мог не предложить ей помощь и не пригласить к себе? Но всё это милое общение и помощь со стороны дочери Барбароссы не очень нравилась Дерьи, которая кипела от ревности. Эта голубоглазая и смелая девица весьма быстро завоевала доверие всех обитателей дворца, ей уделяли особое внимание: и Мустафа, и его мать, что просто не могло не напрягать. Нельзя было сказать, что Шехзаде забыл о жене, но было очень заметно, что с новой знакомой ему очень интересно. Дерья очень оживилась, когда смогла выпытать у Ташлыджалы информацию о гостье. — Она приобрела поместье и там идёт ремонт, в ближайшее время она должна уехать туда, — Яхья-бей в этой информации секрета не видел, поэтому и озвучил вслух, когда дотошная девица принялась расспрашивать о Михринисе. Султанша уже всерьёз начала думать о том, что Михриниса-хатун останется с ними, упаси господь, если навечно. — Вот и славно. Пусть поскорее там всё сделают, — девушка фыркнула, но это дело не оставила. Её служанка тайком пронесла денег тем, кто выполнял работу, и те довольно быстро управились, однако покидать данный дворец всё равно не спешили. С Шехзаде Михриниса могла не только обсуждать дела, но они часто говорили на отвлеченные темы, которых было полно. — Отец тобой очень гордится, Михриниса, — после очередного письма, которое девушка доставила, Мустафа несколько расслабился, понимая, что пока он может выдохнуть облегченно, раз уж дела у Рустема не очень и тот теперь будет бороться не столько за своё место, сколько за свою жалкую жизнь. — Вы правы. У нас очень хорошие отношения с отцом, — она слабо улыбается, потирая ладони, которые слегка замерзли после её весьма долгой прогулки по саду. С некоторых пор их семьи породнились и это было чем-то замечательным, как считал Мустафа, он не уставал спрашивать о дяде Михринисы, который теперь гордо мог носить статус зятя султана, чего тот, конечно же, не делал. — Он не собирается сюда приехать? Было бы очень здорово, если бы мы познакомились поближе, — Мустафа мог только слышать о смелости старшего брата Хайреддина-паши, но знакомы близко они не были, а ведь ему этого очень хотелось бы. — Это вряд ли, но если так случится, то Вы будете первым в списке гостей, Шехзаде, отец Вас очень ценит. Он предан Вам и никого, кроме Вас не видит во главе государства, впрочем, как и я, — эти слова приятно грели душу, однако Мустафа не увидел, а вернее, он сделал вид, что не заметил, той симпатии в словах девушки, какая там имелась.       Женское нутро учуяло что-то очень нехорошее. Дерья принялась везде подставлять служанок, которые бы как-то имели возможность собирать сведения о Михринисе, чтобы знать, чем та дышит и о чем думает, и в один прекрасный день наружу всплыло то, что и должно было просочиться в массы. Сама Фидан-калфа нашептала Махидевран-султан о том, что их гостья влюблена в Шехзаде. Посланная в данное место, как помощница отца, которая должна была держать непрерывную связь с родителем, отчитываясь о положении дел и приглядывая за Атмаджой и Явузом, Михриниса-хатун устоять перед наследником не смогла и вскоре влюбилась, как и всякая девушка. Характерная и ершистая Дерья сидеть на месте не стала и стоило девушке с саблей вернуться в свои покои, как к ней заглянули. — Чем обязана Вашему визиту? — законную супругу Мустафы Михриниса могла знать лишь по тем редким встречам, когда та находилась около Махидевран и не успевала уйти, ибо не знала, что явится Михриниса. Дерью она знала, как особу прямолинейную, но при этом очень скверную и ревнивую. Тягаться с ней в благородстве и красоте дочь адмирала не стала бы, да и не смогла бы. — Разве ремонт в поместье не подошёл к концу? — с учетом того, что ещё утром был какой-то намёк на переезд, собирали немногочисленные вещи этой особы, то сейчас всё замерло и Михриниса будто бы никуда не собиралась. Вопрос был очень требовательным, на него ждали чёткий ответ, на который девушка уже заготовила последующие реплики. — Все верно, Госпожа, завтра я отправлюсь туда, как только там разберут вещи, — дочь повелителя морей была не конфликтной, поэтому с легкой улыбкой ответила законной супруге Шехзаде. И Дерья ждала, что сейчас ей скажут о том, что ремонт продолжается, или что она тут ещё задержится, но Михриниса вполне спокойно ответила на поставленный вопрос, ожидая дальнейших действий, которые должны были последовать от этой высокомерной девицы. Но та на несколько секунд замерла от удивления и только потом, вскидывая подбородок к небу, развернулась, чтобы уйти. — Удачной дороги, — произносится это с нескрываемой язвительностью, после чего двери закрываются, а дочери грозы морей ничего не остаётся, как продолжить складывать свои вещи, чтобы завтра отправиться в свой новый дом, где сегодня всё расставят по своим местам и она заедет в готовую резиденцию. Она желала бы тут остаться, однако вести дела можно и из своего поместья. А ещё она сделала ужасную глупость и чуть не созналась Мустафе в том, что он ей нравится, задержала взгляд дольше, чем положено и, очевиднее всего, это стало причиной для его прохладного общения с ней в последующие часы. Мустафа все понимал, однако не мог себе позволить засматриваться на других женщин, когда женат. Он мог бы ответить взаимностью, ибо Михриниса-хатун личность интересная, а как девушка очень красивая. Ему бы никто не помешал взять её в жены (разве что отец), она бы могла стать еще одной женой, которая точно родила бы ребёнка и все было бы замечательно и очень здорово. Но было одно «но», которое нельзя было переступить. Мустафа любил свою жену и не желал, чтобы Дарья нервничала, ревновала и, чего хуже, рыдала от отчаяния, ощущая себя ненужной. Поэтому дочь Хызыр Хайраддина очень оперативно собирали в путь. И больше всех её отъезду радовалась законная супруга Шехзаде.        К своей ссылке должен был готовиться и Рустем, однако он времени с этим. Причиной стало внезапное ухудшение состояния здоровья Михримах. Поэтому чиновник был вынужден остаться, хотя тут были двойственные ощущения: с одной стороны он был рад тому, что задерживается дома, а с другой — причина не очень хорошая и он искренне переживал за жену. Повелитель дал добро на то, чтобы Михримах пришла в себя, оправился и уже после этого её муж отравлялся в дорогу. И это сыграло на руку хорвату, ибо Рустем прекрасно понимал, что глава янычар не осмелился бы подняться на такой бунт против Рустема, не хватило бы ему ни сил, ни влияния, за ним кто-то стоял. И расследовать это дело он поручил своему новому приближённому. В конце концов, не красоты ради у него теперь есть Махмуд-ага. Он должен был разведать, кто мутит воду в озере Великого визиря. — Есть те, кого Вы подозреваете в первую очередь, паша? — темная фигура стояла в углу комнаты и никак не реагировала на мельтешения визиря от стены к стене. — Глава янычар. Он сам на такое не рискнул бы пойти, за ним кто-то стоит, — фыркнул хорват, а потом он вдруг напрягся и его вдруг осенило. За Али-агой он видел Мустафу или же Хайреддина, однако Рустем упустил ещё одну фигуру, которую не стоило списывать со счетов, — Джихан. — Кто, простите? — Зал не понял, ибо последнее слово было произнесено себе под нос, когда паша остановился у окна. И в следующую же секунду Рустем оказался в паре сантиметров от своего собеседника. — Джихан-султан. Слышал ведь о ней? — Рустем от головы до ног осмотрел своего приближённого и вновь отошёл в сторону что-то нервно соображая. — Конечно, паша, младшая дочь повелителя, — мужчина кивает, внимательно цепляясь за фигуру Рустема своими тёмными глазами, не понимая, что тот замышляет. — И только? Больше о ней ты ничего не слышал? — Моя деятельность не предусматривала таких знаний. Знаю о ней все то, что знают все. — А что о ней знают все? Допрос от визиря был совсем непонятен, однако невозмутимость не спала с лица аги и спустя минуту он вновь заговорил, ибо не имел никакого права игнорировать Рустема: — Джихан-султан младшая сестра Михримах-султан. Весьма влиятельная личность, если не ошибаюсь, то ею были открыты некоторые лавки в Балате, а также ей принадлежит несколько благотворительных фондов. К ней с уважением относятся янычары, — на этом Махмуда прервали и он замолчал. Рустем выставил перед собой ладонь и его слуга перестал говорить, ожидая, что ему скажут. — Янычары её уважают, верно? — Все верно, паша. — И тебя это не смущает?! Это было настолько громко и неожиданно, что ага не ожидал такой громкости, но маска спокойствия с него не сошла, поэтому он лишь внимательнее смотрел на пашу, который выходил из себя по поводу и без. — Какую женщину из династии уважают янычары?! Они ни одну из них даже не видят! А тут с чего бы вдруг?! — это было очень справедливое замечание, хоть и агрессивное, — Это она мстит. Мстит за Шехзаде Мустафу. Выдра лесная, решила через янычар меня сместить, раз через совет не получилось. В этом не было сомнений и в этом была своя логика. Рустем мог и сразу догадаться, кто за этим стоит, однако озарение пришло лишь сейчас. Он усмехается и качает головой, чем вводит в заблуждение своего слугу, который только и делает, что внимательно изучает поведение своего повелителя. — Мне нужно, чтобы ты вытряс душу из этого Али-аги. Но. Самое главное — будешь следить за тем, кто и когда приезжает к Джихан-султан. Уверен, что рано или поздно на пороге её дома встретишься с главой янычар, — хорват усмехается, косится на приближённого. И тот лишь молча кивает, после чего, словно тень удаляется выполнять данные ему поручения.        Махмуд-ага никогда не был болтлив, даже в своём далеком детстве. В нем будто бы отсутствовали чувства. Он холоден к себе, а чего уж говорить о близких, которых у него нет? Он будто бы из железа скован, а не из человеческой плоти и крови. Ему не знакомы ни страх, ни боль, ни сострадание. Им движет только верность своему делу, преданность своему господину. Он не задавал лишних вопросов, потому что славился, как человек понятливый и исполнительный, не терпящий отклонений от приказа и промедлений в действий. Его поистине можно считать беспринципным человеком лишенного собственного мнения и готовым абсолютно на всё ради своего господина, а последним являлся Рустем. Махмуд молчалив и серьёзен, не любит лишний раз трепать языком и любит конкретику. Его невозможно вывести из себя, он всегда спокоен и всегда невозмутим, а ещё у него нет слабых мест, на которые могли бы давить враги. Он одинок и это уже стиль его жизни, который менять он не намерен. Махмуд-ага вынужденно собирает сведения о младшей сестре Михримах-султан, прогуливаясь по городу, ибо хотелось знать, за кем он следит, да и при случае, когда Рустем вновь примется задавать вопросы, он уже будет осведомлен куда лучше. Он только сверкает своими темно-карими глазами, когда слышит то, что подходит к его делу и тут же удаляется своей бесшумной походкой, когда чей-то рассказ теряет всякий вес для него. Его никогда не интересовала пустая болтовня и женщины. Если первое ещё можно потерпеть, то последнее вряд ли. Во-первых, ему было не до устройства своей личной жизни, которая при таком образе жизни просто невозможна. Во-вторых, если бы нашлась такая женщина, которая смогла бы принять этого человека, зная, что ему чужды чувства и любовь, то она бы стала его слабым местом, ибо Махмуд непременно бы привязался к ней, что вполне логично. А ему этого совсем не хотелось. Поэтому женское общество для него было темным лесом, таким же темным, как тот лес, который был вблизи дворца на ипподроме. Ему удалось выяснить при каких обстоятельствах и как Джихан-султан переехала сюда, с кем и как живет. Однако столь близко к этому месту не могли подобраться, ибо охрана и разного рода системы безопасности не дремали, а это всё стоило нкак-то обойти.        Одна напасть сменяла другую. Стоило одной дочери отойти, как с неизвестным недугом свалилась другая. Михримах стало плохо внезапно, она так резко потеряла сознание, что Хюррем-султан чуть не хватил сердечный приступ. — Скажите мне что с ней? Её отравили? — Рустем был первый, кто примчался, как только узнал, что его жена потеряла сознание. Он один из первых навёл шороху, велел звать лекарей и трясся над супругой. — Нет, паша, это не похоже на отравление, — лекарша сделала все необходимое и в своём вердикте была уверена, поэтому со спокойной душой собирала свои вещи. — Но почему она упала в обморок? И у неё жар? — Хюррем-султан заботливо укрывала дочь одеялом, чтобы та не замёрзла и скорее пришла в себя. — Возможно, что она что-то не то съела. Жар у неё не большой. Ей нужно отдохнуть. Дайте ей лекарство, — женщина оставляет на близлежащем столике склянку с необходимым сиропом, который должен будет помочь Михримах-султан. У неё и правда не было ничего серьёзного, а жидкая субстанция поможет, разве что снять стресс, который её и скосил. — Осмотри ещё раз. Мне нужно знать, что с ней, — визирь подходит ближе к лекарше, настаивая на том, чтобы его ненаглядную осмотрели ещё раз, ибо все это было очень странно. Он цедит слова, требуя повторного осмотра, чем пугает женщину, — А может это яд? — Рустем! — зятя одёргивает Хасеки, понимая и его тревогу, и то, что лекарша сделала все, что могла. — Утром она была здорова, — Рустем оборачивается к Госпоже, все ещё не веря в случайность того, что произошло, — Почему она упала в обморок? Почему у неё жар? Хюррем видела тревогу зятя, поэтому велела, чтобы позвали лекаря повелителя. И уже только после его вердикта все могли спокойно вздохнуть. Хюррем-султан очень испугалась, ибо не была готова к тому, что Михримах потеряет сознание. Она сразу начала думать о самом плохом и внутри неё все заколыхало. Она бы не перенесла потери своего ребёнка. Госпожа переживала смерть Мехмета, постоянно повторяя о том, что ей очень больно, ибо известие ей принесли не родные и близкие в первую секунду, как не стало её первенца, а посторонние люди. Султанша не смогла проститься с сыном, посмотреть на него в последний раз, проводить его в последний путь. Все это стрелами прокалывало её насквозь. А тут сознание теряет её луноликая девочка, единственная дочь-красавица, которую она всегда держала подле себя. Потерять ещё ребёнка — это тот удар, который скосил бы несравненную Хасеки. Переживал не меньше и сам повелитель, который отбросил все дела и примчался к постели дочери. Ему хватило смерти Мехмета и выкидыша временем ранее, поэтому он старался уделить время дочери. Все это очень не нравилось Рустему-паше. Его не утешили слова лекаря, его не обрадовало то, что он остаётся на какое-то время дома и его душило гадкое чувство того, что все это вовсе не безобидное стечение обстоятельств. По крайней мере, сейчас его быть не может, враги точно не дремлют, вот и пошли в наступление со всех сторон. Ко дворцу на ипподроме особо не подступишься, за ним следить весьма трудно. Но нет ничего невозможного для того, кто известен тем, что повалил первого силача.       Отъезд родителей в Манису Ханым-султан восприняла очень даже спокойно, хоть и спрашивала про то, как мама и папа доедут и сколько будут гостить у сына повелителя. К ним приехала Гюльфем, а также им оставили Ханну, Айше и Этери. Супружеская пара уехала после завтрака, попрощавшись со своими детьми и дав наказания на те пару суток, что их не будет. Переживать вроде бы и не стоило, но они никогда ещё не оставляли свой детский сад без присмотра более, чем на пару часов. А тут ещё и другое местоположение, и несколько дней, и все это заставляло нервничать. Но тешило только то, что все трое под присмотром Гюльфем-хатун, которая прекрасно ладила с внуками падишаха, даже с капризной Мелике. — А что это там переливается внизу? — Ханым прижимается носом к стеклу, будто это поможет ей лучше увидеть то, что происходит за окном. — Это светлячки, — Гюльфем бросает взгляд на улицу, беря на руки Мелике, которая тоже хотела посмотреть в окно и тоже припечаталась к стеклу лицом. Ей очень понравились светлячки, которые летали внизу и около окна, поэтому комната наполнилась радостными восклицаниями ребёнка. Маленькую Госпожу уносят мыться и она что-то все объясняет на своём языке Гюльфем, а Ханым остаётся стоять около окна, припоминая, как она приносила Мураду червяков и гусениц. Мелике такое не понравится, а вот светлячки её заинтересовали. Поэтому не очень долго думая, Ханым-султан отправилась в сад, прихватив с собой небольшую баночку, откуда высыпала все леденцы, которые ей привёз отец. Тихо и мирно, без проблем, девочка спустилась вниз, а после шмыгнула на улицу. Её никто не видел и не слышал, не затормозил ребёнка, потому что она как-то незаметно прошла мимо всех дверей и оказалась одна в саду, когда было уже довольно темно. Ханым-султан росла без чувства страха, потому что её все и всегда оберегали, особенно родители. Все её любили, защищали и опекали, чужих людей никогда рядом не было и бояться ей было совсем нечего. Поэтому девочка очень бодро прыгала по кустам, слушая стрекотание цикад и разглядывая тех насекомых, которых при дневном свете не увидишь, а столь поздно в сад она никогда и не выходила, а тут такая оказия. А все это по той простой причине, что дома родителей нет, ибо все внимание дети получали от них и шмыгнуть в сад одной было бы просто невозможно. Если бы Ханым не застали в её постели, то мать непременно подняла бы кипишь, а к ней подключился отец и тут же нашёл бы это светловолосое создание, вернул в постель и сказал о том, что так делать нельзя, ибо мама очень испугалась, как и он сам. Только материнский испуг намного страшнее, чем отцовский, родительница слишком эмоциональна. Перебегая от куста к кусту, ребёнок совсем не заметил, как отошёл от крыльца, а ведь в планах было совсем немного собрать светлячков и явиться в комнату, сделать сюрприз сестре. Но сюрпризом стало то, что от дома отошли слишком далеко, запутавшись в садовых растениях и Ханым потерялась. Из сада можно было выйти в близлежащий лес, который вёл к озеру, а что после озера — вряд ли кто-то знал. Чтобы попасть в этот самый лес, много ума не надо, но обычно вся территория около дворца под надзором охраны, которая стережёт данную семью не хуже, чем султанские бостанджи покой самого султана. Условная лазейка в лес была, но её засадили кустами роз и жасмина. И все бы ничего, но юркнуть мимо растений ребёнку намного проще, чем кому-то взрослому, вот Ханым и прошла как-то сквозь кусты со своими светлячками, а когда поняла, что заблудилась и совсем не в саду, то, конечно, запаниковала, но решила идти туда, откуда пришла, прижимая к себе банку с насекомыми.       Перед детскими глазами промчалась вся жизнь. Она вспомнила и маму, и папу, и брата, и сестру, и всех-всех. Когда она надолго потеряла родительницу, как это было в очень далеком детстве, как она запомнила, мама сама её нашла и больше никуда не отпускала. Они везде были вместе, а потом откуда-то приехал отец и все было очень хорошо, потому что они все вместе гуляли, обедали, а на выходных Ханым вообще могла пробыть только с отцом. Но мать её всегда находила сама. Ей захотелось заплакать, ибо кроме мамы её никто не найдёт в этом темном лесу. А ведь её уже кинулись искать. Гюльфем вымыла Мелике, которая безумно любила все вкусно пахнущее и красивое, вытерла её самым мягким полотенцем, замотала в сухое и принесла в комнату, радуясь, что эта капризная девочка так хорошо себя ведёт. В планах было оставить сестёр спать в одной кровати, а Мурада забрать к себе, а не оставлять его одного в комнате. Удивлению не было предела, когда помещение оказалось пустым. Мурад засиделся у себя и чуть не заснул за картинками в книжках, а вот Ханым-султан исчезла, хотя все решили, что она с братом. Но ни в одной комнате её не было и глаза Гюльфем стали расширяться, наполняясь ужасом. Ханым пропала. Исчезла из своей комнаты и её никто не видел, а самое страшное, что и не слышал тоже. Все комнаты перерывали на наличие ребёнка, но девочки просто не было ни в одном из помещений. Мурада тоже допрашивали, ибо они неоднократно играли в прятки и его старшая сестра любила спрятаться так, что её потом искали бы всем дворцом. Но ничего подобного, ведь они собирались спать. Это было ужасное состояние, ибо Гюльфем-хатун к такому просто не готовила жизнь. Она помнила, как годами ранее украли дочь Михримах-султан и ей стало дурно от одной мысли, что тут такой же мотив и девочку выкрали ради мести родителям. И все бы так и было, если бы сама Ханым не наткнулась на чёрную фигуру, когда пыталась найти путь домой. Она хрустит ветками, всхлипывая и шмыгая носом, ей безумно страшно, что она тут одна, а ещё холодно, ведь выскочила она в лёгком халате и платье для сна. Но больше всего ей страшно, что она тут заблудится и навсегда останется, как вдруг перед ней вырастает фигура, о которую она ударяется головой, совсем не заметив. — А Вы можете меня отвести, пожалуйста, домой? — она поднимает глаза на человека, который одет во все чёрное, видит только пару сияющих глаз. Незнакомец наклоняется к ней, опуская чёрную повязку с лица, внимательно осматриваясь детское лицо. Напуганная, продрогшая и совсем беззащитная. Он не ожидал в такое время встретить в таком месте ребёнка. — А где ты живёшь? И где же твои родители? — он задаёт те вопросы, которые его интересует больше всего, а ребёнок ответит честно, ибо лгать ещё не научился. — Они уехали, но скоро вернутся, отведите меня, пожалуйста, домой, — Ханым вновь всхлипывает, указывая на тропинку, которая её запутала и привела к этому человеку, от которого неизвестно, что можно ожидать, однако она его совсем не знала и приняла за кого-то из охраны или за кого-то доброго и хорошего, кто ей поможет. По крайней мере её детское сознание ещё не позволяло мыслить столь широко, чтобы знать о том, что есть кто-то, кто может ей навредить. Конечно, такие есть, но они живут очень далеко. — Не плачь, я отведу тебя домой, — Зал вновь бегает глазами по ребёнку, после чего поднимается с колен, чтобы взять свою новую знакомую за руку. Они идут каким-то странными путями и Ханым рассказывает ему о том, что родителей дома нет, а в саду с ними гуляла не мама, а Гюльфем и что мама вообще редко выходила в последнее время, ибо заболела, гостей у них тоже не было, только лекари приезжали, а так ничего интересного, а все потому, что родительница заболела и даже они с братом к ней редко заходили. Они идут не долго, но за это слуга визиря время успевает спросить все то, что нужно, а вскоре виднеются очертания дворца и даже слышится то, как Ханым ищут, ибо кричат её имя. Когда они уже почти подходят к порогу, то на него выскакивает Гюльфем, не веря своему счастью. — Хвала аллаху! Ханым! — она за все это время поседела, перебирая в голове все, что можно и нельзя. Ребёнка обнимают и целуют, отпуская невероятно тяжелый груз с души. — Вам следует лучше следить за детьми, особенно за такими активными и доверчивыми, как Ханым-султан, — мужчина внимательно оглядывает женщину в сером халате, которая позабыла всякие нормы этикета и ринулась к ребёнку, за которого очень явно переживала, — Кто знает, что с ней могло произойти. Слова мужчины доверия не внушают и бывшая наложница падишаха напрягается. Она поднимает свой взгляд на того, кто вернул девочку, но даже и не знает, что сказать. Все произошло слишком резко и быстро. — Не знаю, как Вас отблагодарить, ага. Вы вернули домой ребёнка, Всевышний обязательно воздаст Вам за Ваше добро. Но позвольте Вас отблагодарить, — она прекрасно понимала, что нужно дать золота, иначе тут никак, поэтому это звучит совсем не как вопрос. Однако незнакомец отрицательно покачал головой, после чего сделал шаг назад. — Лучшая благодарность — это улыбка Ханым-султан, — он исчезает во тьме, сливаясь с ночью своей одеждой, оставляя Гюльфем в очень неоднозначных мыслях. Она тут же спешит загнать Ханым в дом, вымыть и переодеть, а ещё узнать, как так вышло, что из комнаты она исчезла, приговаривая о том, как все в доме испугались.        Лес — это весьма опасная вещь, которая только в сказках может казаться безобидной. На деле все несколько иначе и вместо каких-то хищных зверей, которых нужно опасаться, можно встретить куда более глобальные опасности. И ими являются никто иные, как разбойники, которых пруд пруди в подобных местах. В общем-то самого Махмуда можно было считать кем-то подобным, но уже не разбойником, ибо он теперь был верным помощником Рустема-паши. Он слишком рано лишился семьи и столкнулся с жёсткостью этого бренного мира. Ему было примерно столько же, сколько и Ханым, когда он стал заложником собственных страхов, оказавшись в лесу абсолютно один. Он жил с родителями недалеко от столицы, как и многие другие семьи, данная ячейка общества жила земледелием, поэтому довольно часто, будучи ребёнком, он ездил на рынок совместно с родителями. Дорога не очень близкая и весьма тяжёлая, но её терпели, ибо только торговля и была способом проживания. Он был не единственный ребёнок в семье, но родители справлялись с тем, чтобы содержать троих. Глава семьи очень хотел сыновей, а родились дочери, поэтому к сыну он был особенно требователен, ибо больше помощников не было. Любовь и ласку дарила мать, но с появлением сестёр, этого стало меньше. Наверное, было бы очень ожидаемо, если бы Махмуд завидовал своим сёстрам, если бы он стал их недолюбливать за то, что им все отходит, а его лишают внимания. Однако ничего подобного не произошло, на все это смотрели с пониманием, ибо сестры маленькие и нуждаются в родителях больше, чем он сам. Махмуд любил и старшую Зейнеп, и младшую Булем, старался уделить им время, но едва ли ему это давали сделать, ибо работа не ждала. Поэтому на игры времени почти не было, приходилось трудиться совместно с отцом и только в редкие дни удавалось уделить время сестрам и играм, к которым тяготели, но которые осмысленно отодвигали на второй план.        Верный соратник Рустема-паши знал, что такое лес, страх и отчаяние. А ещё он слишком много всего увидел в детских перепуганных глазах Ханым-султан и достаточно узнал для того, чтобы вернуть её домой. Не было необходимости её уносить с собой, ибо Джихан явно не причастна к тем неприятностям, которые возникли у Рустема. Поэтому ребёнка отвели домой, но в случае чего Махмуд-ага знал, как и к кому подобраться. Все его силы были брошены на то, чтобы разобраться с главой янычар. Судьба завела его в лес не потому, что он хотел, а потому что у него не было выбора. Стоило сёстрам подрасти, как их тоже стали брали с собой в столицу, где находились почти целый день. Отец не справлялся один, а Махмуд, в силу возраста, не мог быть ему достойным помощником как бы ни пытался. А он пытался, из кожи вон лез, но лишь бы отец им гордился и хоть немного похвалил. Родители целый день проводили на рынке, уходя в торговлю с головой, а Махмуд занимался сёстрами, что было ему в радость. Однако радость длилась не долго. Янычарские бунты — это не новость для столицы, однако их старались подавлять до того, как они выйдут за пределы корпуса. В этот раз этого не получилось избежать. Янычары грабили и убивали, носились по всему городу и пугали народ. Бунт подавили, глава полка был казнен, а улицы отмыли от крови, но из памяти людей, которые стали жертвами массовых беспорядков, это не ушло. Каждый спасался, как мог, и Махмуд, будучи ребёнком, спасся бегом. Бежал, куда глаза глядели, теряя всякий ориентир, и забежал в лес, где уже окончательно потерялся. Слёзы, отчаяние и страх — это все, что он имел. Окажись рядом с ним незнакомец, как в случае с Ханым, то он тоже попросил бы его, чтобы тот отвёл его домой. Но такого человека не оказалось, а спустя долгие часы, когда лес уводил все глубже и глубже, его нашли разбойники, которые приняли к себе. У него не было места, куда бы он мог пойти, не было семьи, потому что янычары всех истребили, и единственный его вариант, который был — это остаться с мародерами. И этим единственным вариантом он воспользовался, чтобы потом обязательно отомстить за отобранное детство.       Он знал Азиза-агу, как своего соседа и приятеля, они жили долгое время друг напротив друга. Но Зал совсем не знал, как сложилась его жизнь, как существовала жизнь в его родных краях после того, как он растворился в жизни леса. Все это было прошлым, где были чувства и эмоции, которых теперь он не имел. Он жил чувством мести, поэтому не жалел никого, кто был связан с ребятами в красной форме. Махмуд вырос молчаливым и холодным, как и его этакий наставник, который взял, тогда ещё, мальчишку к себе, учил всему, что умел сам. Он беспрекословно выполнял все приказы и поручения, поэтому служба у Рустема была тем, чем он занимался долгое время. Азиза-агу довелось встретить случайно: Рустем-паша в очередной раз обошёл ловушку, которую ему заботливо приготовили, и поехал в другом экипаже. Подставной персоной, на которую напали, стал Азиз, которого сам Зал пощадил, ибо узнал. Они не виделись очень и очень давно, но друг друга вспомнили. От давнего приятеля поступило очень заманчивое предложение — бросить свою нынешнюю деятельность и заступить на службу к Рустему. У разбойника были некоторые сомнения, ибо он привык жить свободно, хоть и в общине, но жить самому по себе. Поэтому Азиза отпустил с миром, не рассчитывая, что когда-либо свидятся. Но прошло некоторое время и встретились они вновь, уже сам Азиз помог другу детства. Разбойники, конечно, быстры и невидимы, как тень, однако иногда их ловят. А, если ловят, то непременно казнят. Так и вышло в один из дней, когда произошла облава и всех правонарушителей порядка повязали. Однако Азиз-ага выгородил приятеля перед визирем и сообщил, что это был его засланный человек, благодаря которому данную шайку и смогли выловить. — Почему мне ничего не сказал? — Рустем был не очень доволен тем, что узнал о таком важном нюансе в последний момент. — Боялся, что план привалится, паша, — ага был намерен вытащить Махмуда, ибо тот спас ему жизнь, рискуя своей репутацией перед остальными «собратьями», а тут шанс отплатить ему тем же. Махмуда удалось спасти от казни и отправить куда подальше, где его никто бы не знал и ни разу не видел. Однако прошло не так много времени и Азиз-ага был убит, а Махмуд-ага стал тем, кто повалил первого силача, навёл справки о Рустеме и получил своё новое имя. И он был рад, что смог попасть к Рустему, ибо считал своим долгом служить этому человеку столь также верно, как погибший приятель, умерший от того, кого так сильно любят янычары.        Маниса встретила вполне приятной погодой и приём родственников из столицы был очень даже неплохим. Селим очень плохо знал свою вторую сестру, но совсем не отказывался от родства с ней, да и уважал, как уважал мать Мустафы и всех, кто с ним связан. Но уважать не значит любить, поэтому на какой-то очень тёплый приём рассчитывать не приходилось. Но Селим решил, что необходимо сделать всё, чтобы Джихан и её муж уехали в хорошем расположении духа и донесли отцу о том, как всё прекрасно в санджаке, иначе почему едет не один Мерджан? Сестрицу послали намеренно, чтобы она разведала обстановку там, где этого не сможет сделать её муж. Поэтому гостей из столицы встречали прямо на пороге, в весьма приподнятом настроении и слабой улыбкой. На душе немного скребли кошки, ибо в последнее время было так много всего, что знатно помотало нервы. Но перед гостями стоило держать себя достойно и наследник старался, как мог, учтиво приглашая прибывших к себе. — Вы хорошо добрались? — Селим был невероятно любезен и разговорчив, второе ему не очень-то свойственно, однако на этом не стали заострять внимания. — Да, неплохо, — дорога не была сильно утомительна, как обычно, возможно, что это было связано с тем, что в пути Джихан просто уснула, поэтому мимо неё прошли все те трудные моменты, которые обычно докучали в дороге. — К делам лучше приступим завтра, сегодня стоит отдохнуть, — взгляд переводится с сестры, которая вообще не имеет с Шехзаде никаких сходств, на её мужа, который на данное предложение только кивает. Будучи частью этой невероятной и именитой семьи Мерджан всё ещё не любил находиться в кругу всех тех людей, которые считаются династией. Он кое-как научился принимать Гюльфем, ибо та сделала очень много для его семьи, и Мустафу, ибо тот был единственным кто не смотрел косо и принял зятя с первых мгновений. Поэтому диалог выстраивается между братом и сестрой, но вскоре трапезу прерывает служанка. Джанфеда ни капли не изменилась, оставалась такой же моложавой и милой. Она без разрешения вошла, только пару раз постучала в дверь, поэтому Селим очень видимо напрягся и был готов начать отчитывать служанку за такую дерзость, однако вид калфы заставил его помедлить. С собой прислуга принесла не самые приятные вести, поэтому приём был прерван, Шехзаде умчался, как только ему сообщили, что Нурбану-хатун без сознания лежит в темнице.        Известная ранее, как Сессилия, девушка неплохо устроилась в гареме. Она была очень специфична внешне, совсем не такая красавица, которых набирали в гарем. Когда она попадалась на глаза, то глава гарема, которой на тот момент являлась Джихан, смотрела на девушку с ироничной улыбкой, делая для себя вывод, что всё-таки эта венецианка страшненькая. Не страшная, не уродливая, а именно страшненькая. Изначально казалось, что девушка костлявая только из-за того, что была в плену, переживала не лучший этап своей жизни, но как стало ясно потом — она такая сама по себе. Её не красил её дерзкий характер, как и то простое платье, которое выдавалось обычным рабыням. Жизнь в гареме Шехзде должна была сделать её хоть немного симпатичнее, но увы. У Нурбану весьма грубые черты лица, слишком белая кожа и узковатый разрез глаз. Если в родном доме ей подбирали одежду, выискивая то, что будет подходить девушке, что будет делать её краше, то в империи такой роскоши она была лишена, потому что она обычная рабыня, а не Госпожа. Абсолютно другой стиль, другой порядок и все настолько другое и чужое, что привыкала она долго, да и свои слабые стороны не сразу научилась прикрывать. Однако чем-то она пленила старшего сына Хюррем и тот променял красавицу Дильшах с её приторной улыбкой и белокурыми волосами, на специфичную Нурбану. Но у венецианки было то, чего не нашлось ни у одной девицы в гареме. Девушка искренне полюбила молодого человека и делала все ради него. А он, по всей видимости, её всё-таки тоже любил, ибо так резко все бросил и помчался к ней. Будь это кто-то другая, кто не тронула бы его сердце, то он и пальцем не пошевелил, а тут сам вынес девушку из темницы, велел звать лекаря, унёс её к себе, а все это при том, что за столом остались те, кто прибыл из столицы. Шехзаде не должен был оставлять свою родню за столом, но при этом он не мог бросить девушку, которая, рискуя жизнью, пошла на рынок, нашла вдову того несчастного, которого убили по вине Селима, убедила её отозвать жалобу, а он разошёлся столь серьезно, что был готов казнить её. И непременно бы казнил, как считала Джанфеда, но девушку спасло то, что годами ранее выручило её свекровь. — С ней что-то серьёзное? — происходящее не могло обойти гостей, поэтому от еды отодвинулись буквально сразу же и направились выяснять, что произошло. Муж испарился с приближенным Селима, что-то оговорить, а сама Джихан направилась к служанке, которая была рада видеть Госпожу, ибо отношения у них были очень даже неплохими. — Хвала Всевышнему, Госпожа, наш Шехзаде станет отцом! — служанка светилась от счастья, широко улыбаясь султанше, которая от скромной заинтересованности снизошла в эмоциях до чего-то мрачного, — Иншалла, родится Шехзаде! — Аминь, — это вылетает сухо, без какого-либо энтузиазма, которого было в избытке вокруг. Джихан стало очень неуютно и она поспешила уйти, ибо не разделяла всеобщей радости, которая царила во дворце. И это было очень правильно, ибо, как все говорили, дети — это цветы жизни, а когда дарят цветы, то человек радуется, не было такого, чтобы они оставляли кого-то равнодушным. Конечно, можно сказать, что есть люди, которые цветов не любят, как и есть те, кто детей не выносит и считает, что дети — это, конечно, цветы жизни, но на могиле родителей. Но ситуация вертелась около конкретной личности, которая любила и то, и другое. Подобная радость была и у них в доме, но судьба распорядилась иначе, поэтому в комнате тихо закрываются, заливаясь слезами на руках у мужа, который вернулся раньше и был настигнут врасплох таким резким перепадом настроения. В этой поездке видели необходимость, ибо считали, что она должна была отвлечься, а получилось так, что столь больная тема вертелась вокруг, будто специально. Сложилось очень четкое ощущение, что все это было намерено подстроено. Как Селим считал, что сестра приехала по наказу отца, так и она теперь мыслила, что это все было специальными действиями. Хотя, это было просто совпадением, в это не очень верили и почти сразу же ринулись к себе, не желая вообще никого ни видеть, ни слышать.        Все то, что вертелось внутри женского тела, могла бы понять с лёгкостью двоюродная сестра, вышедшая замуж за Мустафу, так и не познав радости материнства, или его мать, потерявшая ребёнка на нервах, или покойная тетя, которая так же пережила выкидыш, или сама Хюррем, которая потеряла сына. Тут даже возникала дилемма: а кого терять легче, если можно так выразиться, того, кто только формировался или того, кто уже родился и жил полноценно, а не в утробе матери? Странный вопрос, на который каждый должен дать себе ответ, без навязывания остальным и осуждения чужого мнения. Сложность этой темы была лишь в том, что слишком свежи воспоминания и слишком больна данная проблема. Поездка из мило-семейной превращается в депрессивно-унылую. В планах было столько всего интересного, а по итогу вновь споткнулись и упали в яму депрессивности. Если бы Мерджан только мог предположить, что все обернётся так, то и близко не подпустил жену к данному дворцу, оставил бы её дома и сел бы за дела прямо сейчас, чтобы уже завтра уехать, как можно скорее. У него было даже жгучее желание как-то испортить весь этот радостный галдёж, который добивал, ибо проникал за двери, расползаясь во все щели дворца. Он не говорит жене, что все ещё будет, что у них непременно родятся ещё дети, потому что он не имел привычки лгать. Умалчивать или недоговаривать — ещё возможно, но не лгать. Хотя, обычно он говорил прямо и по факту, а не юлил. Поэтому он утешает её, как может, совсем не зная, что такого сказать, чтобы она успокоилась, потому что слова, скорее всего, излишни, но он повторяет о том, что дома их ждут дети, которые живы и любимы, которые очень нуждаются в матери, как и в отце, только вот Джихан проводит с ними больше времени и её депрессивность отбирает её у их милых крох. Когда Хатидже-султан потеряла ребёнка, то Ибрагим принялся утешать её, уверяя в том, что дети у них ещё будут. Он лгал жене, потому что не было никакой гарантии, что дети и правда будут. Лекари никогда не давали точных прогнозов, когда женщина теряла ребёнка. Может быть, не точно и не факт, что когда-то можно будет стать повторно полноценной матерью. Соратник повелителя взял на себя такую ответственность, уверяя, что дети будут. Мерджан не рискнул (да и не желал) давать такое ложное обещание. Дети — это прекрасно, но без жены он сам погибнет и все эти цветы жизни не будут иметь смысла для него, жизнь просто угаснет без жены, которая в его жизнь цветы и принесла, причём во всех смыслах. Младшая дочь повелителя относилась к Мерджану иначе, и с ней, с момента женитьбы, он действительно перестал быть рабом и слугой, коим являлся всю осознанную жизнь. Возможно, именно благодаря тому, что изначально у них все шло наперекосяк, после он был с ней на равных. Это не были взаимоотношения Госпожи и слуги, хотя она оставалась для него династией, но он мог ей говорить то, что думал, мог спорить с ней, возражать. Хотя изначально это и было их камнем преткновения. Он ей постоянно возражал, а она не терпела слова «нет». Однако, с тех пор, как Джихан стала ему доверять, к его доводам она стала прислушиваться, хоть и не в полной мере. И это не были взаимоотношения мужчины и женщины, где слово мужа закон, а жена должна во всем покоряться. Они были дополнением друг друга, в разных вопросах передавая ветвь первенства друг другу. И его это более, чем устраивало. А ещё она научила его чего-то хотеть, научила принимать заботу о себе, и когда он забывал об этом, непременно ему напоминала, и он покорно сдавался в ее ласковые руки. А иной раз забота была необходима ей самой и тогда уже он укутывал её в свои объятья. — У нас с тобой трое замечательных детей, которые с нетерпением ждут нас дома. Мы с тобой счастливые родители. Подумай, несколько лет назад, ничего подобного мы и представить не могли, — он был уверен, что если он оставит её наедине с мыслями, которые наверняка водят хоровод в сознании, она вновь вернется в тот мрак потерянности, в котором была, и едва ли ему удастся вновь вытащить жену обратно, у него просто не хватит на это моральных сил. От чего он увозил супругу, к тому и привез волей-неволей. Конечно, Мерджан не мог подобного предвидеть, но досада на самого себя все равно была. — Между прочим, завтра нам искать подарок для Мелике, а мы так и не решили, что это будет. Помоги мне придумать. Заколки у нее есть теперь в избытке, — он всеми правдами и неправдами пытается увести ее мыслями в настоящее, к тем детям, что у них есть, к их главному счастью.        Рождение ребёнка — это несомненно радость. И повелитель очень радовался, ибо он и не мыслил, что когда-то вновь станет отцом. С этим он делился со своей женой, которая беременную наложницу все метила убрать со своей дороги. Однако сияющие глаза мужа, его мечтательные речи о скором пополнении и приподнятое настроение не позволили женщине уничтожить молоденькую соперницу. Она уже почти нейтрализовала девицу, но пожалела её, а, вернее, ребёнка, которого так ждал её муж. Назенин была обязана жизнью именно тому ребёнку, которого носила под сердцем. У Госпожи дрогнула рука, она не посмела убить невинное дитя, которое в будущем может угрожать её собственным детям, но это ведь будет так не скоро и не факт, что родится мальчик. Куда острее обстояли дела с Фатьмой-султан, которая вихрем носилась по дворцу, смеясь и шутя. Только хихоньки и хахоньки закончились, когда до Хюррем-султан дошли вести о том, что это не муж Госпожи изменил, а все ровно наоборот. Дабы подтвердить эти слухи, Госпожа крайне оперативно связалась с санджак-беем Антакьи, который во всех подробностях расписал все, что произошло с ним и его женой, которая так выгодно выставила его в дурном свете. Все это было только на руку Хюррем, которая давно продумывала план, который должен был избавить её от голубокровой родственницы мужа. Та шла теми же путями, что и её сестры, которые все, как одна, вели борьбу с Хасеки. Исключение составляла лишь Бейхан-султан, которая по сей день не посещала столицу и минимализировала контакты со своими родственниками. Она перестала общаться с Шах-султан, когда узнала о смерти Хатидже, считая, что в этом была заслуга сестры, которая не уберегла ранимую Хатидже, не приняла её детей, а когда младшая сестра сама оказалась за бортом, то не стала её поддерживать, просто по той причине, что сама Шах никогда подобного не делала, даже из приличия, ибо опасалась, что кто-то увидит её с добрым сердцем. Бейхан просто не хотела лицемерия в своей жизни, а у сестры этого качества было в избытке. Так же отношения между Фатьмой и Бейхан всегда были неоднозначные, ибо праздный образ жизни и вечное веселье Госпожа не очень любила. С повелителем отношения были сугубо деловые, если это можно так сказать, а со своим единственным племянником и его матерью она теперь была в некоторой вражде. Хотя, Махидевран-султан написала ей не одно письмо и всегда поздравляла с праздниками, но ответы ей стали приходить лишь с недавних пор. И это не могло не радовать, ибо Махидевран очень хотела, чтобы Госпожа помирилась со своей дочерью. Ибо очень важно, чтобы мать и дочь поддерживали связь, чтобы они наладили свои отношения, потому что очень неправильно, что родитель и ребёнок не общаются. Тем более, что Бейхан-султан славилась, как достойная женщина и примерная мать, она не должна была быть в такой неприятной ситуации. Более того, её дочери очень не хватало родного материнского тепла. И это было очень видно, поэтому её свекровь всеми силами старалась наладить контакт с сестрой повелителя, которая понемногу начала оттаивать после столь длительной и затяжной обиды.        Намного проще, когда в семье дочери, как бытует мнение. С этим бы мог поспорить повелитель, который имел двоих дочерей. С какой-то стороны с этим могли согласится его зятья, которые так же были отцами прекрасных дочерей, его собственные сыновья, успевшие стать отцами, но с этим не мог согласиться Хайреддин-паша. Привыкший к морям, свободе и вечным походам, он был совсем растерян, когда на его плечи упала забота о детях. Если с сыном всё было ещё хоть как-то понятно, то с дочерью мрак морского дна. Между детьми разница была не столь большая, но и не маленькая — пять лет. Мать скончалась, когда Михринисе было примерно десять, поэтому ею нужно было заниматься, а её брат уже рассекал горизонты с отцом. Брать её с собой было опасно, но кто кого спрашивал, девчонка сама, обманным путём, проникла на отцовский корабль и с тех самых пор была с оцтом и братом. Когда женился их дядя, то её попытались сбагрить к новой родственнице, которая не пришлась по вкусу свободолюбивой девушке, отношения не завязались, ибо сестра повелителя держалась от всех отстранённо, но тем лучше, Михриниса-хатун вернулась на корабль и жила до тех самых пор, пока отец не вернул её на сушу, отправляя к Мустафе. Он любил свою единственную дочь и очень сильно переживал за неё, ибо она теперь не была около него, но он охотно верил, что Шехзаде сможет обеспечить безопасность его любимой дочери, которая и сама может о себе позаботиться, но всё же, втянулась эта голубоглазая девица в очень серьёзные игры, где одна лишь сабля не поможет. В общем-то отцовское сердце чуяло что-то не очень ладное, поэтому в одном из писем Хайреддин-паша попросил увеличить охрану дворца. Переехав в свое поместье Михриниса долго там не прожила и первой же ночью была бессовестно похищена из собственной постели неизвестными. — Михриниса-хатун вчера обронила свой браслет, когда уезжала, — Фидан протягивает украшение Госпоже, она нашла его утром, но немного смутилась тому, что обнаружилась вещь аж утром, а не вчера вечером, ибо девушка покидала дворец, когда было ещё светло и данную вещицу невозможно было не заметить. — Нужно будет ей передать, пошли одну из девушек, чтобы она не искала его и не переживала, — султанша протягивает ювелирное украшение обратно, убеждаясь, что это и правда браслет их гостьи. Она специально просит отправить кого-то из слуг, чтобы её сын меньше контактировал с незамужней дочерью Барбароссы во избежание каких-либо слухов. Поэтому одна из девушек отправляется в дом, но хозяйки не застаёт, а обратно привозит те новости, которые тут же заставляют подорваться всех со своих мест и кинуться в то злополучное место, куда ещё вчера отправилась дочь адмирала.        Похищение организовал тот, кому с недавних пор начал очень сильно доверять Рустем. С учетом того, что дворец на ипподроме никаких перспектив не имел, хозяева были чисты, как слезы младенца, Махмуд-ага от данной семьи технично отошёл, понимая, что тратить время на этих людей бессмысленно, поэтому он отправился далее. Ему удалось напасть на нужный след и вскоре появилось то, чего он ждал, а, вернее сказать, то, что выпытывал. Али-ага был лишь исполнителем тех приказов, которые ему отдавал Барбаросса. Рыжебородый пират всерьёз принялся мстить за старшего Шехзаде и пошёл на Рустема с той стороны, с которой тот был особо уязвим. Один из подчинённых главы янычар всё-таки сознался в том, кто отдавал приказ. Замученный до смерти молодой человек умер прямо в темнице, где его и пытали. Приближённый Рустема тут же донёс все новости своему Господину и уже после этого дочь Хызыры Хайреддина была похищена. Рустем-паша церемониться не стал и тоже пошёл с козырей, зная, что дети — это то, что особо дорого, за что не грешно и жизнь отдать. Он поставил адмирала перед выбором: или его дочь, или Шехзаде. Тут уже выбор был за мореплавателем, который должен сам для себя решить, что главнее и что превыше всего для него. Девушку искали всеми силами, её лично отправился искать сам Мустафа, но никаких успехов это не принесло, та будто сквозь землю провалилась. Обо всём этом знала Хюррем-султан, которая велела, чтобы ни один волосок с головы Михринисы не упал, чтобы с ней всё было в полном порядке, пока Хайреддин-паша не сделает свой выбор. И пока тот думал, Хасеки полным ходом устраивала ужин в честь выздоровления своей луноликой дочери. Семейный ужин закатили в покоях падишаха, радуясь тому, что Михримах-султан вернулась в доброе здравие. Мерджан считал данный повод очень сомнительным, но жене озвучил, что во дворце все собираются и, очевиднее всего, ждут их в том числе, но Джихан-султан предложение отклонила, считая, что им намного важнее появиться дома, где их ждут дети. И то, что их не будет, особо ни кого не взволновало, за исключением Фатьмы, которая ждала самого настоящего семейного застолья. — Стоило подождать их, они ведь часть нашей семьи, а то выходит, что лишаем людей праздника, — женщина заливисто засмеялась, как это обычно можно было от неё ожидать. — У Вас ещё будет возможность пригласить их на свой личный праздник, Госпожа, не печальтесь, — Хюррем внимательно наблюдает за сестрой повелителя, которая сияла ярче, чем Луна в полнолуние, озаряя всех вокруг светом своего расписного платья. Реакция была ожидаемая, Фатьма-султан перевела взгляд на Хасеки, не очень понимая, о чем та говорит, ибо праздники в её честь — это замечательно, но она не больна, не выходит замуж и не вернулась с похода. Но тут происходит то, чего она никак не ожидала и даже вообразить себе не могла. На этот самый ужин был приглашён её бывший муж, который вольно чувствовал себя под одобрительными взглядами Хюррем-султан. Фатьма не ожидала такого поворота, поэтому на её лице проскользнули все эмоции и сразу. Этот отвратительный человек уселся рядом, а все вели себя так, будто знали о его визите и принялись расспрашивать, как он добрался, как дела в Анакье и делать вид, что Мустафа-паша тут и был, на этом самом месте с самого начала вечера, если не с начала прибытия султанши.       Поездка отняла довольно много сил и, в первую очередь, моральных. На ужин Джихан бы просто не хватило. Поэтому она тискала и обнимала своих детей весь вечер, не переставая радоваться тому, что они у неё есть. Но из головы не выходили те пара дней, что они провели в санджаке наследника. — Нурбану. Моя фаворитка, — Селим любезно представляет свою наложницу, которая ещё временем ранее была в темнице, а сейчас сияла от счастья, стоя рядом, — Иншалла, у нас родится сын. — Аминь, — девушка радостно произносит это, искрясь от своих положительных эмоций. На все эти милости супружеская пара из Стамбула никак не реагирует, ибо радоваться особо и нечему той семье, где ребёнка потеряли. В какой-то момент Селим набирается смелости и просит зятя на пару слов, ибо со своими обязанностями, касательно мечети, он, откровенно говоря, не справлялся, а визит застал его в тот период, когда он принялся отмечать радостное событие и был совсем не готов к делам. Поэтому он планировал сделать всё в ближайшее время, а то, что нужно уладить совместно с Мерджаном, то он вышлет ему в письмах, если тот не сможет приехать в Манису, хотя вернее сказать, просто не захочет. Он был уверен, что данные родственники не горят желанием у него задерживаться, поэтому предложил этакий компромисс и надеялся, что на него пойдут. — При нашей последней встречи ты была ещё Сессилией, — Джихан с некоторым раздражением смотрит на девушку, которая слегка изменилась с того времени, как жила в Топкапы. — Я Нурбану, Госпожа. Хюррем-султан даровала мне это имя, — этой особе не нужно было занимать статности, видимо, этого она забыть не смогла, ибо всё-таки знатного рода. Но знатный род — это не совсем та путёвка в счастливую жизнь, как принято считать. Сессилия хоть и была знатна и по своему, но все-таки, красива, как принято считать, она не была счастлива в своей семье. Она была незаконнорождённой и это решало всё её существование. Она не была нужна ни матери, ни тем более отцу. Хотя последний уделял ей время и даже вызвался заботиться о ней, но забота была напускная, для вида, как таковой семьи у Сессилии не было и не будет, ибо отца убили, мать она видела в последний раз лет так в пять, всю жизнь прожив с гувернантками и прислугой, следовательно, родительнице она и не нужна. Её выдадут замуж, если она объявится, а узы брака с нелюбимым человеком — хуже ада. Она осталась в чужой стране, рабыней, но поклялась сама себе, что сделает всё, но окажется на вершине. И первые шаги были сделаны. Ей нужно было привести Селима к трону, поэтому девушка всячески старалась облегчить ему жизнь, а теперь принесла и добрые вести, что они станут родителями. Она не хотела в Венецию, ибо там у неё не было ни семьи, ни любви, а тут появился любимый человек, а теперь ещё будет ребёнок, поэтому темноволосая наложница светилась от счастья. — И помимо имени даровала такую дерзость, что вместо отобранной мною девушки в Манису отправилась ты, — смолчать султанша не могла, поэтому бросив пренебрежительный взгляд, дочь повелителя отворачивается. Сейчас она не имела той власти, что раньше, поэтому сказанное веса не имело, но напомнить девчонке об этом стоило. Нурбану лишь опустила глаза, она могла бы вступить в дискуссию на этот счёт, но не стала. Всё-таки ей не хотелось портить отношения и своё собственное хорошее настроение. Ужин проходил тихо и мирно, хоть за столом прибавилось. Диалог на себе тянула наложница Шехзаде, которая, стоит отметить, была хорошо образована и складом ума была не дурна. Довелось говорить о Венеции, о Греции, об искусстве, о том, как разнится жизнь в родных краях фаворитки и в империи. Особенно горячей тема стала ванна, которую приволокли Селиму. В империи не было ванн, ибо этот предмет сугубо европейский и было очень интересно, как появление западного предмета интерьера будет объяснять Селим. — Ванна? Их никогда не было у нас в банях. Согласно всем правилам быть её не должно не только во дворце наследника, но и в доме простолюдина, — Джихан очень заметно настраивалась, если не на дебаты, то на какой-нибудь незначительный конфликт. Её буквально рвало внутри, хотелось весь свой негатив спустить на кого-то. — Время не стоит на месте, Госпожа. Весь мир их принимает, так что плохого, если и династия не будет отставать от современности, — Нурбану свою точку зрения принялась отстаивать, считая, что в её подарке нет ничего дурного, а традиции могут себя и изжить. — В стоячей воде, согласна поверьям наших предков, водятся ифриты, чтобы тебе было ясно — это злые духи. Нашему правоверному отцу очень не понравится такое новшество. Сегодня ванна в бане, завтра свинина на столе, а потом что? Смена веры, переход к европейскому стилю жизни, — прочитав свою нотацию, Джихан девушку заткнула и очень видимо подпортила настроение брату, который от упоминания отца уже помрачнел, он только собрался что-то сказать, как султанша вспомнила ещё кое-что и решила добавить: — Сегодня мы видели Баязида на рынке, его не будет к ужину? — она произносит это буднично, как будто о вражде братьев ничего не знает, чем ещё больше раздражает. — Кого вы видели? — Селим не сразу поверил своим ушам и чуть было не поперхнулся. Слова супруги вызывают внутреннюю улыбку, потому что Мерджан слышит знакомые нотки, а значит совершенно неважно, что скажет Селим или его наложница, у Джихан настроение несколько поскандалить и задеть, и он ей в этом не в коей мере не собирался мешать. — Да нет, мы просто видели человека, очень похожего на Шехзаде, — реакция Селима была весьма красноречивой, поэтому Мерджан все же решил вставить комментарий, однако вовсе не для того, чтобы успокоить хозяев дворца, а скорее, наоборот, — С чего бы Шехзаде Баязиду покидать свой санджак и ехать на базар в Манису? Не слухи же о ванне собирать. Нам, конечно, просто показалось. Это было забавно, ибо в роли жертвы выступал, к счастью, не сам Мерджан. Джихан должна была на ком-то отыграться, так почему бы этим кем-то не выступить их родственникам, а не ему? Тем более, что из-за новости о беременности ему пришлось весь вечер успокаивать супругу.        Если Мустафа смирился с тем, что Маниса ему не светит, то Баязид был полон сил и решимости завоевать санджак себе. Селим, по его нескромному мнению был этого не достоин. Поэтому, в тайне абсолютно от всех, средний сын Хюррем-султан принялся добывать компромат на брата и добыл его. В избытке было грехов у родственника, а самым главным было то, что одна жительница даже написала свою жалобу кадию. Но Баязида ждало большое разочарование, буквально за день до его приезда, женщина забрала бумагу и дело прекратили. Прогуливаясь по городу в поисках подарков детям, гости из столицы и заприметили ещё одного отпрыска рыжей ведьмы. И, если Мерджан надеялся, что жена не узнает своего родственника, то та не только не узнала, но и была уверена, что тот тоже явится к Селиму. Это было забавно наблюдать, ибо Джихан местами так изящно игнорировала какие-то нюансы, которые невозможно не заметить или опустить. Тут таким моментом была вечная вражда двух кровных братьев. Баязид всеми силами пытался уличить брата в чём-то лично, но не вышло, однако умалчивать о том, что довелось узнать, он не станет в любом случае. Селим ходил сам не свой и был зол чуть ли не на весь мир. Сначала на сестру, которая не сказала об этом раньше, потом на Газанфера-агу, который был в городе и точно мог видеть брата, а потом и на то, что не имеет таких людей, которые могли бы присматривать за неуловимым братом. Баязид все-таки заехал к родственнику, вернее его настигли у самой границы санджака, но надолго не задержался, ибо вновь завязалась потасовка, которая разрешилась очередным конфликтом, что было очень ожидаемо. Младший из братьев отправился к себе, обещая поставить Селима на место, донести всё то, что узнали, а Селим, в свою очередь, обещал сдать брата, который без позволения падишаха покинул санджак. Что из этого хуже — непонятно. Но куда хуже обстояли дела у сестры повелителя, которой устроили ловушку. Муж её был человеком невероятно противным, причём, как внешне, так и внутренне. Он всегда следовал своим интересам, чаще всего обманным путём, не терпел каких-то отлагательств, как правило, требуя всё и сразу. Безответственный и безнравственный — это то, как ему можно было кратко описать. Он напоминал паразита, который прижился на теле и жил за счёт чужого организма. Он без суда и следствия принял сторону Хюррем-султан, ибо в его же интересах было вернуть сестру султана, которая теперь имела значительно больше влияния и связей, что ему шло только на руку. Загнав Фатьму в угол, враги выдвинули ей условия, которые та была вынуждена принять, ибо не миновать беды, не получится ей запудрить мозги окружению, слишком уж невыгодно её положение. Все вывернули так, что изменил не паша, а сама Фатьма, однако правда это или нет, об этом история умалчивает, якобы есть тот, с кем женщина принялась грешить, но всё это было после того, как на изменах попадался её муж. Муж и жена — одна Сатана, поэтому ничего удивительного в данном не было.        Страшно представить то, что могло бы быть, окажись Махмуд-ага женат, если следовать известному афоризму. Была бы его жена столь кровожадна и жестока, как она? Или же противоположности притягивают, поэтому девушка оказалась бы ранима и милосердна? Можно было только гадать, ибо женщины были не совсем тем, чем можно было заинтересовать данного человека. По крайней мере, он так себе внушал. Ему чужды человеческие чувства, поэтому он без сожаления держал Михринису-хатун взаперти. Если надо будет, то продержит и месяц, и два, и даже год. На его руках столько крови, что кожа впитала металлический запах, преследуя его везде, где только можно. Металл был и в душе, и в разуме, а сердце и вовсе заменяло кусок чего-то тяжелого и холодного. Он ждал приказа от Рустема, а тот, в свою очередь письма от Хайреддина. Избежать ссылки не получилось, но Рустем смог задержаться и побыть немного с семьей. Он прощался с дочерью и женой, совсем не желая покидать свой дом и оставлять их. Хюмашах не отлипала от отца, с ним она виделась не так часто, как хотела бы, но ведь это её отец. Именно сейчас Рустем осознал, что совсем не заметил, как быстро выросла его единственная дочь, которая заботливо поцеловала его в обе щеки, а после её увела служанка. Внимание переключилось на жену, которую Рустем безмерно любил, но не смел показывать всех своих чувств так, как хотел бы. — Хвала аллаху, ты уже поправилась, — он произносит это с облегчением, ибо очень переживал за свою луноликую Госпожу и был готов разорвать любого, кто ей навредит, а ещё больше он беспокоился за то, что теперь оставляет жену одну, — Но тебе нужно следить за тем, что ты ешь и пьешь. И лекарей я предупредил, они будут присматривать за тобой. Михримах слабо усмехается, ибо почему-то была уверена, что муж догадается о её проделках, когда лекарши скажут, что её диагноз не смертелен и не выглядит, как что-то серьёзное. Вообще эта Госпожа была весьма сильна здоровьем и жалобы от неё были редки. Это её сестра могла мучаться от головных болей или перепадов настроения, старшая из дочерей повелителя была стабильна и крепка, по крайней мере, болела она настолько редко, что можно было позавидовать.  — Ты правда поверил? — Госпожа не скрывает улыбки, поглядывая на мужа с некоторым недоумением, ибо кто-кто, а этот человек должен был её раскусить один из первых, — Я ведь здорова, Рустем. Болезни не было, я хотела помешать твоему отъезду. По крайне мере, я выиграла время и в тот день ты не уехал. Это было чем-то очень предсказуемым, как казалось самой Михримах, поэтому всё это она озвучивает, как что-то само собой разумеющееся, как то, что было понятно с самого начала, а супруг ничего не понял. — Но у тебя был жар. А голос? цвет лица? — он всё ещё не мог поверить в то, что жена всех провела и начал вспоминать то, что было, что его так пугало и то, что он не мог забыть всё то время, что Михримах приходила в себя. — Я велела приготовить безвредный отвар. Сваливает человека словно больного, — она разводит руками, будто бы совсем не виновата в том, что за неё все так испугались, а ведь было за что бояться, ибо если Михримах что-то скосило, то это точно что-то очень серьёзное. Но Рустем был невероятно счастлив, что опасения были напрасными, здоровью его любимой жены ничто не угрожает, да и на такой поступок она пошла не просто так. — Ты сделала это ради меня? — своему счастью хорват не мог поверить, ибо жена сделала это ради него. Он не то спрашивал, не то убедительно произносил эти слова, стараясь умерить тот непонятный свет внутри себя, который заставлял его ощущать себя влюбленным мальчишкой, которому ответили взаимностью. Женское лицо заключается в мужские ладони, чтобы лучше видеть глаза супруги, которые он был готов благодарить за такой поступок. — Разумеется, — ответ заставляет расцвести ещё больше, поэтому визирь уже собирается поцеловать жену, чего он себе лишний раз вообще-то не позволял, но та спешно добавляет, — Ведь, в конце концов, ты же мой муж. Если ты потеряешь уважение, больше всех пострадаю я. И эти слова заставляют Рустема опустить руки, ладони сами по себе падают на плечи и он слегка меняется в лице, стараясь выдать свое разочарование за раздумчивость. На что он надеялся? Она никогда его не полюбит, как бы визирь не пытался. Поэтому было логично, что именно так султанша и ответила, беспокоясь, в первую очередь, за себя. — Верно, — Рустем подмечает это, делая вид, что его не задели слова супруги, — Если лишусь уважения я… это . навредит всем. Михримах-султан с этим соглашается, ибо таких сложностей ей не надо. В своих словах она ничего дурного не видела, потому что на самом деле, она переживала за мужа и хотела продлить с ним совместные дни. Она не любила его так, как своего мужа любила её сестра, но расставаться с Рустемом было трудным испытанием. Поэтому на прощание они всё-таки обнимаются и уже через объятья султанша старается передать законному супругу своё тепло и заботу, которую она скрывала. Ей определенно будет его очень не хватать, как бы она ни кичилась, а Рустем был частью её жизни и к нему она уже привыкла.        К Рустему привыкли и некоторые чиновники, смирившись с тем, что он теперь во главе планеты всей. Но с ним никак не мог смириться Ибрагим. И спустя какое-то время тот был казнён. Его искренне недолюбливал Бали-бей и предпочёл исчезнуть из столицы, зажив тихой и мирной жизнью вдали от этого человека. На дух его не переносил Насух-эфенди, который заметно отдалился от государственных дел, желая вести дела только с повелителем, а не этим прихвостнем Хюррем. К Рустему с очень явной нелюбовью относился Хызыр Хайреддин, который теперь был заложником очень страшной ситуации. Каждый, кто не приходился Рустему-паше другом, каким-то образом терял что-то, будь то влияние, столичную прописку или жизнь. Барбаросса стоял на самом настоящем распутье. У него решили отнять самое дорогое — это его дочь, хотя лучше бы отняли его собственную жизнь. Он мучался, пытаясь взвесить все за и против. На одной стороне его бесконечная преданность Шехзаде, поддержка наследника в совете и щит от напастей, а с другого конца — его дочь, сокровище похлеще жемчуга со дна всего мирового океана. Размышлять было некогда, ибо поиски, которые организовал Шехзаде, никаких плодов не принесли, а только запутали ещё больше. Поиски, которые принялся вести сам паша, отправляя своих людей из столицы в Амасью, тоже были безрезультатны. А время шло и неизвестно, что с Михринисой надумают сделать. — В отсутствие Рустема-паши нам нужно быть осторожней, — Хюррем-султан произносит это очень четко, когда возвращается к себе, а рядом, неизменно, спешит Сюмбюль, который внимает каждое слово султанши, — Будь внимательнее. Грядёт великий день. Она усаживается на диван, раздумывая о том, как же на все реагирует Хайреддин, что в его голове творится и как он поступит в итоге. Все-таки часы тикают, время бежит и на размышления у него не так уж много осталось. — Посмотрим, что Хайреддин-паша решит, — ей особенно сильно грело душу то, что удалось загнать в угол самого бесстрашного и преданного сторонника Мустафы, которого никто и ничто не брало, а все по той простой причине, что дети были при нём, — Быть войне. Или всё же быть миру. — Да, Госпожа, посмотрим, — Сюмбюль-ага добавляет это, кивая, стараясь изобразить максимально точное согласие с султаншей. — Ты ведь следишь за этой девушкой, Назенин? — Конечно, Госпожа. — Сюмбюль, — отстранённость слуги ей была совсем не в радость и таким она его совсем не помнила, поэтому заметно напряглась, — Что с тобой? Все её размышления о беременной наложнице, о Мустафе, о том, какое решение примет адмирал — всё это мигом отошло на второй план, ибо теперь очень сильно бросалось в глаза то, как вёл себя приближённый. Он явно либо что-то скрывал, либо что-то натворил и, опять-таки, скрывал. Однако евнух принялся объяснять своё состояние, которое было растерянным, а, вернее сказать, рассеянным. Сюмбюль свалил всё на то, что в гареме полно хлопот, он весь в делах и заботах, а тут ещё его дела вне дворца, на которые отправляет Госпожа. Он, конечно, умалчивал о том, что его выходы в город имеют свои последствия и, что он, человек лишённый всякой любви и полностью одинокий, в кое-то веке проникся чувствами к случайной торговке. Хюррем этого не одобрит, поэтому он списывает всё на переживания, коих хватает, ибо всё очень неспокойно и неоднозначно, а что ещё хуже — многие вещи и вовсе непонятны. — Ты, что жалуешься? — Хюррем-султан всего этого монолога не оценила, поэтому выгнув бровь в вопросе, с очень явным недоумением посмотрела на слугу. — Что Вы, Госпожа, я, конечно, не смею, — евнух принялся оправдываться, ибо он и не жаловался, а лишь пытался предостеречь от чего-то очень опасного, что к ним движется, — Но хотел бы предупредить Вас. Хюррем вновь выгибает бровь в вопросе, складывая руки на коленях. Она даёт понять, что готова дальше слушать, ибо ей и правда было интересно, что сейчас скажут. — Нам следовало бы вести себя более сдержанее, — ага говорит негромко, но чётко, дабы султанша не подумала, что он осуждает её прошлые действия или, чего ещё хуже, учит её, как себя вести. — Аллах свидетель, мы на опасном пути, — Сюмбюль не глупый и прекрасно понимал, что творится в Топкапы и какие настроения за пределами этого дворца. Семья султана — это что-то очень неспокойное, ибо всегда были интриги, соперничество и иерархия, но таких ожесточённых игр этот дворец не видел, как и не был знаком со столь кровожадными личностями, которые выходили на арену и сражались за своё место обитания в данных стенах, — К чему это приведёт — неизвестно. Над нашими головами навис меч повелителя. Так что, либо мы головы лишимся, либо они. Слуга замолкает, привычно опуская глаза, понимая, что реакция может быть весьма взрывная. Но Хасеки молчит, принимая всё сказанное, ибо правда в словах этого раба была, причём в весьма большой доли. И о том, что над ними висит угроза, Хюррем понимала, причём с тех самых пор, как стала матерью Шехзаде. — Я лишь молю всевышнего, чтобы этот меч всегда был в рука повелителя. Знаешь, что будет, если он вдруг окажется в руках Мустафы? — Хюррем смотрит на Сюмбюля-агу с некоторым вызовом, будто он знает, что будет, будто это очень больная тема, а он её завёл намеренно. Хотя, да, тема эта была не самая приятная, ибо затрагивала самое сокровенное. Хюррем прославилась тем, что родила больше, чем одного сына. В гареме было общепринятое правило: одна наложница — один ребёнок. Очень печально, если это не мальчик, но такова воля бога, не быть тебе матерью наследника. После появления Хюррем, эта традиция куда-то исчезла, и вместо одного наследника рыжеволосая рабыня родила четверых мальчиков, которые являлись полноправными наследниками на престол. В случае внезапной смерти Мустафы, на престол восходил старший из её сыновей. По всем правилам им должен был стать Мехмет, но его уже нет, поэтому им должен стать Селим. Подобный расклад мало кого радовал, но так должно быть по правилам и обычаям. Но это с той оговоркой, что у Мустафы детей мужского пола нет, ибо его сын тоже сможет быть наследником. Пока угрозы в лице сына заклятого врага не было, поэтому Хасеки дышала ровно, но это пока, всё могло измениться и совсем не в её сторону. — Он уничтожит всех моих сыновей, — женщина произносит это с особым ужасом и долей остервенения, потому что не сможет пережить казнь своих детей. — Упаси аллах, — Сюмбюль прикрывает рот ладонью, хоть и прекрасно знаком с данным законом, который существует по сей день. — А меня отправит в Старый дворец, — султанша продолжает, с ненавистью выдавая эту мысль, будто уже пришло распоряжение о её ссылки и нужно собираться, — Я потеряю силу. И власть. На этом моменте Сюмбюль даже задумался: а что терять больнее? Детей или свою силу и власть? Что для Хюррем важнее? Почему она так яро цеплялась за своих сыновей, не ради ли того, чтобы её уважали и почитали? Ему казалось, что от великой материнской любви она так переживает и трясётся над своими детьми, однако сейчас проступили сомнения, ибо женщина всерьёз заикнулась о том, что не переживёт смерти сыновей из-за того, что у неё просто не будет власти и её все забудут, — Пусть этот меч продолжает нависать над нами. Если суждено умереть, то умру женой султана. Последняя фраза вылетает из неё с особым высокомерием и всем своим видом она даёт понять, что не прогнётся ни под кого, кто займёт трон после её мужа. Она видела только своих сыновей, чихая на все законы и обычаи. Эта женщина, как появилась в гареме, переворачивая всё с ног на голову, так и продолжала жить, диктуя свои правила и задавая свои тенденции.        Такой дерзости себе не могла позволить дочь Хатидже-султан. Понимая всю неправильность своих чувств и абсурдность поступка, девушка всё-таки решилась и написала письмо своему брату. Это было неправильно со всех ракурсов. Даже, если закрыть глаза на то, что Баязид её родственник, то стоило отступить, хотя бы потому, что у него уже есть жена, получившая этот титул автоматически, когда родила ему сыновей. Рана-султан не была столь знатного происхождения, была самой обычной наложницей. Но она была очень мягка и покладиста, преданно смотрела своему любимому в глаза и не лезла никуда, занимаясь их детьми, коих было достаточно. Однако на наложницу Шехзаде не смотрел, как раньше, в голове сплошь и рядом была Хуриджихан-султан, которая заполонила собой абсолютно всё и не думать о ней было невозможно. Он о родной матери столько не думал, сколько об этой девушке. В свою очередь несравненная матушка троих наследников о них очень часто размышляла и восхваляла каждого перед отцом. Это происходило довольно часто и уже вошло в привычку. Повелитель частенько сидел с женой на балконе и слушал новости от сыновей, которые те излагали матери в письмах.  — Повелитель, Хызыр Хайреддин-паша просит принять его, — Лакман-ага появился довольно внезапно и очень удивил своими словами. Мореплавателя совсем не ждали, поэтому султан слегка смутился гостю. — Зови, — заставлять такого великого человека ждать было нельзя. Если он явился, значит, что-то очень важное, поэтому падишах велит пригласить. И тот появляется моментально, ослепляя своей рыжей бородой всё вокруг. Хюррем-султан его ждала, однако сделала вид, что данный визит полная неожиданность и, наверное, сейчас будут обсуждать что-то важное, что она потом непременно узнает, а пока тихонько улизнёт. — Повелитель, если Вы позволите, то я вернусь в свои покои, — она бы хотела остаться, но приличия ради решила оставить мужчин, понимая, что всё равно узнает суть разговора, а судя по всему, паша принял решение и пришёл его огласить, иначе бы не появился. — Госпожа, я прошу, останьтесь. Я хотел бы попрощаться и с Вами, — Хюррем пришлось приложить очень много усилий, чтобы не выдать своей победной улыбки. План сработал и паша принял решение совсем не в пользу Мустафы, что очень логично. Он бы сам себя винил до конца дней за то, что выбрал чужого человека, а не родную кровь. Как бы сильно Хайреддин не был предан Мустафе, а он не лишён семьи, у него есть то, что только его, что он нажил сам, без помощи своих друзей из совета. И этим чем-то является семья, которую Хызыр понемногу, но терял и очень боялся, что в старости он будет совсем один и никому не нужен. Старый пират, который потерял жену и дочь из-за службы государству, отрешённый от сына, которому сам привил любовь к воде и далёким горизонтам. Он бы хотел, чтобы его Михриниса скорее вышла замуж и счастливо жила с мужем, родила детей, а её отец будет водить их к морю и рассказывать о том, как живётся на дальних берегах. Паша просит отставки, ибо он уже не молод, а, возможно, что даже болен. У него были недуги, но не столь серьёзные, лекарей он призирал, лечился сам, причём было это вовсе не лечение, а самовнушение, что всё хорошо и море лечит. Но последние вести его подкосили и сердце дало сбой, неприятно покалывая, разрывая всё внутри, будто ребра ломаются и просятся наружу. И падишаха всё это совсем не радует, он настоятельно просит подумать, удивляясь, что паша ни разу не говорил ему о недугах и своих проблемах. Но Барбаросса непреклонен, ему нужна отставка, причём, как можно скорее. Хюррем-султан была несколько недовольна, что муж принялся чуть ли не упрашивать моряка остаться, одуматься, был готов найти лучших лекарей. Но, если что-то хочешь, то непременно получишь и паша обещает Хасеки сделать всё, чтобы отставка была в ближайшее время, но при условии, что он воссоединится с дочерью. И Госпожа хитро кивает, давая на это обещание.        Очередная победа Хюррем приятно грела ей душу. Она убирала недругов один за другим и чувствовала прилив сил, который делал её всё более неудержимой. Слухи об отставке пролетелись быстро. Но это были лишь слухи, официального заявления пока не было, хотя паша уже вызвался готовить на смену достойную кандидатуру. Михринису так и не нашли, однако Шехзаде пришло письмо, где говорилось о том, что о судьбе дочери Хызыру известно и, что Мустафа должен прекратить поиски, чтобы не навредить ей. Упрямый наследник пытался какое-то время убедить своего соратника в том, что он должен найти девушку, обязан, ибо не простит себе того, что она исчезла в его владениях. Но Хайреддин-паша дал понять, что этого делать не стоит. Он доверял и уважал Мустафу, но сейчас он был лишний, его вмешательство может стоить жизни не только ему самому, но Михинисе. На поисках Шехзаде пропадал с утра и до позднего вечера, а в выходные дни разбирал все те дела, которые накопились за неделю. Его почти не видели, поэтому бывшая гостья, которая ещё и пропала, теперь раздражала больше, чем прежде, хоть и исчезла с поля зрения. Дерье всё это очень не нравилось, поэтому она лишний раз не выходила из своей комнаты, чтобы не слышать сплетни о том, какая бедная и несчастная дочь паши, раз исчезла. Госпожа вообще не удивилась бы, если всё это окажутся проделки странной девицы, она ведь привыкла к свободе и кораблям, наверняка, тайно убежала от всего этого высшего общества, где ей было душно и некомфортно. — Шехзаде столько сил бросил, чтобы её найти, — в те редкие случаи, когда законная супруга выходила в гарем, то подобные обсуждения были часты в последнее время и на них она лишь закатывала глаза. — Всё это не просто так, с чего бы ему тратить на неё столько своего времени? — Совсем неудивительно, она ему, наверное, понравилась. — Вполне возможно. Они столько времени проводили вместе. Слухи слухами и сплетни сплетнями, но Дерья-султан заметно вскипела и очень быстро настигла одну из девиц, вытягивая ей из круга рабынь. Та совсем не ожидала и ахнула, теряя равновесие, но не упала, а лишь покосилась, как Пизанская башня. Глаза всех наложниц мигом забегали от испуга, когда перед всеми стояла фигура султанши. — Повтори, что ты сейчас сказала, — требовательный взгляд госпожи буквально разъедал девушку и та не решалась поднимать глаза, ругая саму себя за то, что осмелилась сказать вслух. Дерья четко выследила кто и что говорил, поэтому не могла спутать ту мерзавку в жёлтом платье, которая позволила сказать, что Мустафа испытывает симпатию к этой пиратской дочке, — Ну?! Повтори, я сказала! В гареме повисла абсолютная тишина, можно было услышать, как пролетает оса у ворот. Весь вид Госпожи говорил о том, что она рассержена до предела и сейчас любое слово приведёт её в ещё большее бешенство. — Что это за дерзость?! Кто ты такая, чтобы о таком думать?! А ты ещё вслух говоришь такие вещи! — лицо от гнева стало бледным, покрываясь редкими красными пятнами в тон платья, казалось, что ещё чуть-чуть и она просто взорвётся, рассыпаясь на миллион кусочков. Но вместо взрыва девушка внезапно покосилась в сторону, ибо её резко пробило головокружение, которое было настолько неожиданным и сильным, что султанша просто рухнула посреди гарема, пугая всех эти действием до полусмерти. Моментально начали звать на помощь, созывать лекаря, а на эти визги прибежала Фидан, охая и ахая, уносясь к Махидевран-султан. Все были очень обеспокоены тем, что жена старшего сына султана свалилась среди полного благополучия, а Мустафе эту новость тут же донесли и он ринулся обратно во дворец. — Ей уже лучше, с ней Госпожа, — калфа сопровождает наследника, отчитываясь и рассказывая о том, что произошло. Конечно, служанка Дерьи рассказала обо всём, что произошло, но виновные не понесли того масштабного наказания, как положено. — Мы думали, что это нервы, а всё оказалось иначе, сынок, — Махидевран старалась подобрать слова, кутаясь в шаль, чем только напрягала ещё больше, — Я уже написала письмо Бейхан-султан, чтобы та приехала. Это известие напрягло ещё больше. Мустафа выпрямил спину и серьёзно посмотрел на мать, ибо всерьёз начал бояться, что с его женой случилось что-то очень серьёзное и невероятно страшное. А винить он будет себя, ибо не уберёг её от недуга, а, возможно, сам по большей мере виноват в том, что допустил такое. — Мама, прошу, не томите, что с ней? — он начал перебирать в голове всевозможные болезни и диагнозы, которые ему только были известны, надеясь, что жена не больна чем-то смертельным. — Господь посылал нам столько испытаний и наконец-то смиловался над нами, твоя жена наконец-то беременна, — в это было очень трудно поверить, ибо об этом уже и не мечтали, но именно такой вердикт вынесла лекарша, которая осматривала султаншу, когда та пришла в себя. Дерья об этом не думала, ибо все их попытки успеха не несли и она не желала, чтобы врачевательница щупала живот. Из-за того, что вся верхняя часть её новомодного платья была в камнях, то пришлось бы раздеваться, а этого совсем не хотелось, однако женщина настояла и Госпожа с недовольным видом все-таки сняла с себя одежду. И какого было удивление, когда диагноз подтвердился, хотя об этом уже и не мыслили. В этой семье такая радость была впервые, ибо беременность у законной жены, а не у случайной наложницы. Мустафа кинулся к супруге, принимаясь её обнимать и целовать, чуть ли не захлебываясь от счастья, ибо ребёнок — это то, что им было не дано столько лет. Однако эту радость он не решил пустить во всеуслышание. Сколько раз гибли беременные от него женщины, что страшно вспоминать, поэтому Шехзаде настоятельно просил молчать об этом и оберегать Дерью, как зеницу ока. — Родится мальчик, похожий на Мустафу, — Госпожа произносит это мечтательно, будто внутри неё уже что-то сформированное и четкое, будто этому маленькому человеку уже приличный срок и он вот-вот родится. — Иншалла, мой внук будет здоровым, — Махидевран невестку больше не отпускала ни на шаг, следуя за ней везде. Так ей было спокойнее, да и сын не дёргался, зная, что мать подскажет и поможет, где надо. Хотя, ещё ничего и не надо было, ибо у Дерьи не было и намёка на живот или симптомы беременности, но её уже опекали и оберегали. — У нашего Шехзаде будет самый замечательный отец, — Фидан-калфа радостно сверкает глазами, протягивая чай с мятой, который, как говорят, успокаивает, — Он так много делал для Нергисшах-султан. Уделял ей столько времени, сколько не отведено для девочек. — Лучшее, что отец может сделать для своих детей, Фидан, это любить их мать, — Махидевран-султан горько усмехается, вспоминая себя на месте жены Сулеймана, которую он любил временно и променял на рабыню без рода и племени, а потом вспомнилась мать своей внучки, Айше, которую Мустафа совсем не любил, поэтому перенёс ей смерть легко, но ранил этим дочь, которая крайне долго искала маму, а потом бабушка ей все рассказала, — Хвала всевышнему, что мать моего внука любима. Мустафа таким счастливым уже давно не был. В этом сомнений не было, ибо Мустафа любил дочь Бейхан-султан, раз столько лет она была около него. Он ведь мог её отправить в Старый дворец, как неугодную, мог просто не обращать внимания, а он продолжал быть рядом с ней, продолжал дарить не только подарки, но и своё внимание, свою любовь. И, видимо, не зря, раз судьба подарила им ребёнка. Он шёл ради неё на риски с самого начала, ибо их связь изначально была очень опасна, а потом их тайная свадьба, которая стоила больших нервов и затрат, их трудные отношения, их очень сложная семейная жизнь, которую всё намеревались испортить недруги, подбираясь к наследнику. Но жизнь не состоит лишь из черных полос, наконец-то наступила белая полоса, полная света и солнца. Мустафа был на седьмом небе от счастья, как и все его ближайшее окружение, которое искрилось от радости, ибо ребёнок — это дар свыше, который не всем дан.