Little dark age

            

«Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав, к сожалению, трудно.»

       Неправильно судить о поступках одной эпохи, находясь в другой. То, что ещё несколько веков считалось нормой, в нынешние дни будет дикостью, ибо времена идут, сменяются года, меняются эры и каждая из них несёт в себе что-то особенное, что-то новое и то, что будет её выделять среди остальных. Прощаться с чем-то или кем-то, что тебе дорого — это всегда тяжело. Иной раз не поднимается рука выбросить что-то, вычеркнуть из жизни просто вещь, а как же тяжко бывает, когда ты вынужден прощаться с человеком. Мерджан это знал по себе. Он очень надеялся, что дворец на ипподроме останется частью его прошлого, которое он закапывал, как покойника. Но это место теперь было его настоящим. Пожалуй, такое могло бы присниться только в самом жутком сне, но, увы, это было не сновидение. Хотя и последнее донимало, заставляя просыпаться по сто раз за ночь или не спать совсем. Его выручала беспокойная дочь, которую за ночь носили из стороны в сторону, а иной раз выносили в сад. Мелике была более менее спокойна днём, но ночью в неё как будто кто-то вселялся и она не давала покоя ни своей кормилице, ни родителям, ни всему дому. Но это было только на руку, ибо стены давили, заставляя мысленно шарахаться и тонуть в том, что здесь было. Поэтому заботливый отец до победного оставался с ребёнком, пока та не засыпала. Но вечно так быть не могло и не должно. Джихан-султан обещала снести все стены, если они так сильно напоминали о прошлом, она своё обещание решила начать выполнять. Поэтому нужен был человек, который этим бы занялся, кто вынес бы вперёд ногами все то, что так сильно докучало. Возможно, что данные перемены были бы в ущерб тому, что былой атмосферы, которую Джихан пыталась навести, которая была бы, как в её детстве, не будет. Но это не печалило, ибо как в детстве никогда не будет, это был момент, который стоило беречь в своей памяти, а не ухватываться за него и тонуть в прошлом. Поэтому она решила вытрясти из дворца все: и детство, и юность, лишь бы это не мешало их настоящему. Как ранее сказал муж, они создадут свои воспоминания. Начинать с чего-то надо было, поэтому начали с поиска нужного человека, который бы занялся всем тем, что себе напридумывала султанша. По крайней мере, все её мысли, касательно новой обстановки и капитального ремонта, вселяли в неё энтузиазм и слез больше не было. Она даже не переживала из-за того, что лишилась власти, что больше не имеет того влияния, что ранее. Как-то все замялось стоило её занять ремонтом, хотя это было до общей кучи.       С большой радостью на ремонт отреагировала старшая из дочерей. Она всегда была за любые идеи матери, кроме дополнительных часов чтения, конечно же. Поэтому весело прыгала рядом, расспрашивая о том, что и где будет. Ей это было интереснее, чем все те задания и книги, которые её ждали. Но Джихан-султан как-то заметно помрачнела, стоило ей узнать, кто теперь будет заниматься их домом и переделывать его. Это было, как топор между рёбер. — Ты можешь все делать так, как тебе захочется, а Арам подскажет варианты возможностей воплощения в жизнь твоих замыслов, — он против обыкновения целует ее в висок, несмотря на чужое присутствие, сглаживая этим то, что оставит ее на время показа комнат. Ему совсем не хотелось вновь посещать те места, которые заставляли морщиться и биться сердце чаще. Слова супруга мигом прилетают в Джихан. Истеричность внутри разом овладела ею, как только он решил оставить их. Она меньше всего этого желала и совсем не хотела. Её пробирало до костей от одной мысли, что они останутся вдвоём, а тут муж просто намеренно это сделал, оставил её. Но винить его было нельзя, Мерджан ничего не знает и ни о чем не догадывается. Но это совсем не имело никакого значения в данный момент. Когда он просто вышел, хоть и поцеловал её, весь мир буквально рухнул. Она совсем не понимала, что скажет и кому, что вообще сейчас будет делать. Стоило двери закрыться, как возникла мысль, что он просто ушёл, оставляя уже её саму с прошлым, которое не было столь безобидным. Если вчера Джихан пообещала бороться с призраками былого времени, пообещала, что они вместе с этим справятся, то сейчас такого не было. Мерджан вышел из её жизни будто бы, оставляя со всем этим управляться самой. Безусловно в комнате были ещё люди, оставалась рядом Ханна и какие-то ещё слуги, но это было не то. И от этого хотелось разреветься. Напряжение почувствовала приближённая и тут же поспешила подойти ближе, чтобы забрать цветы и заодно узнать о том, что они будут делать дальше. — Госпожа, — у Ханны был весьма встревоженный вид и она всерьёз начала опасаться за то, что вновь что-то не так сказали и сейчас хлынут слёзы, — Что мы будем дальше делать? Молчание и растерянность были очень видимыми. К гостю даже не провернулись лицом и у служанки были мысли, что султанша сейчас сорвётся с места и уйдёт. Всем видом было показано, что она не рада этому человеку. Цветы, за которыми потянулись, служанке не отдали, как и не знали, что делать. Джихан хватило на полчаса, пятнадцать минут из которого она что-то обсуждала со своей приближённой, а потом исчезла за тем, что они весь день набрасывали на бумагу. Ей хотелось минимализировать контакт. И у неё это вышло, только вот это не означало, что больше они не будут пересекаться, как было сказано Ханне, архитектор посмотрит, что накидали на импровизированный план и что к нему приложили, но он обязательно явится ещё раз, что, в принципе, имеет логику.        Когда младшая из дочерей повелителя съехала, то Хасеки Хюррем-султан задышалось свободнее. Женщина быстро навела свои порядки и продиктовала свои условия. Из Манисы вернулась Фахрие, которая все это время была около Селима, теперь она была необходима в Топкапы. Многие люди потеряли свои посты, причём кто-то был уличён во взятке, кто-то в недостойном поведении, а кто-то сам изволил уйти, чтобы не быть изгнанным с позором. Всех тех, кто был близок и верен, Джихан-султан забрала с собой, а те, кто просто не мог уместиться во дворце, то их отправили к Касыму-паше, который некогда выкупил у дочери султана имение и неплохо жил там. Однако его неплохая жизнь подходила к логическому завершению. Он пробыл на посту Великого визиря около пяти лет и осознавал, что это весьма много для такой должности. Он не боялся, что его снимут, потому что у него не было каких-то грехов на этот счёт и у него был тыл, который смог бы выгородить перед повелителем, если бы это вдруг понадобилось. Сначала это была дочь падишаха, а потом к ней присоединилась наложница. С Гюльфем-хатун завязались весьма тёплые отношения, которые принято было считать дружескими. Но таковыми они не являлись, однако черту дозволенного никто не переходил. Тайные встречи, да ещё и с наложницей повелителя Великого визиря могут привести только к казни. Касым-паша не отличался особой осторожностью, и жив он до сих пор скорее всего только благодаря тому, что Рустем ещё не заметил этих встреч. Но это лишь вопрос времени. С тех самых пор, как вернулась Хюррем, Рустем-паша заметно воспарял. Она и ранее старалась сделать все, чтобы пост Великого визиря занял именно её человек. Все могло сложиться очень удачно после того, как с данной должности сняли Лютфи-пашу, однако Хюррем-султан просто не успела исполнить свои планы, ибо не по своей воле исчезла. Госпожа выпала из реальности на долгие годы, а Рустема ждал застой в карьере, которому он был не рад. Однако именно сейчас все начало меняться в наилучшую для него сторону, ибо власть в гареме вернулась к Хюррем, которая вовсю принялась наращивать себе связи и возвращать своё влияние.        Верхушка гаремной власти вновь принадлежала рыжеволосой Госпоже, а это ничего хорошего в себе не несло. Теперь Хюррем ведала всем и за всё, поэтому наложниц отправляла строго по своим правилам. Это не могло не напрягать и не накладывать определённых сложностей. Фатьма-султан больше не могла столь легко отправлять девушек к брату, ибо теперь за этим пристально следили. Но было и кое-что хорошее, например, то, что Валерия, некогда служанка венецианской сеньоры, очень приглянулась повелителю и он весьма часто желает её видеть, чему не может помешать даже его жена. На эту девушку возлагали большие надежды, если учесть еще и то, что Хюррем не воспринимала ее визиты столь серьезно, как остальных, потому что была уверена в том, что девушка не забеременеет. В жизни Хюррем-султан все пошло на нужный ей лад, однако были некоторые проблемы, касающиеся отношений с детьми. Михримах-султан удалось обратно подмять под себя, что произошло, как только стоило съехать младшей дочери султана. Джихангир никаких проблем не доставлял, впрочем, как и всегда: он учился, читал и сочинял стихи, с особым трепетом поглядывал на двоюродную сестру, гулял по саду и скучал за племянниками, которых можно было где-то среди кустов непременно встретить. Проблема вновь была в лице Селима и Баязида, которые хоть и находились на расстоянии, но умудрялись создать головную боль матери. В случае старшего брата все было плачевно в том смысле, что молодой человек не имел влияния и уважения среди своих подданных. Случай с торговцем мигом облетел все окрестности, из-за этого ползли слухи и не очень приятные известия могли дойти до столицы, а, значит, и до отца. Селимом были недовольны люди, которые вполне осознанно писали на него жалобы. Молодой человек ушёл в себя из-за столь громкого дела, он пил и никуда не желал выходить. Однако в его гареме была весьма смышлёная девица, которая своим умом решила отвлечь любимого от затяжной депрессии.       Селима крайне долго уговаривали выходить к людям. По обычаю, на пятничную молитву он должен пройти через город, показаться народу и тем самым дать понять, что чтит традиции, уважает бога и живет по его заповедям. Но вместо этого молодой человек весь вечер заливал своё горе, а утром еле поднялся с постели. В чувства его принялся приводить приближённый, который уже знал слабые места своего Шехзаде и весьма умело снял похмелье. Газанфер-ага, который был родом из Венеции, как и Нурбану, с ранних лет был в услужении у Селима. Ещё ребёнком он попал в плен к туркам, но не растерялся. Будучи мальчиком, ему пришлось слишком рано повзрослеть, осознать, что его жизнь прежней не станет и нужно самому строить новую. Ему повезло, ибо все науки, которые преподавали, он схватывал налету, а кое-что знал из того, что помнил с частных уроков в своём доме, ибо был из уважаемой семьи с хорошим достатком. Он непременно мог стать каким-нибудь пашой или беем, но по наказу повелителя его держали около Селима, который на фоне такого незаурядного ума мерк, если говорить честно. Но Газанфер во всем помогал своему Шехзаде, как мог выгораживал и выручал. Однако последняя ситуация была разрешена благодаря Нурбану, которая предложила созвать народ и раздать немного золота, чтобы все якобы были рады видеть Селима, а потом во дворец сгрузили столько подарков, которые опять-таки были куплены за свои деньги. — Народ Вас любит, не стоит судить обо всех по некоторым бездельникам, — слуга отзывается со слабой улыбкой, замечая, что настроение у правителя Манисы поднялось и он явно отошёл, когда увидел все те дары, что ему якобы преподнесли. — Пусть это отнесут ко мне, а остальное распредели по местам, — Селим указывает на один из сундуков, на какие-то картины и зеркало, после чего уходит, а его приближённый лишь облегченно выдыхает. Он понимает, что ему и наложнице не сносить головы, если об этом узнают, однако Нурбану уверяла, что никто ничего не узнает, а их Шехзаде будет счастлив, что самое главное.        Однако счастье обходило стороной дворец на ипподроме. Как специально над ним сгустились тучи, которые заволокли все вокруг темным небом. И вся эта тьма состояла целиком и полностью из воспоминаний. «Только настанет день, когда я достигну тех высот, о которых Вы говорили. Что же Вы будете делать тогда?» — этот кусочек разговора вертелся целый вечер в голове. Арам ушёл, его проводили и заперли двери, но его присутствие осталось. Джихан-султан буквально кидало в дрожь, когда она просто вспоминала то лицо, которое слабо усмехаясь, смотрело прямо на неё. К её счастью, он просто архитектор, а не Великий визирь, о котором они говорили много лет назад, тех высот он не достиг. С его появлением все вновь перевернулось с ног на голову. Ужин не задался, ибо стоило только сесть, как к мужу явились со срочными новостями, причём не самыми лучшими. Что-то где-то рухнуло и нужно срочно ехать — именно так это поняла султанша, которая от этих слов поёжилась. Но не отпустить супруга она не могла. Единственное, что ей оставалось — это ждать его. Поэтому ужин проходит без главы семьи, дети мирно едят, потом успевают немного поиграть, а после их укладывают. Своих детей Джихан любила больше собственной жизни, поэтому от них не сразу уходят, а какое-то время целуют в щеки и глядят по голове. Когда-то о детях она не смела и мечтать, была вынуждена сказать, что никогда не станет матерью, а теперь имела троих замечательных детей, которые давали ей силы и стимул жить и идти дальше. Самая маленькая выматывает больше, чем старшие дети. В силу своего возраста, своего привыкания к новому месту и всему остальному, Мелике была все же капризнее, чем остальные. Она требовала больше внимания, больше времени. — Мелике, — к дочери обращаются с очень усталой интонацией, когда на кровать усаживаются, ибо невозможно уже ходить из стороны в сторону, — Я люблю тебя, больше чем собственную жизнь. Ты единственная, кто на меня похожа. Ты моя самая младшая дочь. Прошу тебя, дай мне хотя бы пару минут передохнуть. Ребёнок внимательно осматривает лицо родительницы, которая устало потирает переносицу. Мелике имела глаза точно такого же цвета, что её именитый дед и мать, они не темнели с первых минут её жизни и многие пророчили, что именно такой цвет у неё будет всю жизнь. Это несказанно радовало, ибо Мурад родился с темно-синими глазами, а после они стали карими, в точности, как у отца. А глаза Ханым варьировались от зелёного до карего, не имея конкретного цвета. На мгновение младенец на руках затихает, но только для того, чтобы схватить родительницу за указательный палец и дать понять, что отдых закончился. Это действие вызывает вымоченную улыбку и всё-таки заставляет встать, чтобы наконец-то уложить ребёнка спать. Это происходит не сразу, а спустя примерно час и, когда ребёнка укладывают поверх белоснежных одеял, то до Джихан вновь доходит, что муж не вернулся, а ведь уже ночь. Это вновь заставляет напрячься и у неё появляется смутная мысль, что все происходящее — это не случайность.       Мерджан занял свой нынешний пост, по сути, совсем случайно. Он не потеснил кого-то и точно не отнял чьё-то рабочее место. Всё произошло несколько иначе, в тот период времени, когда его отношения с женой терпели не лучшие времена. Всё произошло в один момент: умер Мехмет, Ханым-султан потеряла своих родителей, страна впала в траур, Шах-султан должна была со дня на день покинуть столицу, а сам Мерджан лежал с кровоточащей раной в шее. Все было не благополучно, повелитель замыкался в себе, а окружение штормило в эмоциях и горе. Он сорвался и уехал к Шах-султан, чем подставил не столько себя, сколько жену. Но куда серьёзнее было то, что он задел саму Джихан, оставил её, уезжая к другой женщине. Этого она забыть не могла, она и не забыла, но это уже не так сильно ранило её, как ранее, хотя ему об этом всё ещё припоминали при ссорах. Этот поступок серьёзно отразился на них и повелитель разошёлся до того, что приложил максимум усилий, чтобы наказать нерадивого зятя. Мерджан потерял место в совете, был попросту уволен и не имел шансов на возвращение. Султан круто сорвался на нём, отыгрался за все свои неудачи и больные чувства, которые были в нём. И он ожидал, что будут некоторые обиды и попытки как-то вернуть должность, как это обычно бывало у пашей, которые очень долго сетуют на то, что у них отняли лакомый кусок. Но в ответ была тишина, а потом явилась дочь с просьбой о разводе. Эмоции не обошли стороной Джихан, родитель сорвался и на ней, надумывая о том, что мысли о разводе возникли именно из-за того, что муж больше не столь значим, а где это видано, чтобы дочь повелителя была замужем за кем-то, кто вообще не трудится во благо империи? Пару дней на размышления ушли у повелителя и за эти пару дней Мерджан успел уже себе придумать все то, что его будет ждать. Он ждал развода, хоть уже и не желал его. Джихан заикнулась об этом только потому, что Ханым нужна была нормальная семья, а они на неё вообще не тянули. Но спустя некоторое время зять остался зятем, ему вверили всю городскую застройку, передавая часть обязанностей от главного архитектора, ставя того в подчинение, а вместе с этим отошла и часть экономических вопросов, тем самым облегчая участь Великого визиря, да и себе же проще. Должность не в совете, но точно не хуже. Все были довольны, трудностей не возникало в работе. Однако трудности возникли прямо сейчас, когда стало известно, что рухнули перекрытия, потому что еще временем ранее сам Мерджан был уверен, что всё в полном порядке, но потом он вспоминал о том, что последняя неделя была просто ужасной, он не высыпался и не мог спокойно находиться в собственном доме (как бы иронично это ни звучало), поэтому мог сам допустить какую-то ошибку. Однако главная ошибка была в том, что несколько лет назад его жена, которая тогда ещё и в звании невесты не ходила, тайно поехала к армянам на свадьбу.        Арам несколько лет жил мыслью о том, что он отомстит. Сначала он мучался от того, что его отвергли, как его опустили и упорхнули с каким-то слугой, сверкая заколками в тёмных волосах. Тогда он впервые осознал насколько коварна эта младшая дочь повелителя, которая будто приворожила, а потом опрокинула. Ещё больше унижения он испытал, когда отец сказал, что он женится, и стоило увидеть невесту, как всё встало на свои места. Джихан исполнила его прихоть, только женить решила не на себе, а на той служанке армянского происхождения, которую неоднократно видели. — Тебя отправили сюда, чтобы ты следила, верно? — в этом сомнений не было, иначе почему именно эта девушка, а не какая-то другая? Уж точно не потому, что она армянка. Девушке с собой выдали приличное приданое, определённые выплаты и все то, что необходимо выдавать наложнице, если её выдают замуж. Повелитель не особо вникал в то, как и кто вышел замуж, наложниц ведь много, за каждой не уследишь, а тут служанка одной из дочерей, пусть Джихан сама решает её судьбу. И она решила. — Мне ничего не известно, для меня это все такая же неожиданность, как для Вас, — Гаянэ была несколько напугана тем, как её быстро собрали и выдворили, отправляя к жениху. Арам был не рад, однако его отец известие принял с улыбкой, а ему совсем ничего не оставалось, как подчиниться. Уже позже своему брату он рассказал о том, что свадьба совсем им нежеланна, девушку он, хоть и знает, но женой не видит, да и все произошедшее — это оскорбление для него. Отношений с женой не было никаких, они напоминали те же взаимоотношения, что были у Джихан с её мужем, но были они чуть мягче, выстроенные на безразличие, но с уважением традиций и канонов. В какой-то момент девушка стала некоторой привычкой для Арама, который её не видел и не слышал, пока не подзывал сам. Она нравилась всей его семье, но не ему. В голове сидела мысль о том, что рано или поздно, а он достигнет тех высот, которые ему не пророчили и утрёт нос наглой девице. И сын армянского паши работал и учился, не покладая рук, не жалея себя. Но ударом для него стало то, что ему рассказал брат, когда стало известно, что их дядю лишили места работы. Армянин преклонного возраста жил своим ювелирным делом, а его вынудили оставить любимое дело. Хуже стало то, что посадили на его место мастера, который довольно давно делает украшения именно для младшей дочери падишаха. Все складывалось таким образом, что его отношение к ней менялось, двигаясь под контролем мести и ненависти. Он очень хотел ей отомстить, заставить чувствовать себя отвратительно и униженно, оскорбить её так же, если не в несколько раз хуже.        Архитектор был уверен в том, что Джихан дорожит семьей и любит мужа. В этом он был убеждён еще, когда увидел их вместе во дворце. Джихан явно благоволила своему мужу, но, даже, если бы это оказалось ошибкой, смерть ее супруга просто доставила бы удовольствие, а угрожать можно было бы детьми. Мерджан весьма ответственно относился к своей работе, выезжал сам на объекты, ибо нёс ответственность. Уже после того, как он освоился, он, естественно, стал влезать и в работу Синана-паши, научился читать планы построек, сверять их с действительностью, выезжать на нужные места, чтобы убедиться в качестве работ и материалов и так далее. Он был на своём месте, знал свою работу и она ему нравилась больше той, что была в совете. Поэтому, когда за ним прибыл посыльный, он ничего страшного в этом не увидел, собрался и уехал на объект. Никакого подвоха он не учуял, когда увидел архитектора армянина, напротив, последовал за ним и уже спустя несколько минут провалился в темноту. Что-то очень тяжёлое приложили к его голове, после чего он был вынужден потерять сознание. Для Джихан-султан тяжелыми стали слова прибывшего посыльного, которого она наглядно припоминала. Он прибыл с вестью, что с её мужем случилось несчастье и его уже досматривает лекарь. Не очень долго думая, султанша кинулась собираться. Обычно все наряды были собраны заранее, продуманы до мелочей и каких-то нюансов. Сейчас же такого не было, Джихан требовала, что угодно, лишь бы это не было долгим в одевании. Она была готова поехать прямо в халате, но вряд ли её поняли бы. Поэтому она торопила всех и вся, срываясь на слугах и краем разума понимая, что все это никакая не случайность. Все несчастья начались сегодня и сейчас. Она совсем не понимала, как оставит детей, но выбора не было. Если о старших можно было относительно не беспокоиться, то самая младшая ведь была такой непредсказуемой и оставлять её было совсем нельзя, хоть она и только заснула. Но выбора не было. Поэтому собираясь, как можно скорее, детей доверяют Ханне, которая хоть и порывалась поехать вместе, осталась среди спящих чад. Так хотя бы можно было не переживать, что с детьми что-то случиться, ибо этой женщине доверяли, как себе. За тем самым мужчиной, чьё имя на нервах Джихан просто забыла, она следовала без вопросов, искренне надеясь, что все не так серьезно и несчастье не такое уж несчастье, что лекарь утешит и не найдёт ничего серьёзного. Но её ждало крупное разочарование, когда спешно направляясь по пустой стройке, она не увидела ни лекарей, ни каких-то людей, никого, а тот самый ага, который прибыл с вестями и вовсе где-то затерялся, если не исчез. Темнота, тишина с эхом от малейшего движения и непонятное здание, которое начинало пугать, её намеренно сюда завезли и кинули, но чего ради? Ответ на этот вопрос вскоре находится, ибо из темного угла появляется очень знакомый силуэт, который приветствует султаншу уже хорошо изученной усмешкой. — Ты даже быстрее, чем я ожидал, — здесь её ждали. Сначала выжидали момент, чтобы отправить гонца, а потом ожидали прибытия, хотя Арам и в самом деле думал, что она приедет позже. Он предполагал, что ее поднимут с постели, а значит, она ещё будет долго собираться, но отчасти в этом и был план: застать врасплох и не оставить время на размышления. И то, что план сработал лучше некуда, тешило самолюбие. Он опасался, что Джихан возьмёт с собой слуг, и придется их устранять по приезду сюда, а это было бы лишней морокой, но все пошло по самому наилучшему сценарию, поэтому на его губах играла довольная улыбка. С учётом того, что Джихан действовала на эмоциях, то делала все слишком импульсивно и не особо думала. Ей нужно было увидеть мужа и немедленно вернуться домой, потому что там остались дети. Однако все в один момент рушится, когда в пустых стенах она не находит никого, кого хотела бы. Внезапный гость минувшего вечера заставляет резко остановиться и опешить. Вот такого поворота Джихан никак не ожидала, что естественно было чем-то вопиющим. В голове не укладывалось то, что она видела и то, что происходило. Её ведь везли к мужу, около которого должен возиться лекарь, а не нежеланный гость. Стало быть, что что-то произошло, он что-то натворил, раз появился здесь. — Что ты с ним сделал?! — её буквально вывел один только вид, не говоря о чем-то другом. Хотелось закатать в бетон гонца, который все это помог устроить. Но больше всего хотелось верить, что с Мерджаном все в порядке и тут его нет. Но уже спустя несколько секунд до Джихан дошло, что все происходящее — это ловушка, в которую она попала.        Дворец на ипподроме целиком и полностью был пропитан не самыми лучшими событиями. Мало того, что в данном дворце хлебнула горя Хатидже-султан, задолго до неё тут происходили весьма неприятные моменты. Ещё при Селиме Явузе тут останавливались крымские родственники Айше Хафсы-султан, которых ночью убили в их же постелях, а виновных искали свыше нескольких лет и так и не нашли. Также тут был пожар, который заставил сделать ремонт. Ну, и последующие события, которые связаны со смертью Хатидже и отъездом её сестры, тоже нельзя назвать хорошими. Дворец перед смертью прокляла сама хозяйка, дабы счастья тут никто не испытал, ибо это был её дворец радости. Дворец так никому и не отошёл, в отличие от многочисленных платьев и украшений, которые разошлись по рукам Гюльфем, Джихан и Хуриджихан. Дворец остался персонально её, но племянница была свято уверена в том, что её все эти проклятья не коснуться, ибо с Хатидже были очень тёплые и доверительные отношения, она её любила, как родную дочь. Поэтому дворец, который был вполне себе приличных размеров со всеми удобствами и необходимыми местами на территории, отошёл к Джихан. После казни Ибрагима-паши данный дворец вновь стал казённым, а не являлся частной собственностью, поэтому имение вполне себе спокойно заняла дочь повелителя, которая вполне реально могла претендовать на этот дворец, ибо Хатидже-султан точно отписала бы его племяннице, а не оставила своей сестре. Её дети не имели права бы быть наследниками этого имущества, ибо их дворец, как принято было считать — это тот, где они жили вместе с Хюсревом-пашой. Поэтому Хатидже была готова на всё, но лишь бы всё то, что было связано с Ибрагимом, не досталось её младшей сестре. И ей ничего не досталось, за исключением дневника, который она была вынуждена передать дочери покойного. А вот наследие в виде проблем с дворцом передалось племяннице, которая в ужасе стояла посреди какого-то будущего здания, чёрт знает вообще что это будет и когда, ибо на данный момент все эти стены добра в себе не несли. Джихан было, откровенно говоря, страшно, просто по той незамысловатой причине, что она слаба и никакого серьёзного сопротивления оказать не сможет, тем более, что её противник был не один. Первое время её не трогали, а держались на небольшом расстоянии, в то время, как брат, на чьей свадьбе некогда были, держал у горла супруга нож. У неё не было ни охраны, ни слуг, ни какого-либо оружия. Абсолютная беспомощность, которая добивала сильнее, чем что-либо. Уже позднее, когда Арам принялся диктовать свои условия, Джихан ничего не оставалось, как со всем соглашаться, чтобы его не разгневать, дабы по шее мужа не полосанули ножом. Она кивала на то, что уйдёт с ним, что будет его, как он и желал многие годы, что всё будет так, как он захочет, но всё это было сделано с целью потянуть время, чтобы свои хотения продолжали озвучивать, а гнев не вышел наружу. Наверняка её хватятся, когда проснётся Мелике и начнет истерить, непременно кто-то поедет за родителями, чтобы успокоить ребёнка. Поэтому султанша со всем соглашалась, кивая на все выпады негодующего армянина. Хуже обиженного мужчины может быть только разъярённая женщина. Мерджан мог с этим согласиться, ибо выпады своей жены он прекрасно знал и помнил. С одной стороны, было очень неплохо, что она молчит, хотя перед этим он отчётливо слышал конфликт, даже пытался уловить слова, но всё, что он мог понять — это то, что вся вот эта ситуация не с пустого места, а какие-то личные счёты его жены и архитектора. Ситуация начала накаляться, когда девушка оказалась поразительно сговорчивой и была согласна, с условием на то, что прямо сейчас её мужа отпустят, ибо утром должен явиться повелитель, а дома никого не застанет, что будет несколько странно. Он ждал от нее новых возмущений, но она согласилась сразу, и это произошло слишком быстро. Настолько, что заставило нахмуриться, но лишь на несколько мгновений. — Нет, сначала ты пойдешь со мной, — его рука рука ложится ей на талию, чтобы увести ее в другую комнату, что вызывает волну внутреннего негодования, которое тут же искриться в женских глазах, — А потом я его отпущу, и вы поедете домой вместе, решать свои вопросы, а я исчезну из столицы, и мы будем квиты. Вообще сейчас это казалось даже хорошей мыслью, ведь они никогда не простят этого друг другу, и не заговорят об этом с кем-либо. Эрамян бы отравил её эту счастливую семейную жизнь, полную приторности и сахарности, раз и навсегда, и она бы вспоминала его каждый божий день, как некогда он вспоминал её. Но план все же был несколько другой. Они ведь захотят мести, поэтому во имя безопасности семьи, обоим супругам суждено было умереть здесь. А после пожара, который он с братом здесь устроит, никто особенно не будет разбираться в случившемся. Легенда была простой, но хорошей: перекрытия они подпилили, и их вправду обрушат, пожар уничтожит все следы нестыковок, а посыльный будет потом рассказывать ту историю, за которую ему так щедро заплатили. Дело начало попахивать чем-то неприятным, а усилилось это, когда до султанши коснулись. Мозг окончательно запутали. Он ведь говорил о том, что ему нужна она, а теперь готов был отпустить не только мужа, но и её, если ещё пару мгновений настаивал на обратном. Идти совсем никуда не хотелось, как и не планировалось. Поэтому от мужских рук шарахнулись, как от огня. Становилось как-то странно, потому что ситуация выходила из-под контроля, все шло несколько иначе. — Нет! Я никуда с тобой не пойду! — руку с себя скинули и отлетели к стене, судорожно соображая, что делать. Она непременно будут сопротивляться, если что-то пойдёт не так, но куда важнее было то, чтобы не навредили Мерджану. У него было наиболее худшее положение и усугубить его совсем не хотелось. Было совсем непонятно, что делать и как, поскольку Джихан была просто растеряна, что её ещё больше добивало и убивало. Но больше её никто не спрашивал, потому что её слова тут ничего не значили, ибо она была не в том положении, что всегда.        До монарших особ касаться было запрещено, на них смотреть-то не всегда полагалось, а тут себя так вольно вели по отношению к дочери самого султана. Но будь ты дочерью самого султана, торговца или крестьянина, разницы нет кто ты, если до тебя против твоей же воли касается мужчина. О том, что дело плохо, стало ясно, когда потащили в какое-то другое помещение. Мужские руки сжимают запястья надежной хваткой, не позволяя рукам даже пошевелиться, а женскую фигуру рывком притягивают себе и утаскивают туда, куда и собирались, несмотря на отчаянные попытки сопротивляться, которые вызывали лишь улыбку. Она была не в силах его остановить или как-то помешать. А говорить дочь османского правителя может, что угодно и сколько угодно. Даже проклинать. Проклятья чужого бога ничего не стоили, а его бог его простит, это не грех в отношении иноверцев. Состояние было очень критичное и истеричное. Все это походило на какое-то очень сильное безумие. Такое в страшном сне или бреду можно было увидеть, а это была реальность, слишком суровая. Её никто и никогда не трогал, потому что это наказуемо. На неё никто и никогда не смотрел лишний раз, а тут так вольно потащили куда-то. Если бы он просто хотел её убить, то сделал бы это сразу, а не волок в другое помещение, причём реально волок, ибо пытались сопротивляться, чуть ли не падая в обморок. Все происходило очень грубо и резко, что, конечно, не нравилось. Такое отношение было бы неприемлемым для любой женщины, а не только для дочери правящего монарха. Хотя, для Джихан это было что-то очень страшное и странное. Она пыталась и вырваться, и оскорбить, и как-то наговорить на себя, но её это не спасало. Вся картинка собралась воедино, когда очень сильно прижали к стене, не позволяя пошевелиться. Если до этого её хватали за руки и как-то за талию, то сейчас все обстояло куда хуже. И вырваться было уже огромной проблемой, а все её проклятья, в стиле «да покарает тебя аллах» только забавляли насильника. Это мужское лицо было ей противно. От и до. Но ничего поделать, кроме как пытаться от него отделаться, Джихан совсем не могла. Она была слабее, во много раз, и ничего, кроме как вопить от негодования — она не могла и не умела. Проклинала, угрожала, но не просила отпустить, потому что прекрасно понимала, что не отпустят, а унижаться — это не в её стиле. Если бы придумали что-то проще пуговиц, то у неё было бы много проблем. Одной рукой очень трудно что-то расстегнуть, даже если это что-то простое, как сейчас. Собственно, это её и спасло, ибо идея вспороть или разорвать платье — пришла позже. Но её не осуществили во всей мере, к счастью. Все произошло вновь резко и быстро, она лишь успела взвизгнуть от неожиданности и от вида крови, зажмуриваясь. Джихан была не в порядке, потому что прекрасно понимала, что сейчас было бы и что уже произошло. Поэтому к мужу тут же бросаются с объятиями, понимая, что ещё минута, максимум две, и все. Дальше было бы что-то совсем дурное и жуткое. Она не спрашивает как Мерджан освободился, как так тихо подошёл и одним действием убил несостоявшегося насильника, ей это совсем не интересно, ей очень хотелось домой и в баню, чтобы смыть с себя весь этот ужас, который липким слоем осел на кожу. Мерзко от одного осознания, что её прошлое оказалось куда хуже, что все могло закончиться трагедией поболее, чем возвращение злополучной родственницы.        Пока одни разбирались со столь неоднозначными призраками прошлого, падая в омут апатии и заметая следы происшествия, другие пытались от себя беду отвести, которая маячила в виде очаровательной девушки в изысканных платьях. Отношения Хуриджихан и Баязида становились весьма неоднозначными, как могло показаться со стороны. Молодые люди довольно много времени проводили вместе, что для них стало даже некоторой нормой. Они тайком выбирались в город, уже не ограничиваясь садом. Так, например, они направились покупать новую скрипку для Хуриджихан, но прогулка слегка пошла не по плану, Хуриджихан-султан поддалась эмоциям, была окрылена какой-то внезапной волной эйфории, что подалась вперёд и просто поцеловала своего двоюродного брата, делая это искренне, хоть и не совсем умело. Когда осознание пришло, а это застало её в тот момент, когда девушка стояла нос к носу с молодым человеком, касаясь его губ, позволяя своему первому поцелую свершиться. Он был недолгим. Перепуганная до чертиков, Хуриджихан тут же отстранилась от султанского сына и убежала, оставляя после себя тихое извинение и шлейф цветочных духов. Всегда воинственно настроенный Шехзаде, умеющий подобрать слова, стоял абсолютно растерянный, едва понимая, что это было. Но ему понравилось. Об этом, конечно же, не было известно Хюррем-султан, но сам факт того, что её сын сближается с дочерью покойного Ибрагима — ей не нравился. Молодые люди слишком много времени проводили вместе, что могло вызывать некоторые слухи, если уже не вызвало. Никто прямо не высказывался о том, что внутри этой пары отношения весьма тёплые, но далеко не приятельские или дружеские, все куда серьёзнее. Об этом с братом говорила и Михримах, настоятельно рекомендуя не проводить много времени один на один, ведь Хуриджихан молодая и красивая девушка, причём весьма не дурного происхождения, если исключить, что её отца казнили. Баязид кивал, посмеиваясь, уверяя самого себя, что ничего не будет, что все это лишь тёплое общение, как между братом и сестрой, но он сам не заметил, как влюбился в дочь своей покойной тети. Молодой человек сразу же после своей прогулки наведался к маме, ибо она желала его видеть и это было очень ожидаемо. — Говорят, ты бродишь переодетым по рынку, — женщина отвлеклась от своего разговора с Сюмбюлем-агой, недовольно поглядывая на сына, — И кроме того, ты выходишь без охранников. — Но я ведь уже не ребёнок, — Баязида и забавляло, и напрягало то, что мать так печётся о нем, ведь он уже взрослый и весьма хорошо развит физически, чтобы дать отпор, в случае чего. — Ну, раз так, то веди себя достойно! — ответ совсем не пришёлся по нраву и султанша ещё больше напряглась, принимаясь отчитывать сына за его поведение на рынке, за то, что неподобающе себя ведёт, так ещё и носится с приезжей девицей, хотя во дворце полным полно слуг, которые могут выйти вместе с ней или за неё, абсолютно за чем угодно, будто то скрипка, виноград или что ещё. Хюррем-султан выводила из себя та легкомысленность, которая жила в её сыне. Он так легко вышел из дворца, навёл шуму на базаре и стоял перед ней, как ни в чём не бывало, а ведь если бы на рынке был не верный Хасеки Сюмбюль, а кто-то другой? Что было бы, если за каким-то товарами вышел другой слуга? Все это непременно дошло бы до повелителя и тогда не миновать беды. Но Баязида это все не испугало и он открыто заявил о том, что если мать желает, то может сама обо всем рассказать главе семьи, ибо ему дела до этого нет. — Ты все спрашивал меня: почему отец предпочёл не тебя, а Селима? Вот поэтому, — женщина произносит эти слова очень четко, без какого либо сожаления. И все это летит в её сына, как стекла в спину, — Поэтому он не послал тебя в санджак наследника. И он прав. С чего ему тебе доверять? Как ты себя ведёшь? Все это неприятным снежным комом обрушивается на молодого человека. Баязид всячески старается совладать с собой, подобрать правильные слова, не вспылить и не поддаться эмоциям. Он молчит какое-то время, но лицом к родительнице так и не поворачивается. — Можете быть спокойны, мама, — он произносит это с трудом, ибо вопрос о санджаке все еще коробил его, — Шехзаде, который так любим отцом и Вами, и так уже в Манисе. Шехзаде уходит, оставляя свою матушку с её верным слугой. Он, как говорил Джихангиру, давно смирился с тем, что отцом он не любим, а его санджак — это его финал. Баязид пытался найти поддержку в матери, но и тут пролетел со свистом. После этих слов он уже не видел смысла оставаться в Топкапы. Он и без того тут задержался, а ведь стоило сразу уехать, как поступил Мустафа, чтобы не быть разочарованным во всем этом. Его прекрасная эпоха в столице закончилась и он намеревался уехать, как можно скорее, дабы не травить себе душу.       По истечению некоторых дней Баязид и правда покинул дворец, хоть его и отговаривал Джихангир. Он уехал, так и не попрощавшись с матерью, наведавшись только к отцу, который и позволил ему отправиться в Кютахью. И в этом была определенная горечь для Хюррем. Совсем иначе дела обстояли во дворце на ипподроме. После злополучной ночи, которая оставила слишком много после себя. Апатичное состояние Джихан Мерджана пугало на протяжении всего того времени, что они были в дороге. Ему удалось замести следы, удалось выставить всё в том свете, в каком он не при делах. Ему очень многое удалось, но облегчения в глазах жены он не увидел, переживая за её состояние, которое было пострашнее любой её истерики. Однако и она не заставила себя ждать, потому, что Джихан нужно было всё рассказать, иначе происходящее ничем иным объяснить нельзя, кроме как историей приличной давности. — Почему ты сразу не рассказала после того, как он ушел от нас? — это не было упрёком, но ему искренне было непонятно, почему она этого не сделала. Даже, если не предполагала, что к ней питают ненависть, теперь было очевидно, что ей ведь и самой не хотелось, чтобы этот человек занимался их домом. Но она даже не думала об этом говорить, ибо не знала, что скажет. Как это все преподнесёт и какая будет реакция. Даже сейчас не знала, что ответить. Поэтому взгляд тупится в пол, а руки аккуратно высвобождаются из утешительных объятий. Но совсем не для того, чтобы избавиться от его присутствия, а для того, чтобы опрокинуть в себя заботливо оставленное Ханной небольшое количество вина, которое не совсем помогало собраться, стать спокойнее или храбрее, но оно помогало расслабиться, не тереть шею и запястья до красноты в бане, а также не ощущать всего того мрачного слоя липкости и гадкости на себе. — Как бы я сказала? — у Джихан не было в голове плана и уж тем более нужных слов, — Мы и так здесь, как заложники прошлого, а тут ещё и это! Чтобы я сказала, что этот человек просил моей руки и сердца, когда ты тайно вздыхал по моей тетке?! Так?! Чтобы мы ещё раз вернулись к тому, что этот наш брак — ошибка и принёс достаточно боли и тебе, и мне, а так я была бы счастлива и любима с первых минут?! Или что это мой недоухажер, который исходился от ревности в другом конце комнаты, когда ты просто стоял рядом?! А потом ты вышел! Вышел и оставил меня с ним! Эмоции вновь начали шалить, а достаточное количество алкоголя на нервах и голодный желудок, только усилили действие и без того расшатанных нервных окончаний. У неё начало мешаться все и сразу: прошлое и настоящее, примешиваясь к будущему, а ещё все это с ревностью, обидой и агрессией. Её ничто не успокаивало: ни его слова, ни попытки обнять, чтобы утихомирить. Все как-то переплеталось и заставляло вновь вернуться на несколько лет назад. А этого не хотелось и этого избегали. Это старались забыть, а не получалось. Ничего не получалось, и все свелось к тому, что теперь ничего и не хотелось. Поэтому, спустя непродолжительное время, в мужских руках всё-таки расслабляются, но при этом и всхлипывают, ощущая себя как-то совсем не очень, как-то так паршиво, что поток слёз становится только сильнее. С одной стороны, Джихан стало легче, она все рассказала и от части выговорилась. Все как бы осталось позади, но при этом все ещё было и впереди. Слишком много упало за столь непродолжительное время. Мало того, что её швыряло из одной эмоции резко в другую во время беременности, все продолжалось и после родов. А тут ещё беспокойный ребёнок, заражение Мурада, переезд. Было слишком много всего, что выбивало из колеи и последнее — это то, что просто вынесло её и без того с очень шаткого положения, когда эмоции и состояние были в мире и согласии. Поэтому вся эта ситуация от и до была ужасной и абсурдной, нелепой и глупой, но при этом очень страшной. Потому что Джихан вполне серьезно испугалась за мужа и за детей, хотя последним ничего и не грозило. Но тем не менее, она боялась, что с супругом что-то сделают, что убьют или куда-то уволокут. Но всё обошлось, о чём твердили всё то время, что пытались уложить нервно настроенную Госпожу. Но окончательно поставить точку во всей это истории удалось лишь спустя некоторое время. Пришлось очень постараться и серьёзно заморочиться, чтобы устроить то, что должно было перечеркнуть всё то, что было до. Данный день ничто не омрачило. Все это оказалось нечто приятным и неожиданным для самой Джихан, ради которой все это и затевалось, ради которой Мерджан писал Мустафе с просьбой приехать, объясняя в письме, что он задумал, ради этого он обращался к кадию с вопросом, можно ли заключить повторный никях с супругой в знак любви и преданности ей. Возражений у кадия не нашлось, хотя вопрос он рассматривал довольно долго. Сложнее всего, конечно, было все это организовать почти одному и незаметно для жены. Их дети стали свидетелями настоящей свадьбы, которая ещё долго не могла улечься в голове Ханым, которая только слышала о таком мероприятии, но никогда на нем не была, хоть и очень хотела. Все происходящее казалось сном, но уже приятным, из которого не хотелось просыпаться в реальность. И уже в женской голове не было сомнений, что её любят, ибо второй раз на ней бы не женились. Мустафа был рад повидаться с племянниками и подержать самую крохотную племянницу. Он был искренне рад за сестру, которая светилась от счастья, а теперь начала жить в новой эпохе своих отношений с мужем, где только взаимопонимание и любовь. Старший из сыновей повелителя любил своих племянников, но сам отцом так и не стал, хоть и прошло уже достаточно времени для того, чтобы родился ребёнок и совсем неважно кто это будет. Но судьба не была к нему столь благосклонна.        Жизнь вообще испытывала старшего из Шехзаде на прочность. Он и без того пережил достаточно. Но судьба распоряжалась иначе и не посылала ему детей. Это отражалось не только на нем, но, в первую очередь, на его жене, которая становилась очень нервной и срывалась на мелочах. Она с завистью смотрела на матерей с детьми, если оказывалась вне дворца. От своих прогулок девушка отказывалась, дабы не колыхать себе нервы и выходила лишь в сад своего дворца. Дерья все больше и больше закрывалась у себя, уже не пытаясь найти какую-нибудь целительницу или ещё кого-то. Все было бесполезно, поэтому девушка больше и не надеялась на то, что станет матерью. К сестре она тоже более не ездила, ибо семейное счастье Джихан очень резало глаза. Она боялась, что Мустафа, глядя на ту идиллию, которая живет у его сестры, захочет всего того же: бегающих детей вокруг, смотрящую на него влюблёнными глазами девушку рядом и всеобъемлющее ощущение семейного уюта и истинное счастье в доме. Все это было очень мило, но при этом невыносимо. Поэтому хотелось минимализировать контакт с сестрой, которая даже после поражения Хюррем, осталась в столице и пыталась дальше противостоять Хасеки. Однако сам Мустафа этого уже не одобрял, считая, что Джихан должна всецело уйти в семью, а у него сторонников не убудет. Только это было его мнение, сестра хоть и выдавливала улыбку, кивала, по сути мыслила иначе и делала по своему. От своих политических игр она не собиралась отказываться, однако теперь дела обстояли хуже. Мустафа обмолвился о том, что Рустем больше не дёргается в его сторону, пакости на время закончились, но как скоро они возобновятся — это вопрос. Муж Михримах-султан не мог отступить, но мог на время притихнуть, дабы обдумать и проработать тот или иной план. Возможно, что он бы сдался, если бы не вернулась Хюррем. Год, максимум два и ему бы надоело бороться в одиночку, поэтому он бы отступил и сдался, возможно как-то мелко пакостил, но не более. Теперь же к нему вернулась былая покровительница, которая начала налаживать себе связи, а с учетом того, что Джихан-султан более не жительница Топкапы, то это накладывало ещё один мощный отпечаток на том, что именно Хюррем переманит себе весь совет. Впрочем, так оно и вышло. Затишье перед бурей было и есть, ибо Рустем желал быть выше, он засиделся на своём месте и ему хотелось заправлять всем тем, чем руководит Касым-паша. И дело не столь в амбициях, как он говорил своей тёще, а в том, что он сможет очень много кого контролировать, много чего решать, да и вообще пост Великого визиря должен быть за ним, ибо зять повелителя как никак, но в первую очередь он обезопасит сыновей всемогущей Хасеки. И над этим во всю хлопотала жена повелителя, уверяя последнего, что Касым-паша засиделся на своём месте. — Необходима сменяемость власти, чтобы не было поборов и взяток, чтобы не появлялись любимчики среди подчиненных, которым всё будут прощать. Нужен кто-то новый, кто видит проблемы не только масштабные, но и более мелкие, которые тоже необходимо решать, чтобы народу жилось лучше, — женщина говорила всё очень осторожно, но не без утвердительной интонации. После её возвращения повелитель во многом слушал её советы, поэтому не мог игнорировать то, о чем говорила любимая жена сейчас. — Нужно будет это хорошо обдумать, ведь просто так снять человека со столь важной должности нельзя, — он кивает в своей излюбленной манере, приобнимая жену за плечи, а она всё-таки надумывает, как добить повелителя до того решения, которое будет для неё выгодным.        Не менее выгодно было то, что дворец на ипподроме взялся переделывать сам зять повелителя, за что тот принялся его хвалить при первой же возможности. Однако сам Мерджан сомневался, что весь этот ремонт достанется ему легко, ибо никому другому он уже не доверял, всё-таки тот или иной человек будет вхож в его семью, а изменений очень хотел. И последнее желал не он один, была жена с весьма своеобразным запросами, которые можно было не выполнить просто потому, что что-то может быть нереальным в их случае. Но в этот раз все обошлось, хотя терпения, да и времени понадобилось действительно немало. И все же, некогда самые нелюбимые комнаты преобразились, не столько в очень просторную гостиную, в которой едва ли кто-то бы распознал то, что было в ней ранее, сколько в своего рода оранжерею. Здесь и раньше было довольно много света, а после внесенных корректив, его стало и того больше. С легкой руки Джихан здесь, как и почти везде во дворце, появились цветы, которые и натолкнули на мысль, что их здесь может быть больше. Через время появились специальные ниши в том числе и для больших растений, сделали большие арки, чтобы впустить больше солнечного света и воздуха. При первом появлении здесь казалось, что оказываешься в каком-то садике, а не внутри дворца. И теперь здесь с удовольствием проводились вечера, и здесь же обычно проходили все семейные трапезы, по окончании которых дети с радостью убегали в сторону балкона, скрываясь в зелени и оставляя родителей почти наедине. Спальню развернули там, где остались на время, где не было никаких духов прошлого и никаких воспоминаний с кем-либо. Дворец Хатидже-султан изменился до неузнаваемости внутри и больше ничего не напоминало о жителях, которые населяли это место до нынешних хозяев. То, что этот дворец уже основательно обжили, отметил вслух даже повелитель, нагрянувший в гости очень неожиданно почти сразу по окончании этого грандиозного ремонта. И это было действительно так, и жизнь здесь была гораздо более приятной и свободной, чем в Топкапы. Это место стало действительно их домом, целиком и полностью, хотя и за довольно небольшой срок. Падишах не мог не похвалить зятя, ибо знал замашки дочери, которые исполнили в лучшем виде. Но было глупо предполагать, что явится он один, за ним увязалась любимая жена. Хюррем с интересом смотрела на то, как все преобразилось, следуя за своим супругом. Однако вскоре мужчины ушли, оставляя двух заклятых врагов один на один. Повелитель изъявил желание посмотреть на внуков, которые бегали в саду и подержать на руках Мелике, отказать ему в этом было невозможно и из-за того, что Мерджан уже вел с ним какой-то разговор, он был вынужден его сопровождать. — Этот дворец знал много хозяев, но его никто и никогда не менял так радикально. Один лишь Ибрагим, внёс когда-то сюда западный стиль, — женщина прошлась вдоль стен, оглядывая их. Ничего западного тут не было, если только совсем-совсем чуть-чуть, дабы не отставать от современной моды, — Но это не спасло его от участи, которая настилала всех хозяев этого дворца. Хюррем произносила это очень спокойно, без каких-либо упреков, но намёк в её словах уловили и Джихан это очень сильно разозлило, что она весьма резко повернулась к султанше, позабыв о цветах, которые привёз муж, которые она держала в руках. — Что это за намёки?! К чему это сказано?! — от цветов даже отошли, а столь резкий тон совсем не понравился Госпоже, которая задевать дочь султана не планировала, но у неё это получилось, — Ибрагим-паша был лишён жизни по Вашей милости, если Вы забыли! Смерть Ибрагима все ещё была на слуху, пусть и не у многих, но все же её продолжали приписывать Хюррем, хотя прошло уже столько времени, что все должны были просто принять его уход из жизни. Но эта тема все ещё была очень и очень болезненной, её лучше бы не задевать при Джихан-султан, которая на подсознательном уровне смерть паши относила и к уходу из жизни любимой тёти. — Ибрагима-пашу жизни лишила не я, а повелитель! Он счёл необходимым такое решение, не я, — женщины буквально прорычала это, бросая недовольный взгляд на султаншу, — Ты, кажется, забываешься. Перед тобой законная жена повелителя, а не кто-то из твоих слуг, с кем ты так можешь себя вести. Ты не смеешь меня обвинять. С возрастом Госпожа стала более сдержанной и уже не так яро реагировала на критику в свою сторону, коей было очень и очень много. Дочь султана она заткнула своим спокойным тоном, хотя раньше наверняка бы его повысила и проявила больше эмоций. Но Джихан была настроена на конфликт и даже невозмутимость Хюррем-султан её не останавливала. — Вы всю свою жизнь враждовали с ним, устраивали ему ловушки и сеяли сомнения в сердце отца, Вы его погубили, — не было никаких сомнений, что это все ядовитый язык рыжеволосой султанши, именно он повлиял на отца, который её слушал больше родной матери. И не было ни единой мысли против, что этот же язык погубит Мустафу, ибо его наставник свергнут, а следовательно его тоже захотят убрать, ведь этим уже активно занимались. — Ты можешь говорить и считать все, что угодно. Ибрагим и я были врагами, но его казни я не желала. Как и не желала зла его семье, — это была наглая ложь, ибо Ибрагиму только и делали, что желали смерти, ведь ничто другое его не брало, — Я была сострадательна к горю, которое настигло Хатидже-султан. Я проявляла милосердие к тебе, когда ты бросилась в воду… Женщину тут же обрывают звонким смехом, что договорить она не успевает. Он не звучит искренне или радостно, скорее зловеще, отлетает от стен неприятным звучанием и режет слух своей фальшивостью. — Проявляла милосердие, — слова повторяют, выдавливая из себя фальшивую улыбку, которая тут же спадает с женского лица, — Да кто ты такая, чтобы о таком говорить?! В своё время лишила меня матери, а не так давно чуть не погубила моего ребёнка! Ты тогда испугалась за свою жизнь, ибо отец вытряс бы всю душу, если бы со мной что-то случилось! И в этом была своя правда. Хюррем тогда невероятно испугалась, ведь повелитель ей этого бы не простил. Тогда навалилось все и сразу, а виной тому была Шах-султан, которая своим подставным письмом чуть не погубила племянников и подорвала нервы всем. Хюррем-султан тогда не знала, что делать и за что хвататься, а тут такой поворот, который её выбил из колеи ещё больше. — Я поспешу тебе напомнить из-за кого это произошло, — зелёные глаза, которые уже не горели изумрудным цветом, а напоминали какое-то зелено-желтоватое болото, вцепились в женскую фигуру, очень четко давая понять о ком идёт речь. Больше она не произносит ни слова и выходит из комнаты, направляясь в сад. Джихан это нисколько не задевает, хоть и остаётся осадок от всего сказанного. Однако в её планах было скорее выпроводить гостей, а не терпеть их назойливое присутствие.        После повторного замужества жизнь расцвела и зацвела. Всё было именно так, как когда-то у Ибрагима и Хатидже, которые мирно жили около главного дворца, не зная дворцовых проблем. Пара существовала душа в душу, но до определенных пор. Аналогично было и в данной паре, которая отошла от всех невзгод, пожила тихо и спокойно, но появились новые проблемы, которые их, в принципе не касались, но дела политические не могли обойти Джихан-султан стороной. Как и предполагалось, Рустем своего добился и стараниями Хюррем был назначен на пост Великого визиря. Государь не просто так приезжал во дворец на ипподроме, а желал узнать мнение о Касыме-паше, который уже давно у власти. Вопрос был задан весьма завуалировано, однако это не мешало дать Мерджану объективную оценку данному чиновнику, но это его не спасло от отставки. Паша принял свою участь, прекрасно понимая, кто активно работал против него. Не было чего-то криминального и вопиющего, чтобы снять с должности, безусловно погрешности были, но взяток и поборов точно не было, как и каких-то должностных преступлений. Мужчина работал честно, хоть и не всегда хорошо, как считали некоторые, но был предан своему делу и никогда не забывал участь тех, кто работал до него. Он не воровал и не шёл на поводу у недоброжелателей Мустафы, которые пытались его неоднократно подкупить. Он представлял интересы Джихан-султан, которая была в курсе всех новостей государства, но при этом он имел и собственное мнение, которое, к счастью, сходилось с тем, которое диктовала султанша. Поэтому снятие с поста не закончилось казнью и не было унизительным, повелитель объяснил всё это тем, что паша уже давно служит государству, он отдал почти всю жизнь империи и дело идёт к старости, как бы это ни звучало, а Касым-паша должен всё-таки познать семейное счастье, которое его обошло. В жены ему пророчили одну из приближенных служанок Хюррем-султан, а также ещё одну девушку из гарема. Чиновник же собрал всю свою волю и смелость в кулак и решил попросить себе в жены определенную личность. Просьба весьма озадачила, ведь попросили ни кого-то постороннего, а Гюльфем. Падишах даже нахмурился, его это даже начало злить, но потом он вспомнил свою наложницу, которая чахнет в стенах Топкапы. Она потеряла ребёнка, к ней больше никто и никогда не прикасался, а счастье материнства было ею навсегда забыто. Женщина тешила себя детьми от других наложниц, во всем старалась помогать и быть нужной. Она старалась помочь стать счастливее многим, хотя сама давно не знала счастья. И то, что она во дворце, то, что рядом с государем явно не делало её счастливее, ведь она была рядом просто, как вещь, просто была ему необходима, хотя в нём уже давно не нуждалась. Отдавать Гюльфем замуж без её согласия он не стал и когда увидел сияющие глаза и очень четкое «да», только тогда спокойно выдохнул и огласил разрешение на свадьбу. Касым ничего не терял, ему было, с какой-то стороны, даже всё равно на то, что за такую просьбу могли лишить головы. Зачем ему глаза, если видеть Гюльфем он больше не будет? Пусть уж их навсегда закроет повелитель. Но судьба решила иначе и теперь он сможет её видеть каждый день, если она ему позволит. Конец эпохи правления не столько Касыма, сколько младшей дочери повелителя, подкрался незаметно. Всем уже было известно, что Джихан-султан более не глава гарема, не представляет интересы династии и даже больше не живёт в Топкапы. Это было несколько трудно принять, когда пришло осознание, что былого влияния не будет, люди в совете могут принять иную сторону, а в главный дворец особо не накатаешься, когда у тебя дети. Джихан пришло в голову лишь то, что это просто какая-то порча, не иначе. И эта мысль слишком сильно осела в женской голове. Всё так плохо по воле случае быть не могло, кто-то будто специально желал зла. Сначала Мурад и его оспа, потом этот чёртов архитектор и инцидент с ним, после реорганизации в совете и иных органах власти. Всё было как-то уж слишком резко и быстро, будто по велению чего-то свыше.        Аналогично казалось и Рустему, что на нём какой-то сглаз. Он добился своего, стал выше, но и проблем у него тоже прибавилось. Не все оценили по достоинству его кандидатуру, не очень желая видеть Великим визирем именно этого человека. Кто-то уходил сам, понимая, что при Рустеме не будет спокойной службы, таких было немного, большинство чиновников, конечно, осталось, желая сохранить свои места и, может быть, пережить этот стремительный взлёт зятя повелителя. Не хотелось оставлять свою работу, хотя некоторым и пришлось, ибо Рустем-паша желал заполнить все важные посты своими людьми. Некоторые верили, что ему не потянуть данный пост и его вскоре снимут. У Матракчи было мнение, что нужно остаться и своим присутствием насолить паше. Поэтому многие последовали его примеру, и буквально за короткое время на нового визиря обрушилось много невзгод. Жалобы, неприязнь со стороны янычар и непринятие со стороны чиновников. Рустема спасало только то, что его единственной поддержкой была Михримах, которая старалась поддержать мужа, видя, как ему паршиво и некоторую веру в светлое будущее внушала Хюррем, которая на данный пост и помогла взобраться. Но вечно осторожный Рустем, который всегда обходил ловушки, которые расставляли, серьёзно опасался за свою жизнь. О нём прознал Шехзаде Мустафа, который знал, что именно с подачи на него было устроено покушение, а это означало то, что все его сторонники тоже в курсе происходящего. Наследник в Амасье, она весьма не близко, поэтому можно не особо волноваться о том, что он лично приедет для того, чтобы рассчитаться с хорватом за все его дела, однако в столице было полно его сторонников, начиная с младшей сестры, которая за собой имела людей в совете, заканчивая народом, который очень и очень сильно любил Мустафу. Рустем весьма справедливо опасался за свою жизнь, ибо его назначение приняли со скрытой враждебностью и рады ему не были нигде. Изначально его это не сильно пугало, ибо, если завидуют, то ты впереди, а вот по истечению времени, когда стало известно, что на Рустема и правда готовят покушение, стало уже не до сравнений и самоутешения. Хорват не мог спокойно заснуть в собственном дворце, усиливал охрану, передвигался очень осторожно и все поверял по несколько раз. В какой-то момент из осторожного и осмотрительного он превратился в параноика, который начал бояться собственной тени. Особенно сильно боялся янычар, хоть виду и старался не подавать, но в последнее время стал так часто с ними пересекаться, что вскоре оказался у них же в корпусе. Али-ага, глава воинов, устроил приём в честь Великого визиря, поэтому проигнорировать данное мероприятие он не мог, хоть и желал бы это сделать. — Если я не пойду к ним на приём, они решат, что я испугался, — о том, что его ждут, хорват первым делом донёс Хюррем. Так повелось, что он приносил ей все вести первой, а уже потом мог поделиться с женой. Теща и только она могла ему помочь, Михримах же была, как массовка, которая окружала его, но помочь могла бы лишь в половину и то не всегда. — Ты явишься на это мероприятие, Рустем, — Хюррем произносит это с требовательной интонацией, давая понять, что так надо сделать. Она уже дала зятю наставления и была уверена, что все закончится благополучно, удача будет на их стороне. Однако по завершению званного ужина было очень трудно сказать на чьей стороне удача. Все закончилось показательным выступлением Рустема, у которого в край сдали нервы и он с визгом и угрозами покинул корпус, где засверкало оружие.        Напасти окружили со всех сторон именитую семью и пока один зять пытался упечь главу янычар в ссылку, другой старался разобраться с тем, что творится в доме, пока его нет. Дворец на ипподроме стал частью их совместной жизни. Это место стало действительно их домом, целиком и полностью, хоть и за довольно небольшой срок. В этом всем Мерджану не нравилось только новое увлечение Джихан. Пусть ко всем этим колдовским штучкам он и относился весьма скептически, все же, прознай кто об этом, несдобровать будет даже дочери Властелина мира. Ей охотнее простят чтение Торы, чем это. Периодически они на эту тему пререкались, особенно, когда Джихан пыталась убедить супруга, что все их былые беды от сглаза, а сейчас во всех делах только и спасают заговоры и обереги, которые она раскидывала по карманам и полкам. — Лучше тебе все это прекратить, — разговор вновь каким-то образом вернулся к этой теме, — Не хватало еще, чтобы наша дочь это воспринимала всерьез, она и так очень восприимчива и носится по дому с возгласами, что заколдует Мурада, если он пойдет с ней в сад за кротом. Чёрная магия была не самым лучшим способом обезопасить семью или насолить жене отца, которую вновь обвинили во всех грехах, но почему-то именно её охотно выбрали в оружие. У Джихан-султан слегка понесло крышу и она на полном серьезе сама делала какие-то отвары детям, якобы они должны были уберечь их от сглаза, напастей и прочих бед, а ещё от болезней. Радость была лишь в том, что все это было вкусным на вкус, иначе детвора бы выливала это куда-то под цветы. Якобы все примочки и травы помогли и Мелике, которая стала намного тише. Если Ханна считала, что просто у малышки произошли возрастные изменения, то Джихан свято верила в то, что это все её заговоры перед сном и умывание какой-то чудо-водой, которая по факту обычная вода, в которую намешали лаванду и розу. На книжку со всеми этим чудо-действиями наткнулась Ханым, ибо имела доступ к родительской спальне и закрытым ящикам матери. Наковыряла это пособие для ведьмы и с радостью его читала, пока родительница была занята своими очередными делами, вербуя кого-то из совета. — Она всего лишь ребёнок, в её годы я тоже верила в русалок и фей, знаешь ли, — в своих действиях Джихан не видела ничего дурного и местами подмешивала что-нибудь мужу, для того, чтобы и его чёрные силы обходили стороной. Но Мерджан раскусил все эти странные посыпки и якобы приправы, разного рода порошки и прочее, когда наткнулась на книжку в игрушках дочери. Он был против, но на жену не давил сильно, — Но все, что произошло — это не просто так. Это порча. И её нужно отвадить от нашей семьи. — Все, что произошло — это наша обычная жизнь, и все наладилось до твоих отваживаний и отваров. А вот что действительно может принести нам бед, так это если о твоих увлечениях станет кому-то известно, — конечно, сейчас в их доме не было кого-то постороннего или даже просто сомнительного, под этой крышей жили лишь те, кому доверяли и в ком не сомневались, однако это ничего не гарантировало. Особенно с учетом того, что в доме появлялись и люди из дворца, и не все из них были верно преданными династии. Они были очень разными, и среди них точно нашлись бы те, кто не побрезговал бы донести любопытные домыслы до Рустема или Хюррем. И вот только таких проблем им не хватало. В целом они жили довольно мирно и без особых проблем извне, и совсем не хотелось, чтобы какая-то подобная несуразица в один момент все разрушила. Несколько раз Мерджан пытался это донести до супруги, но та лишь отмахивалась, продолжая делать то, во что свято верила. Он старался не воспринимать это как-то остро, но все же надеялся, что она это занятие оставит, чего не происходило. И даже замечание о том, что стоит ли оно того, чтобы портить собственную карму, ни к чему не привело. Джихан верила очень сильно, но очень выборочно. То есть в то, что насолить Рустему помог именно наговор, а не куча жалоб от подкупленных людей, она верила, а в то, что черная магия аукнется ей же самой — ни капли. Джихан была и оставалась особой весьма своеобразной, к чему её муж смог привыкнуть и что он смог полюбить. Он ведь и правда смог её полюбить, влюбиться в эту высокомерную и скверную девицу, которая желает все контролировать, имеет слишком много амбиций и океан эмоций, в котором иногда сама тонет, а ему приходится её вытаскивать, как когда-то. Ему довелось полюбить и принять её сарказм, её противоречивость и её резкие перепады настроения, её фанатичное влечение к делам государства и голубым оттенкам, не говоря о её внешности, которую Мерджан считал невероятной, хоть это и было ясно с первой встречи, но тогда это была просто девушка, дочь повелителя, которая априори считается одной из красивейших женщин мира. Так заведено и так принято считать всем смертным, даже если девушки были не столь прекрасны, как им пели. Но Джихан-султан была красивой, по своему и по особенному. Когда её сравнивали с Шах-султан, когда Мерджан был просто слугой, то он равнодушно усмехался этому, ибо две эти личности были разными. Сейчас же он такое сравнение не захотел бы услышать. Во-первых, от этого бы вскипела его жена. Во-вторых, они разные. Абсолютно разные и не похожие, если не считать темных волос, хотя и тут он видел огромную разницу в оттенках. Сестра повелителя была выше и костлявее, ибо устраивала голодовки и забастовки своему мужу, что отразилось на её внешности. Она имела тёмные глаза, волевой подбородок и не настолько яркие черты лица, как та, с кем её сравнивали. Но этакой красочности ей добавляли чёрные, как смоль, волосы и правильно подобранный гардеробс теми оттенками, которые могли сделать её более привлекательную, хотя Шах-султан славилась своей сдержанностью. Джихан же была меньше ростом, бледнее и с более правильными чертами лица. У неё были очень яркие глаза, которые бросались первым делом и, пожалуй, ни на что другое уже можно было не смотреть. Она была ярче своими чертами лица, своей бледностью и своими взрывным характером, конечно же. Различия были и в одежде, в том, какие украшения были в предпочтениях, у Джихан-султан никакой сдержанности не было, даже если платье было чёрным, то она обязательно расшивалось черными камнями, надевалась корона с чёрными камнями, всё сияло, а она одним своим видом давала понять, что у её отца в подчинении и правда весь мир, раз уж только в один её наряд столько вложили. Она была другой и за это Мерджан благодарил судьбу и бога, что это не копия той, кому он служил, потому что такой пытки он бы не вынес. Он любил в ней и глаза, и завивающиеся после бани волосы, и местами слишком проступающие рёбра и даже шрам, который получили на собственной свадьбе и который Джихан терпеть не могла. Мерджан любил жену нормальной человеческой любовью, на какую не был способен с кем-либо и какую от него вряд ли кто-то ожидал. Он не считал её божеством, не поклонялся ей и не пытался всегда и во всем угодить, если понимал, что жена перегибает палку. У него было к ней иное отношение, чем к Шах-султан, чувства к которой он умело прятал, отрицал и смог похоронить, ибо они разрывали его от своей неправильности и губили.        Но, как выяснилось позже, дело было совсем не в этом, а в ином. Домик, сооруженный дочерью, больше походил на гнездо из какого-то пледа и веток и еще вороха тканей. Выглядело это сомнительно, но вызывало улыбку то, с каким очевидным старанием все это городилось. Ребёнок принялся показывать свои старания отцу, желая услышать одобрение. — Только он пока не хочет тут спать и залез под кровать. Я оставила ему тут мамину книжку, а он даже не стал читать, — Ханым это говорит не то, чтобы с сожалением, сколько с жалобой на нерадивого котенка, которого отыскала в саду ещё месяцами ранее и оставили у себя. — Давай мамину книжку вернем маме. — Давай, — книжка больше походила на записную, и Ханым сразу соглашается, протягивая ее родителю, скорее всего потому, что брала ее без спроса, и очень не хотела бы позже быть за это отчитаной. А так вещь вернет отец, а ему за это ничего не будет. Импровизированный кошачий дом совместными усилиями немного переделывают, после чего Ханым все же достает котенка из-под кровати, чтобы еще раз показать тому его хоромы, которые в этот раз воспринимаются чуть более благосклонно, хотя сам Мерджан был уверен, что животное продолжит спать в постели с детьми. Потому что та же Ханым снова сама его туда и притащит, чтобы он мурлыкал перед сном и точно-точно не замерз один и ничего не испугался. В записную книжку он заглядывает уже лишь когда выходит из комнаты, невольно останавливаясь, наткнувшись на собственное имя, написанное слишком знакомым почерком. И оно встречается на странице настолько часто, что он начинает читать все с самого начала и по порядку, отлистывая к самым первым страницам. В том, что это, никаких сомнений нет, но он перечитывает все снова, поэтому что это все находит уж слишком явный отклик, заставляя внутри все похолодеть. В третий раз он уже не перечитывает, только пробегается взглядом по датам, после чего, сжав переплет побелевшими пальцами, направляется к Джихан. — Что это? — вопрос звучит тихо, но очень резко и требовательно, а вот сама записная книжка падает на стол перед женой с очень громким хлопком, раскрываясь от удара на первых страницах. Только-только прекратился ужин, принесли Мелике, которая очень активно тянула руки к матери. Её тут же принялись целовать и приговаривать, какая она славная. Но все это моментально заканчивается, ибо является муж, по виду которого было ясно, что что-то не так. Дочь отдают служанке, чтобы она ушла с ней, ибо что-то очень серьёзное назревает, это было ясно по потемневшим от злости глазам. С невозмутимым видом Джихан тянется к тетради, ещё не очень понимая, что так задело. Тетрадь была самая обычная, хотя правильнее было бы сказать, что это не тетрадь, ибо там было довольно много листов и по тому, как она была переплетена, напоминала одну очень знакомую вещь, а вернее — кованную шкатулку, в которой хранили яд и иное. Её тоже перевезли из Топкапы и заложили очень надёжно, теперь уже надев замок, чтобы никто не залез в неё и ничего, упаси господь, не выпил. В нос ударяет кисловатый запах, которым были пропитаны все страницы, которые в большинстве своём исписаны. На этом момент глаза нервно начинают бегать, потому, что ей придётся сейчас объяснять все, что тут написано. А написано там было много. — Моя личная записная книжка. Мой дневник, если тебе так угодно, — её волновало лишь то, как далеко он зашёл, что прочитал и о чем стоит говорить, а о чем нет. Потому что если все касалось именно его, то объяснить все можно, пусть и не очень логично, а если листали вразнобой, то все весьма плачевно. Первым «желанием» был муж, который тетрадь и швырнул, но этим же не ограничивались. Поэтому, если полистать, то можно было увидеть целые страницы с «желаниями» владеть дворцом, а потом и миром, да и много чем ещё. Ну и больше всего желали, конечно, конкретного человека. Но помимо этого были и тёмные странички, которые буквально кричали о том, что тот или иной человек должен уйти. Из жизни Джихан или вообще в мир иной — непонятно. Ей не было боязно, что он мог что-то такое увидеть, потому что он же сам клялся и божился в том, что никто между ними не встанет, даже если самая главная соперница будет жить в относительной близости. В общем-то ей было посвящено больше всех страниц со странным черным окрасом, будто они в саже, хотя окрашивались они из-за специального порошка. Джихан буквально сживала её со свету, охватившая женское нутро жажда ненависти и мести свое дело делали. Она постоянно писала на одно и то же имя заговоры, желая, чтобы человек сгорел, как свеча, которую рядом зажигали. Но Шах-султан ничто не брало будто бы. Однако прошло время и она начала терпеть неудачи, которые, как считала Джихан, она ей устраивала, а потусторонние силы её слышали и помогали. Она настолько в этом была уверена, что после её изгнания из столицы помчалась во дворец на ипподроме, чтобы найти там хоть что-то, что осталось от ненавистной родственницы. Под предлогом «помолиться» за упокой любимой тети ей удалось без проблем заявиться во дворец, откуда она позднее выпроводила покинутого слугу. — Клянусь аллахом, все они будут гореть. Будут как свечи эти гореть. Гореть и плавиться, — произносилось это в последние дни очень часто, когда принялись устраивать порчу на имя Рустема и его тёщи, которая развязала войну против Мустафы, хотя годами ранее звучала очень похожая фраза, но адресованная той, кто вела борьбу против Хюррем.       — Клянусь собой, что отомщу ей. Она будет гореть, как свеча, мучаясь и выгорая. И только я решу, когда ей потухнуть, — ко всяким непонятным травам и порошкам полетела пара найденных темных волос, которые удалось собрать на покрывале. Потом же нашли ещё какие-то незначительные «остатки» сестры отца, которые должны были помочь сгустить тучи над изгнанной султаншей. То, что она в порыве своего горя начала обвинять дочерей султана — это не просто так. Эти две личности снились ей каждую ночь, не позволяя выспаться. Только одна, потому что так опозорила и нанесла сильный моральный удар, а вторая просто являлась среди ночи, усмехаясь и сверля своими голубыми глазами, которые становились темнее и темнее, а по итогу вся глазная склера становилось чёрной, как мгла и полностью чёрные глаза, чей зрачок расширился и всё собой заполнил, будто прожигали всё и всех. Иной раз казалось, что эта невысокая фигура сидит где-то около кровати или затаилась в коридоре, стоит и ждёт, когда к ней подойдут, чтобы засмеяться в лицо и сказать о том, что у Шах-султан отберут все, что ей дорого. Когда пришло известие о свадьбе, то это почувствовалось в полной мере. Она потянула руки к тому, кто должен был бы её отвергнуть, кто всегда служил и повторял о том, что будет служить только ей, кто негласно признавался в любви и, очевиднее всего, не мечтал и не мыслил, но ждал какого-то ответа и ему его дали только в последнюю встречу, когда Шах ещё была гордой сестрой султана, а Мерджан все ещё был слугой, а не зятем повелителя. Именно тогда она негласно проявила симпатию, ответно коснувшись его ладони своей. Но Мерджан по каким-то причинам стал кандидатурой номер один в мужья, которую заговаривали каждый раз перед сном, обещая, что и тут все выйдет так, как хотят. Так и вышло. Джихан отбирала дорогих людей, отсекая от них Шах-султан раз и навсегда. Она разрушила её жизнь, наводя порчу: сначала развод, потом изгнание, затем потеря единственного человека, которого принимали за человека, а после дочь, внучка и жизнь, в целом. Когда Мерджан вернулся от убитой горем тети, когда у Джихан-султан отобрали власть и хотелось рвать и метать, то она просто решила раз и навсегда поставить точку во всем этом. В ней настолько сильно кипела обида, злость и ненависть, что она могла свернуть шею и не поморщиться. Последнего было очень много, поэтому когда нелюбимая родственница уезжала, то от столицы далеко не уехала. Её настигли намеренно и специально, чтобы дать напутствие, которое должно было раз и навсегда отвадить от столицы. С учётом того, что слуг при ней было совсем немного, как и охраны, ибо никто больше не занимался её безопасностью, как Мерджан, то остановить данных людей было очень и очень просто. Это была внезапная остановка и женщина немедленно решила узнать, что происходит, но стоило ей высунуться на улицу, как она обомлела, ибо столько людей в янычарском форме она могла видеть, разве что на войне, где никогда не была. — Из-за тебя я потеряла своего единственного близкого человека, светлую часть своей души, — к этой женщине не было никакого уважения, она была противна и жалка, поэтому на неё смотрели очень свысока, как ранее на всех смотрела сама Шах-султан. К родственнице не было никакого сострадания, её не было жаль и ей совсем не сочувствовали, — Ты лишила меня той, кто заменил мне мать, ты разрушила жизнь Хатидже-султан. Джихан говорила очень апатично, что ей не было свойственно, слова выходили из неё очень сухими и при этом очень острыми, что сильно напрягало, если учесть с каким количеством оружия она прибыла и сколько в ней всегда было эмоций. — И поэтому ты теперь рушишь мою? — было очень очевидно, что да. Но Шах намеренно уточнила. И нужно было отметить, что у племянницы это очень хорошо выходило. — Я не просто её рушу. Я превращаю её в ад. Одного моего приказа будет достаточно, чтобы тебя уничтожить. Я сделаю все, чтобы ты боялась нового дня и молилась, что проснулась, — с учётом того, что некогда Михримах (или порча через неё) лишили Шах-и-Хубан всякого влияния, то она проигрывала племяннице и очень крупно. Она отобрала и Мерджана, и Ханым, и все, что было. Они были в очень большой разнице, которая не играла на руку старшей из султанш. — Не забывай, что перед тобой такая же часть династии, что и ты, Джихан. Я, как и ты Госпожа, — сестра султана свою родословную не забыла и буквально плюнула эти слова девице, которая слова восприняла с усмешкой и в какой-то момент рассмеялась. Причём весьма зловеще, чем напоминала ведьму, кем её считал тот же Сюмбюль, но которому никто и никогда не верил. — Так часто от Вас, Госпожа, летели упреки в сторону Хюррем, что она рабыня, что в ней нет той благородной крови, которая течёт в Вас, — скачок в обращении был намеренный, ибо каждое слово было пропитано некоторой издёвкой и сарказмом, — Однако и в тебе всего лишь половина той самой благородной крови, о который ты постоянно говорила. Ты рождена от рабыни Айше*, которая умерла вскоре после родов, которую ты даже не запомнила, но о которой знаешь не хуже меня. Покойная Валиде той же ночью потеряла ребёнка, будучи на внушительных сроках, а Селим Первый был в походе. Якобы его наложница скончалась с ребёнком, а у него родилась ещё одна дочь. Вот ты и стала некоторым утешением, хотя у Айше Хафсы-султан мог бы быть сын. Но появилась дочь, после которой к ней потеряли интерес. Нет сыновей — нет влияния. Об этом знали единицы, не знали даже сестры и брат. Об этом могла знать только сама Валиде, Афифе и разве что акушерки, которых уже и в живых нет, но как это могла узнать эта чертова девчонка, матери которой тогда ещё на свете, наверное, и не было?! Глаза султанши забегали, ибо это было то, что столько лет и так удачно скрывали, а всего одна любительница сунуть нос туда, куда не надо, все разрушила, залезла в те углы, в которые не следовало. Шах-султан об этом знала, но уже давно этого не вспоминала, ибо росла рядом с детьми Валиде-султан, была её ребёнком и все это было историей давно минувших дней. Но в данный момент это очень сильно ударило по Шах, которую будто намеренно добивали. Ей меньше всего хотелось, чтобы вся эта информация где-то появилась и стала известной, ибо она ведь всю жизнь себя позиционировала, как Госпожа со всех ракурсов, а тут такой позор — рождённая от рабыни. — Чего ты хочешь? — было не очень ясно, что нужно, если отобрали все, отняли каждую дорогую вещь, так ещё и сверху присыпали солью. На вопрос усмехаются, делая пару шагов ближе, а потом что-то очень острое входит в бок, заставляя опешить и округлить глаза от неожиданности и очень сильной пронзающей весь бок боли. — Чтобы ты никогда больше не появлялась в столице, чтобы ты исчезла из нашей жизни. Я хочу, чтобы ты жила где-то очень далеко, как и твой бывший муж, который просыпается на отшибе этой страны и радуется, что он жив. Чтобы ты исчезла. Иначе ты и правда исчезнешь, потому что в иной раз нож будет острее, — от родственницы отходят, оставляя её стоять в полном оцепенении, а в боку и правда остаётся нож. Тут же начинает верещать одна из служанок, которой по одному только взгляду перерезают горло и это ещё больше ошарашивает. Это пугает ещё больше. — Ты никогда не вернёшься сюда. Кто бы тебя сюда не звал, но ты никогда не явишься в столицу, — к родственнице больше не оборачиваются, следуя прочь, так сказать, отпуская её с миром и с приставленной охраной, которая должна была довести любой ценой до места назначения. Тут же находится и лекарша, которую с собой взяли, она тут же спешит оказывать помощь. — Она выживет? — Ханна косится на женщину в чёрном платье, которой тут же оказывают помощь, несколько пугаясь, такое состояния своей повелительницы она видела, пожалуй, впервые, хоть и знала насколько та может быть жестокой. — Ну, я же выжила, — у Джихан не было цели убивать, но была цель напугать. И цель осуществилась, ибо больше Шах-султан не было видно и слышно. Поэтому, когда пришли вести в Алжир, она отказалась с первой секунды. Ее не особо уговаривали, но она знала, что ей на дадут там нормально дышать ни Михримах, ни Хюррем, которая захочет мести, ни тем более Джихан, которая своё слово сдержит. Ей не было там места, не было желания вновь являться в это змеиное гнездо, её там никто не ждет, даже Мерджан, который должен был стать отцом во второй раз. Только после того, как появилась Ханым и стала оккупировать все свободное время, Джихан-султан от своего хобби окончательно отошла и забылась до недавних пор, напрочь позабыв о колдовстве.        Опасное увлечение вернулось. Она вновь начала заниматься тем, чем не следовало бы. И это её колдовство ей же самой обернулось боком. Муж не был в бешенстве, внешне он просто отстранился от неё и больше не желал видеть, хотя внутри кипело такое негодование, какое не приведи бог узреть или на себе познать. Хотя задевало его совсем не то, что у Джихан есть такая вот книжица с сюрпризом, а то, что он прочел. То, что ему пришлось прочесть не один раз, чтобы как-то уложить в голове. Все написанное слишком живо откликалось в его собственной памяти, выуживая на поверхность все то, что он чувствовал в недалёком прошлом, когда его буквально разрывало на части от противоречивых чувств, от назойливых, сбивающих с толку снов. Это был один из тех отвратительных случаев, когда произошедшее не пережить, просто погрузившись в работу, чем он пытался себя отвлечь. Хотя как вообще можно пережить открывшийся факт того, что вся твоя жизнь в последние годы была ложью и всего лишь чужой прихотью, и ты к этому по большому счету не имел никакого отношения, был всего лишь марионеткой в чужих руках? Только дело касалось вовсе не дворцовых интриг, а всего, как казалось, личного, очень дорогого, единственного дорогого, что было. И все оказалось лишь подделкой. Он бы предпочел никогда этого не знать, оставаться в иллюзии, пусть это было ложью, по крайней мере он был в ней счастлив. Наверное, первый раз в жизни он предпочел бы не знать правды. Просто наличие подобной тетрадки его задеть не могло, как предполагала жена, точно так же, как и ее книжки той же тематики. Они ему не нравились, но никак не задевали. Его задело то, что он для себя открыл. Да, он ни на секунду не верил во всю эту магическую чушь, как он считал, пока не наткнулся на слишком явное отражение на страницах того, что он ощутил и пережил лично. В этот момент абсурдным стало в это не верить и списывать на совпадения. Такого совпадения быть не могло, ибо всё было слишком точно, до мелочей. В тетради были чуть ли не дословно те мысли, что некогда проносились у него в голове, разрушая все внутри капля за каплей. Джихан-султан играла жизнями, как хотела, но за все ведь есть своя цена. Мерджан считал, что за его приворот она поплатилось жизнью Хатидже, но ведь своё дело она не оставила, пошла дальше. И теперь, когда жгла свечи, что-то колдуя над ними, намеревалась изничтожить Рустема и Хюррем, но ведь это не обойдёт её стороной и кто тогда будет монетой, чтобы расплатиться? Сам Мерджан или их дети? Он в магию никогда не верил, как и в мистику, даже религия не была для него чем-то святым и правдивым, просто неотъемлемая часть жизни и не более, как и для всей династии. Конечно, было очень ему несвойственно, то, как он отреагировал, поэтому удивление жены он понимал, но с учётом того, что она свято верила в то, что все это работает, особые объяснения, что именно изменилось и заставило его поверить, были и не нужны. В любом случае он не был готов озвучивать все то, что он пережил когда-то, когда его буквально переламывало по косточкам, когда каждый сон травил душу, когда он просыпался в холодном поту, путаясь в собственных чувствах, не разбирая, где явь, а где сон. Тогда она впервые оставалась у него в комнате, и он не мог понять, что им движет, почему его к ней так тянет, почему хочет, чтобы она оставалась рядом, при том настолько, что даже высказывает эту просьбу вслух. Он просыпался посреди ночи и был уверен, что видит продолжение сна, поэтому позволял себе лишний раз коснуться ее, обнять, поцеловать, а потом нервничал и напрягался от того, что это был уже не сон. Это все ещё больше разрушало его, заставляя морщиться от моральной боли.       Время неумолимо бежит вперёд, когда не надо и будто застывает на месте, когда ему стоило бы двигаться чуть быстрее. Ночь словно намеренно застыла над столицей и не двигалась ни в одну из сторон. Это была самая долгая ночь в жизни обоих зятьёв султана. Их впервые объединяло эмоциональное состояние, когда невозможно было уснуть. Бессонница, которая мучала, заставляя глотать страх, который проглотить невозможно, ибо он, как что-то острое вонзилось в горло, да так, что болевая волна расходится по всему телу, заставляя морщиться и вертеть головой, чтобы отогнать это паршивое ощущение, которое всё же остается внутри тела и его ничто не берёт. Утром каждый отправляется на свою работу, только кто-то с первыми лучами солнца, а кто-то тянет до победного, несильно обнимая жену, которая якобы должна защитить от невзгод и выгородить перед государем. И вот это ощущение нестерпимой боли, которая столь сильно ранит, заставляя душу кровоточить, сходит только в тот момент, когда удается утихомирить страх, который сидит внутри. Повелитель берёт под контроль дело, в котором замешан Рустем, иначе тут никак. О том, что Рустем не прав, говорит всё и все. Хайреддин-паша был уверен, что всё именно так и произойдёт, что нервы хорвата сдадут в один прекрасный момент и Рустем-паша что-то такое выкинет, что это серьёзно заставит задуматься повелителя о том: а правильно ли он поступил, назначив именно этого человека? Усилиями Джихан и ещё некоторых людей совета, которых собралось прилично, на визиря начали писать жалобы, хотя на посту он всего ничего, а уже полетели жалобы, доносы и всё то, что он пытался провернуть в отношении своего оппонента. Но тут огромную роль играло и то, что руку приложил Матракчи, который на дух не переносил приближенного Хюррем. Этот мерзкий и скользкий, противный и будто бы самый настоящий всадник апокалипсиса, имя которому Рустем, много крови попил у миниатюриста, благодаря хорвату и его стараниям, Матракчи пришлось хлебнуть немало горя. Поэтому повелитель позвал Рустема к себе, дабы обсудить детально все случившееся ещё раз, хотя дело уже находилось на рассмотрении, по настойчивому совету Хюррем, падишах решил ещё раз поговорить с зятем, дабы обратить внимание на мелочи, которые мог упустить при их первом диалоге, когда все были на эмоциях. Эмоции в данном случае ни до чего хорошего привести не могли, однако именно они и послужили для столь некрасивого поступка. Великий визирь не достойно себя повел, а все по той простой причине, что его сравнили с тем, о ком он и вспоминать никогда не хотел. Ибрагим-паша, чьё тело уже давно разложилось в земле, всё ещё бывал на слуху, а стоило в Топкапы заявиться его дочери, как он вновь будто бы бродил по дворцу, присутствовал в комнатах и дышал в затылок недругам.        Особенно сильно это ощущала Хюррем, которая уже давно не вспоминала про своего заклятого врага, пока не увидела Хуриджихан. Из-за этой девицы она поругалась с сыном и теперь с тяжелым сердцем ходила по дворцу, понимая, что всё произошедшее тоже было на эмоциях, коих в Баязиде достаточно. Но что либо изменить уже было нельзя, Шехзаде уехал и возвращаться в отчий дом явно не планировал. Уехать планировала и его старшая сестра, собирая вещи, чтобы не попадаться на глаза мужу, раз её не хотят больше видеть. Однако внезапно вернувшийся муж отъезду не позволил случиться, буквально запрещая увозить детей, а без них Джихан, ну, точно никуда не поедет. Она и не поехала, хоть и сидела с очень недовольным видом, разбирая свои шкатулки, будто бы это муж испортил ей настроение, из-за него весь этот неприятный инцидент. Они довольно давно настолько серьёзно не ругались, если это можно было так назвать, он уже давно ей прощал даже самые глупые поступки, которые годами ранее могли бы задеть, но не сейчас. Поэтому вся эта история с колдовством заминается, но только для общей видимости. Однако даже, когда Джихан буквально вынуждают отречься от этого своего занятия, требуя поклясться не просто чем-то, а жизнью собственного супруга, чтобы она раз и навсегда отложила все свои эти свечи, травы, порошки и книги, сожгла, желательно, чтобы больше в сторону не смотрела чего-то подобного и руки не тянула, Мерджан не испытывает полного облегчения. У него вызывает улыбку то, что к вечеру они вновь в нормальных взаимоотношениях, вокруг них дети, но она слишком быстро гаснет, потому что мыслями он возвращается в тот неприятный вечер, и внутри словно пробегает какой-то холодок. Ему было очень не по себе от мыслей, что все его чувства ненастоящие, иллюзии и чужая прихоть, но хуже стало, когда пришло осознание того, что он не винит её за то, что она их вызвала искусственно, он винит её за то, что ему стало об этом известно, за то, что он засомневался в её чувствах и за то, что ему вдруг стало страшно, что все это может закончиться так же неожиданно, как и началось. Вот только процесс явно будет куда более болезненнее, а результат более, чем просто плачевным. Потому что, если возникшие к ней чувства привели его к тому, что он был счастлив, у него была горячо любимая семья, то обратный эффект не просто все это отнимет, а сломает его так, что уже будет не собрать осколки даже в какую-то кучку, не говоря уже о чем-то целостном. И эти мысли не дают покоя, хотя засыпает Мерджан в обнимку с женой, предварительно уложив детей и на работе он появляется в нужное время и с работы исчезает тоже в положенный час, не задерживаясь. Но выкинуть из головы то, что так ярко там отразилось почти невозможно, хоть Джихан твердила, что всё это не должно так сильно отразиться на нём, ибо знаки внимания, настоящие, а не те, которые ей казались, муж оказывал намного позднее, когда у них уже была Ханым, когда от всего этого магического мира отошли и позабыли. У него не получалось взять это и выкинуть из головы, точно, как и у Рустема не выходила мысль о том, что его убьют. Это очень неприятной тягучей слизью заполоняло разум, не позволяя ни о чем другом думать. Было просто тяжело и это необходимо пережить, однако Рустем-паша сомневался в том, что переживёт, если только у него не найдётся достояний защитник, который будет заменой Азиза-аги, который преданно и верно служил Рустему, неоднократно защищая от смерти.        Рано или поздно человеку все равно приходится отпустить прошлое и вступить в настоящее, в ту новую жизнь, которую приготовила судьба. И пускай перемены болезненны, но это единственный путь к развитию, которое настигает всех. Кто-то принимает это, а кто-то бежит и теряется в попытках ускользнуть от пугающего будущего. Жене повелителя пришлось принять тот факт, что больше она не та яркая красавица с рыжими локонами, чей свет озаряет все вокруг. Больше она не родит своему любимому детей и не будет столь активной и неуловимой. Она была вынуждена пустить в свою жизнь те перемены, которые ей совсем не нравились, но при этом это позволило ей воспринимать определённые вещи не так болезненно, как ранее. Её утешало лишь то, что эпоха Джихан в этом дворце закончилась и власть снова в её руках, все снова будет, как и прежде, за исключением некоторых нюансов. Однако эти мысли были непродолжительными и одним солнечным утром пришло то известие, которое Хюррем не ожидала услышать никогда. — Повелитель, простите за беспокойство, к Вам Фатьма-султан пришла, — Лакман-ага не дополняет это тем, что женщина не одна. Но это и не особо нужно, ибо падишах кивает и просит сестру пригласить. Хюррем это не очень нравится, ибо то, что их завтрак намеревались подпортить — это однозначно. Она даже собирается встать, чтобы поприветствовать сестру повелителя, но тот её останавливает. Государь смотрит на жену таким взглядом, будто хочет осудить за этот её необдуманный, по его мнению, шаг. И она виновато улыбается, опуская глаза и соглашаясь, мол, прости не подумала и чуть не сделала глупость. Повелитель ставил её выше всего своего родства и позволял не кланяться, ибо эта женщина была первоочерёдная для него, тем более, что Хюррем была уже не той молоденькой выскочкой, а самой настоящей Госпожой. Долго ждать Фатьму не приходится, она гордо шагает в своём ярко-изумрудном платье, источая счастье и радость, впрочем, как и всегда. А уже за ней плетётся наложница, которую отправляли к повелителю и её присутствие начинает напрягать Госпожу. Хюррем бегает взглядом от одной к другой, не очень понимая к чему они явились и зачем. — Прошу простить меня за беспокойство, повелитель, — по Фатьме-султан было видно, что она принесла благую весть, раз уж так щедра на улыбку. И эта самая улыбка перекочевывает на лицо падишаха, заставляя и его улыбаться тем, кто вошёл, — Ваша фаворитка неопытна, ещё не знает всех правил поведения. От волнения сразу же побежала к Вам. Это очень насторожило Хюррем, в то время, как султан бросил вопросительный взгляд на девушку, которая кусала губы и не знала, как спрятать своё волнение, которое в ней было очень явным. Девушка не знала куда деть руки и теребила край рукава, что не могло не броситься в глаза Хюррем. Она закусывала губы и периодически их облизывала, тупила глаза в пол и возникала мысль, что она что-то натворила, но зачем тогда Фатьма притащила её аж в покои именитого брата, да ещё прерывая завтрак? Только, если опозорить Хасеки перед мужем, дать ему понять, что не такая уж у Хюррем власть в гареме, как была ранее. — Повелитель, Ваша фаворитка беременна, — Фатьма произносит это так легко и просто, озаряя всю комнату своей искренней и лучезарной улыбкой, что Хюррем-султан становится дурно. Глаза падишаха округляются, ибо он этого совсем не ожидал. Он смотрит на сестру, а потом резко переводит взгляд на наложницу, которая смотрит на него не то с сожалением, не то с виной. Она не была уверена, что её беременность — это то, что ждёт государь, хотя этого очень ждала Фатьма-султан. Девушка чувствует очень тяжелый взгляд Хюррем-султан, однако она тут же метает его в сторону мужа и тот реагирует на это, ответно поворачиваясь к жене. — У Вас будет ребёнок, — мечтательно выдаёт султанша, довольно поглядывая на Хюррем, которая такой вести совсем не обрадовалась, — Инашалла, у нас Шехзаде родится. Внутри повелителя было что-то очень спорное: он и рад, и ошарашен, и даже обескуражен. С такими же ощущениями стояла Назенин, совсем не ведая, как себя вести, ведь она беременна впервые, да ещё и от повелителя, тут точно должно быть все не так, как у обычных людей. Очень явно была недовольна, если так можно мягко выразиться, Хюррем-султан и невероятно счастлива Фатьма. Больше всего султаншу с рыжими волосами напрягло то, что у этой венецианской девицы может родиться сын. Она в голове не могла уложить то, что эта девчонка беременна, хотя были приняты все меры, чтобы этого не произошло. Но это свершилось, к сожалению. Хюррем смотрит на сестру повелителя, как на врага народа, а иначе её и не воспринять, впрочем, как и других сестёр падишаха. Фатьма-султан довольно смотрит на поверженную Хасеки, которая метает огненные взгляды то на неё, то на Назенин, а ведь ничего с этим не сделает, не суждено ей больше восседать подле повелителя, как неповторимой, ибо её время прошло, эпоха сменилась, не она родит, так другая. И эта другая стоит напротив и не знает, куда себя деть, опасаясь реакции властелина мира.        Радостная весть о том, что повелитель станет отцом вновь, мигом разлетелась по дворцу. Не было ни единой живой души, которая бы пропустила эту новость мимо себя. Кто-то шептался о незавидной судьбе Назенин, ибо известно, что Хюррем-султан не оставит её в покое, кто-то ей даже завидовал, ибо она родит ребёнка самому султану, пусть и не совсем молодому, но главное, что действующему. Других же заботило то, кого родит девушка и сможет ли стать достойной соперницей для Хаасеки. Вдруг она и вовсе ту переплюнет? Были разные сплетни, слухи, которые, к счастью, не так стремительно доходили до дворца на ипподроме, иначе можно было умереть от столь огромного потока информации, да ещё и такой дурной. Радостную весть привезла Гюльфем. Она была замужней женщиной и в Топкапы так часто ездить не могла, если только муж позволял поехать с собой, когда у него были какие-то дела в главном дворце. А муж, как правило, ей позволял быть рядом, поэтому в Топкапы она бывала не часто, но и не редко, давала о себе напомнить. Свадьба у неё не была пышной, правильнее было бы сказать, что и свадьбы, как таковой не было, ибо предпочли тайный никях, а все близкие явились, кто когда смог, поздравляя с таким событием. Из близких было всего ничего: Фатьмы и Хуриджихан, явился сам повелитель, несколько родственников со стороны Касыма-паши и со стороны Джихан прибыл её муж с рядом подарков, но задержался недолго и исчез через несколько минут. И Гюльфем впервые испытывала какое-то непонятное и такое забытое счастье, которое у неё было очень давно. Ей хотели во всем угодить, чтобы ей было со всем и во всём комфортно. Касым-паша был готов под неё переделать весь дом, взяв пример с зятя повелителя, перекопать весь сад и уложить к её ногам весь мир, лишь бы улыбка не сходила с её милого лица. И ей всё это было до боли знакомо, приятно, но очень необычно в восприятии. И со светящимися глазами она делилась с дочерью султана своими личными новостями, говоря о том, что она всем очень довольна и невероятно счастлива. Можно было отметить, что некогда наложница повелителя даже помолодела и расцвела. — У отца будет ребёнок, — за ужином Джихан привычно делится теми новостями, какие удалось собрать у Гюльфем. И на эту новость не следует никаких ярких эмоций, однако Мерджан слегка нахмурился. — Очень радостная новость, наверное, — он слабо усмехается, не очень понимая зачем ему эта информация, потому что не в состоянии оценить эту новость по достоинству, — Но меня больше волнуют наши дети. Ему все эти гаремные интриги стояли поперёк горла. Он был рад, что они уехали из главного дворца, ибо весь этот шум, вся эта скорость жизни и вечные слухи, сплетни, постоянные гости и встречи с кем-то — это ему осточертело до нельзя. И в их доме всего этого не было, за что он был премного благодарен судьбе. Он очень уставал от того, что творилось в его жизни в последнее время, поэтому точно бы выбивался из того ритма жизни, что царил в Топкапы. В попытках все ещё забыть то, что забыть никак не удавалось, он опять всячески пытался отвлечься работой, а вечером уходил с головой во времяпровождение с семьей, дабы самому себе внушить, что всё это не иллюзии, вызванные колдовством, не какие-то его воображения, а реальность. И он убеждал себя в том, что он очень сильно любит и ценит своих детей, свою семью, а это было бы совсем невозможно без жены. Если бы не она и её настырная решительность, то ничего бы этого не было. И Мерджан боялся потерять супругу, искреннее не желая того, чтобы её не стало, причём для него, будь то её отстранение, исчезновение чувств или что-то похуже. И последнее, что можно именовать летальным исходом, невольно замаячило где-то далеко, но в поле его зрения.        Утро было самым обычным, какие всегда были в выходные дни. Мелике сидела на руках, будучи в приподнятом настроении, она не капризничала, а когда её вручили отцу, то и вовсе расплылась в улыбке и принялась считать его пуговицы. Вскоре появилась Ханым, которая начала крутиться рядом и показывать отцу, что её с сестрой специально одели в одинаковые платья, потому что она так попросила. — Пап, тебе нравится сиреневый? — около отца кружили, принимаясь гладить младшую сестру, как котёнка по голове, спине и рукам, а её это только забавляло и она улыбалась, радостно взвизгивая. Ханым принялась тараторить о том, как вчера Мелике рано уснула, как ей не рассказали ни одну сказку и что Мурад еле поднялся с постели, ибо ночью его разбудила младшая сестра и он долго не мог заснуть, а сейчас весь будто вареный и Ханна его кое-как одевает, ибо он очень сонный. Мелике стойко продержалась половину ночи, проспав около сестры, а потом её отнесли к кормилице и в кровать. Девочек нарядили в бледно-сиреневые платья, умиляясь такой картине, ибо обе были в одинаковых платьях. За рассказами Ханым он совершенно не поспевает, реагируя на ее вопрос о том, нравится ли ему сиреневый, когда она уже переключается на рассказ про то, какие сказки хотела рассказать Мелике перед сном, и что-то отвечать на прозвучавший вопрос вроде как уже поздно, поэтому он только продолжает слушать, хотя часть из сказанного пролетает мимо него. Отчасти, потому, что не успевает воспринимать, а отчасти потому, что его мысли заняты несколько более беспокойными вещами. С тех пор, как жена объявила о том, что они повторно станут родителями, радость на мужском лице была считанные минуты, потом же Джихан-султан огорошила супруга тем, что ей вообще-то рекомендовали воздержаться от таких повторных поводов радости. Это не позволяло нормально жить, ибо он просто застыл в некоторой неопределенности, где нет четкого хорошего расклада или плохого. Всё было очень неоднозначно и не точно, что только добивало. Из всех признаков, которые были — это боли в спине и довольно поздние ужины. Ей периодически было не очень хорошо и почти половину суток Джихан проводила в постели. Всё это не очень нравилось, но при этом каких-то очень сильных болей или беспокойств у неё не было, у неё выходило заниматься детьми, но уже в меньшей мере и все это понимали, согласно кивая и помогая. Во многом помогала Ханна, но при этом сама Джихан без движений лежать не хотела и всячески пыталась вставать и выходить хотя бы в сад с младшей дочерью, которой уже было почти полгода и она заметно подросла, округлилась и осталась такой же голубоглазой и темноволосой, в отличие от остальных, кто был больше похож на отца. Мелике-султан осталась похожей на мать, чем Джихан безумно гордилась, хотя дочь совсем не имела её привычек, как ей казалось. Но это нисколько не печалило, а даже забавляло. Не до радости было только Хюррем, которая от своего гнева кипела. И понять её можно было, ибо она приложила все усилия для того, чтобы ни одна фаворитка не забеременела, одну даже пришлось убить, а всё зря. Мало того, что за этой девицей стояла Фатьма-султан, так ещё и беременность. Как удалось выяснить, Валерия уже давно не Валерия, а Назенин, приняла ислам и в покоях падишаха была несколько раз. Лакман-ага как-то проворонил этот момент, если говорить откровенно, чем и вызвал гнев Госпожи. Всё шло наперекосяк и Хюррем-султан потеряла сон, понимая, что теперь всё может быть иначе.        Назенин-хатун была осыпана всеми дарами, какие только были возможно, однако повелитель был намного скромнее, чем некогда по отношению к дочери или к любимой Хюррем. Он понимал, что это его ребёнок, что господь послал ему такую радость, однако что-то тут было не совсем то. Он стал либо более сдержаннее, либо просто как-то не до конца воспринял то, что ребёнок будет от другой девушки. Венецианка ему нравилась, она была с очень интересной и яркой внешностью, но он слишком привык к своей жене, поэтому был рад, но как-то иначе. Не так, как всегда. Он преподнёс будущей матери очень много подарков, а главным подарком было, конечно, его внимание. — Эпоха Хюррем подошла к концу, — Фатьма говорила это с таким удовольствием, будто повелитель женился на молодой наложнице и готовится отдать ей комнаты Валиде, — Родится ещё один Шехзаде и Хюррем будет сложнее. У Джихан были некоторые сомнения, что у Хюррем будут проблемы. В отличие от Назенин у неё трое взрослых сыновей и преданная ей дочь, которая готова за матушку рвать и метать. Поэтому на слова тёти слабо усмехаются. Были большие сомнения, что Назенин-хатун как-то серьёзно навредит Госпоже, но эти мысли султанша не развивает, ибо ей не до этого. — Кто будет у вас? Ханым уверяет, что вы ждёте мальчика, — женщина вновь улыбается. Её вообще забавляло то, что когда-то по дворцу бродили слухи, что младшая дочь её брата не сможет стать матерью, это совсем не сходилось с тем, что все видели. Хотя самой Джихан в тот период времени было совсем не до смеха. — Да, она очень хочет брата, вторит Мураду, — на слова о поле ребёнка кивают, хотя никакой уверенности не было, но всё-таки очень желали порадовать сына. И этот мальчишка улыбался больше, чем за всю свою жизнь, когда ему сказали, что их семья ждёт ребёнка. Ему очень и очень хотелось брата, конечно, одеваться с ним одинаково он не будет, как это любила делать Ханым с Мелике, но одинаковые сабли и мечи однозначно попросит. Вся эта семейная идиллия очень нравилась окружающим. Повелитель был очень рад, когда узнал, что у него родится внук, Михримах довольно улыбнулась такой вести, даже Хюррем среагировала, ибо для неё это было куда большей радостью, чем беременность наложницы повелителя, о которой на тот момент никто не знал. Тогда праздник в гареме устроили именно по наказу Хасеки, а когда узнали, что ребёнка ждёт Назенин-хатун, то масштабный пир на весь мир уже организовывала Фатьма-султан, которая искрилась от счастья и наказывала Афифе-хатун следить за будущей матерью, ибо прекрасно понимала, что Хюррем предпримет все попытки убрать конкурентку.        Величественные натуры страдают от сомнений в собственном величии. Рустем сомневался в себе за закрытыми дверями, перебирая всевозможные тяжелые мысли в голове. Он был уверен, что глава янычар не смог бы создать всё то, что произошло, сам, ему однозначно кто-то помог. Важно было выяснить кто этот человек. Но одному это сделать невозможно. Верой и правдой ему служил Азиз-ага, который был с ним на самых низких постах, когда Рустем был ещё не столь значим. Но плата за службу, теперь уже Великому визирю, была жизнь. Азиз верно служил и покинул мир, защищая Рустема. Хорвату очень не хватало его верного слуги и охранника в одном лице, поэтому стоило найти достойную замену, однако были большие сомнения, что такой человек найдётся. Нынешний защитник становился столь сильным и влиятельным потому, что приумножал своё влияние и могущество его покровитель. Они были взаимосвязаны друг с другом, между ними было доверие, а теперь Рустему было очень трудно кому-то доверять. Он сомневался в каждом и даже в себе. По некоторым сводкам, которые тот имел, ему зарекомендовали некоторого очень отважного и холоднокровного человека. Рустем долго колебался, не был уверен, что стоит приглашать чужого человека в свой дворец, однако решился. Свою нервозность и мнительность пришлось на время спрятать куда подальше, чтобы достойно выглядеть перед незнакомцем, которого так нахваливали. Некоторый Зал Махмуд оказался весьма мрачным, но при этом он был ярким. У него были очень тёмные и выразительные глаза, бросалось в глаза и то, насколько тёмный волос и как мрачно он одет, но при этом как это все ему шло. А ещё была в нем некоторая неординарность, которую Рустем сразу же почувствовал, но не мог объяснить. Махмуд-ага знал ныне покойного Азиза, наслышан был о его верной службе и был готов занять его место, если паша того пожелает. — Я наслышан о том, что тебя непобедимым прозвали, — Рустем с осторожностью смотрел на своего гостя, помешивая угли в камине. По виду этого человека нельзя было сказать, что он непобедим, ибо внешне выглядел совсем не так, как себе представляли. — Это верно, паша Хазретлери, — своих темных глаз он не поднимал и отличался очень явной воспитанностью, демонстрируя тот самый этикет, который буквально вдалбливают всем, кто должен служит династии, — Мне удалось повалить на землю первого силача и по этой причине меня так и прозвали, паша. Рустем очень сомневался, что именно повалил первого силача. Повалил и победил. Однако вслух он этого не говорит, а ещё раз оглядывает пришедшего. — Азиза-агу ты знал? — Конечно, знал. — Значит, знаешь и его судьбу, — Рустем слабо усмехается, продолжая следит за этим человеком, который не выдал ни единой эмоции, пока с ним говорили и пока за ним наблюдали. Их диалог выстраивается на том, что оба вспоминают покойного агу, вернее сказать, его вспоминает Рустем, а Махмуд изредка вставляет короткие высказывания, касательно этого человека, которого он очень хорошо знал и помнил. — Жил, когда-то в Персии храбрый воин, имя его стало легендой. Надеюсь, что ты соответствуешь своему имени, ибо я желаю рядом с собой иметь такого же сильного, отважного и самое важное — такого же преданного героя, как он, — всё то время, что Рустем вёл свой небольшой монолог, делая акцент на том, что для него важно и что нужно от того, кто будет рядом. В какой-то момент он оборачивается и протягивает кочергу, которой все это время мешал угли. Рустем ничего лучше не придумал, как проверить своего гостя на верность и порог боли таким вот образом. И какого же было удивление, когда мужская рука зажала раскалённый конец, а лицо не дрогнуло. Махмуд просто схватил то место, которое ещё переливалось оранжевым цветом, уходя в серый при затухании и сливаясь в черный, в цвет той самой кочерги, которая была раскаленной на конце. Мужчина не побрезговал и уж тем более не испугался, выполнил негласный первый приказ, причём так, что из зажатого кулака пошёл пар. Данное действие было весьма эффектным и Рустем-паша это оценил. — Никакая боль не будет сильнее моей бесконечной преданности Вам, паша Хазретлери, — без эмоций Зал Махмуд отзывается, а Рустем довольно кивает, глядя на этого человека уже чуть иначе, чем в начале их встречи. — Иншалла, — всё, что удается выдать хорвату, который был доволен тем, что увидел и то, что услышал. Их зрительный контакт мог бы длиться вечно, ибо каждый видел в глазах то, что и хотел: один источал какую-то фанатичную преданность и желание служить Великому визирю, а второй показывал некоторое свое превосходство и желание стать ещё могущественнее. И последующий диалог уже ведется на тему насущных проблем, которые Рустема очень сильно беспокоили и не давали спокойно спать. Поэтому он тут же вещает о том, что и кто его тревожит, а так же даёт первое задание, которое Махмуд-ага должен выполнить, причём в ограниченные сроки, ибо Рустем не собирается терпеть поражение. Ему было известно, что Али-ага, который глава корпуса янычар, сам бы не поднялся на такое, а это означало, что за ним кто-то стоял. И нужно было выяснить кто, но что-то подсказывало, что таких личностей пруд пруди и будет совсем неудивительно, если этим кем-то окажется тот, кто всецело стоит на стороне Шехзаде Мустафы.        У Мустафы, как принято считать, много защитников, которые появлялись в Топкапы. Однако количество точно не определяет качество. Кто действительно ему помогал и кто был на его стороне — это единицы, а не тот шквал тётушек, их детей и мужей. Надёжными и ценными был Хайреддин-паша и Ибрагим. Это были те, к кому прислушивался отец, кто мог ему что-то сказать и тот примет хоть какую-то часть сказанного к сведению. Некоторое влияние, если это можно было так назвать, на именитого родителя имел Касым-паша и крайне редко падишах спрашивал мнение Хюсрева-паши. Все же остальные были этакой массовкой. Хотя исключением была младшая сестра, которую пытались оградить от всей этой политической игры и борьбы за власть, но Джихан буквально внедрялась, пускала корни и её никак не выдворить. Если её муж с какой-то стороны смирился и иной раз старался сделать так, чтобы чей-то визит в их дворец не вызывал вопросов или придумать предлог их приезду, если повелитель намеренно уточнял нахождение дочери, хоть и знал, что та в Топкапы, то Мустфа всё ещё старался как-то вытеснить сестру, для её же блага. Но ничего не выходило, подобно Хюррем-султан, та пустила свои щупальце и пыталась оставаться противовесом для жены отца. Это находил очень глупым и опасным старший из сыновей султана. Ему, как и среднему сыну Хюррем, было ясно, что наследника уже выбрали и ничего тут не поделаешь, воля отца и всё. Поэтому Мустафа просто хотел жить спокойно, не опасаясь за свою жизнь, за безопасность своего дома и благополучие своей семьи. Он всячески пытался заканчивать с делами, как можно раньше и проводить время с женой, матерью и дочерью. И если с последними двумя всё было стабильно и очень неплохо, то у жены крышу несло. Ни травы, ни порошки, ни какие-то целебные воды ей не помогали и это всё больше её травмировало. Внешне дочь Бейхан-султан всё так же была прекрасна и красива, хоть больше и не ловила на себе влюбленные взгляды, пропитанные теплом и восхищением, от Ташлыджалы, она всё равно понимала, что она хороша и с ней трудно потягаться в данном испытании. Она всё ещё смотрела на рабынь свысока, как и на многих женщин иных сословий, которые пытались как-то преподнести себя перед её мужем. Но внутри у неё уже не было того стержня, который испарился, который заставлял её быть более уверенной, более значимой. Дерья всё ещё с гордостью говорила о том, что она законная супруга Шехзаде Мустафы, единственная и неповторимая, но периодически она могла слышать о том, что не такая уж она невероятная, раз за столько времени не родила ребёнка. Даже в Амасье все с каким-то особым отношением говорили о сестре Мутафы, которой Дерья-султан завидовала. Джихан получила всё то, что должна была получить она: большую семью, невероятно любящего мужа, жизнь в столице, власть. Это заставляло чертыхаться. И тогда-то девушке пришло в голову то, что закон престолонаследия могут изменить, если в Манису отправили сына Хюррем. Как бы её не тешили тем, что в случае чего, именно Мустафа взойдет на престол, его жена начала в этом очень сильно сомневаться. И тут не поможет никто, даже влиятельная сестрица. — Хюррем вернулась, уже не однократно попыталась насолить Мустафе и очень четко дала понять, что между ними война, победитель из неё выйдет лишь один, — она говорила, как и всегда четко и по шаблону, который перед каждым разговором составляла в голове, — Чего мы ждём? Что Мустафу просто убьют, а нас с Вами сошлют в Старый дворец?! Я устала сидеть и ждать непонятно чего! Махидевран-султан такой резкости не ожидала. У неё всё ещё были хорошие отношения с невесткой, однако та периодически перегибала палку и была слишком требовательной и резкой. Чего стоил недавний приём, который устроила султанша, с которого Дерья ушла, спустя непродолжительное время, ибо ей не очень нравилось то, что обсуждала дочь некоторого паши и племянница некого именитого бея, якобы по их мнению Шехзаде не должен быть в таком застое, ему следует двигаться дальше, а его окружение ему этого не даёт сделать. Дерья-султан долго молча не сидела и разнесла девушек в пух и прах, именуя их напыщенными и лицемерными, ибо они к этому самому «затхлому окружению» явились на благотворительный ужин. — А что ты намерена предпринять? Что ты хочешь сделать? — Махидевран-султан такого эмоционального порыва не поняла, с настороженностью смотрела на невестку, которая говорила так, будто что-то знала, но ходила вокруг да около. — Вы, Хатидже-султан и многие другие только говорили о том, что Мустафа должен занять трон, который его по праву, однако сейчас, когда речь идёт о дальнейшей судьбе, Вы молчите, а ведь стоило бы подпитать его тем, чтобы он начал бороться за свой трон, а не выполнял свои обязанности и забывал о том, что он старший наследник, — Дерья негодовала, ей казалось, что так очевидно то, что Хюррем не сегодня, так завтра предпримет что-то серьёзное, что им уже не избежать чего-то плачевного, — Мустафа совсем отчаялся. Ему не нужен не трон, не дети, он живёт так будто ничего изменить нельзя, а ведь это совсем неправильно! Мы должны бороться за то, чтобы жить в эпоху его правления, а не быть подданными какого-нибудь сына Хюррем. На последнее словосочетания султанша фыркнула, понимая, что такого не переживёт. Что-то ей подсказывало, что Хюррем-султан, будучи женщиной совсем не глупой, сделает всё, чтобы вытеснить Мустафу с очереди на трон. И это очень умно, однако не выигрышно для положения семьи Мустафы. Поэтому Дерья была готова спонсировать кого угодно, лишь бы её мужа поддержали и правителем был он. У неё была ещё одна очень коварная мысль, которая очень жестока и кровожадна, но помимо этого она не сможет стать реальностью, ибо никто не позволит этому свершиться и в исполнении это будет очень трудно. Девушка без сожаления бы избавилась от действующего монарха, если бы лично и достаточно хорошо знала тех, кто готов оказать ей в этом помощь. Своего именитого дядю она никогда не любила и уважала лишь видимо, ибо так надо и так наказывала мать. Он убил её отца, заставил страдать матушку, оставил детей Ферхата-паши без родителя, толком не разобравшись в деле, поверив клевете. Поэтому султанша была готова даже на то, чтобы уничтожить султана, но едва ли ей кто-то помог бы в этом. Это было невозможно, точно так же, как и рассорить Мустафу с братьями. Не получалось не только рассорить, а посеять в нём сомнения, он прерывал разговор на первой же ноте и запрещал о подобном не то что говорить, а даже думать. Слишком уж сильна была эта братская любовь.        Махидевран-султан рвение невестки оценила и была даже рада, что та так активно принялась настраивать её на борьбу за власть. Но Махидевран порядком устала от этих интриг и противостояния с Хюррем. Она была бы и рада как-то той противостоять, но делать это из Амасьи не совсем легко. Мысли, касательно того, что Мустафа в опасности и Хюррем сделает всё, чтобы его оградить от пути к трону, приходили и были весьма частыми. Однако противоборствовать Хюррем, с некоторых пор стало и тем, что вызов бросали самому повелителю, а этого Махидевран никак не могла себе позволить. Её давно лишили права выбора, с тех самых пор, как в сердце повелителя поселилась рыжеволосая рабыня-славянка, олна была просто той, кто родила старшего из сыновей. Поэтому открыто идти против Хюррем она не могла, у той очень много влияния прибавилось, стоило вернуться, да ещё на её стороне всецело был государь, а тягаться с ним женщине, которая родила ему ребёнка, точно не пристало. Поэтому невестку она выслушивает и только слабо улыбается. — Наше затхлое окружение постарается сделать всё, чтобы мы жили в эпоху Мустафы, — женщина намеренно говорит той фразой, которая вывела из себя Дерью и специально прибавляет ещё и её высказывание. И уже глаза напротив не источают столько гнева и негатива, взгляд заметно теплеет и султанша слабо улыбается своей свекрови. — Это они ещё про Явуза и Атмажду не знают, — девушка самодовольно вскидывает подбородок и тянется к клубнике, впрочем об этих двух она и сама не так давно узнала, не сильно спешила им доверять, однако видела в них некоторую пользу, поэтому помалкивала, но не лишала себя тревог за мужа. О детях она не особо уже мыслила, с какой-то стороны, ей хватало Нергисшах, которая росла у неё на глазах, с которой Дерья была очень близка и любила её, считая частью своей семьи, где дочь от Айше пока единственный ребёнок. Она с теплом относилась к девочке, но не было в неё того же, что искрилось в её двоюродной сестре, которая забрала к себе ребёнка, который на неё даже не похож, от родственника, с которым толком не общалась. Дерья не стремилась заменить Нергисшах-султан мать, однако и не отдаляла её от себя. Но отношения были иными, больше дружескими, чем отношения семейного плана. Возможно всё сложилось таким образом только по той простой причине, что Ханым была меньше, когда попала в свою нынешнюю семью, а возможно, что дело было лишь в том, кто стал её родителями. Но в данный момент это никакой роли не играло, ибо Ханым-султан бегала по саду в своём дворце, радуясь тому, что целую неделю к ней не будут приходить учителя. Такого счастья она давно не испытывала, поэтому с азартом бегала по всем клумбам в поисках чего-нибудь интересного, пока Мурад завлекался с котенком, а Мелике довольно ползала около матери. Однако счастье было не таким долгим. Уже к обеду родительницу в саду никто не видел, детей оставили на попечение Этери, которая одно время позиционировалась, как гувернантка для Мурада, но тот непроизвольно тянулся за сестрой к Ханне, и девушка просто выступала помощницей приближенной. Всё вообще было как-то странно, оставалось только ждать отца, ибо в дом детей не пускали. Его и ждали, сидя на скамье, поглаживая котенка и болтая ногами. — Как хорошо, что ты приехал! У мамы так живот разболелся, что ей даже лекаря позвали! — Ханым говорит о том, что видела с привычным эмоциональным потоком, обнимая отца за шею. — Там два лекаря, пап, — Мурад спешит поправить сестру, чем ещё больше заставлял отца побледнеть. — Да, там их много, нам поэтому сказали пока тут играть, чтобы мы не мешали. — Мы тебя ждали. — Смотри какую мне ленточку Ханна привязала, красиво, правда? Всё, о чем говорят дети летит мимо, что на ленточку не обращают должного внимания и стараются подняться с колен. Он только взглядом указывает на детей, давая понять Этери, чтобы она была с ними, а сам спешит внутрь, ибо всё сказанное его, мягко говоря, не обрадовало. Внутри разом похолодело и дыхание перехватило, когда дочь сказала о том, что у жены разболелся живот. В голову прилетели не самые лучшие мысли и Мерджан лишь молился, чтобы всё обошлось, чтобы живот разболелся только из-за того, что она слишком много ест вечером, если не ночью, а утром и днём её едва заставишь. Что это всё желудок, кишечник или просто какой-нибудь признак беременности, который они не познали. Он буквально влетает внутрь, встречаясь с Ханной, которая стоит мрачнее тучей, которые собирались и обещали, что через часа или два хлынет ливень. И мужская рука сильно хватает служанку за плечо, причем выходит это непроизвольно и точно не специально. Он пропускает мимо ушей все её учтивые приветствия и обращения, желая услышать только то, что его жена жива. И служанка все понимает по глазам, которые становились темнее ночи, поэтому спешно опускает взгляд, ибо такое вынести ей весьма сложно. — Джихан-сутан жива, всё не так плохо… однако, — дальше можно было бы и не слушать, самое главное сказано, но выдохнуть с облегчением уже не выходит, ибо Ханна проговаривает дальше и это заставляет его отшатнуться, обращая на неё взгляд, который полон, если не ужаса, то какого-то очень явного изумления и ошеломления. — Повтори, — зять повелителя был бы рад, если бы он ослышался, поэтому просит повторить, вдруг уши заложило столь сильно, что слух ещё не пришёл к нему. — Госпожа потеряла ребёнка, паша. Лекарь ничего не смог сделать, — говорить, что несостоявшемуся отцу, что истеричной матери, было одинаково трудно. Только Мерджан не принялся отрицать, заливаться слезами и истерить, как это было часом ранее в их спальне. Он переспросил, побелел и поспешил в спальню, куда его, естественно, не пустили.        Это не были козни Рустема или происки Хюррем, тут не было ни Шах-султан, ни завистливых глаз. Всё было мирно и спокойно. Джихан никто не пугал, никто не трогал и не создавал стрессовых ситуаций, за исключением её самой, если только. За всё то непродолжительное время, что она ходила в положении, она толком никуда не ездила, за исключением одного раза, когда поехала поздравить отца с сомнительным скорым отцовством. К ним никто не приезжал и они никуда не ездили. Всё было слишком хорошо и замечательно, ибо ни ссор, ни пререканий не было. Периодически Джихан жаловалась то на спину, то на шею, то на общую усталость, но это было нормой, как все говорили. Лекарь изначально не был доволен тем, что младшая дочь повелителя столь быстро вновь вернулась в режим ожидания ребёнка. Ей с таким трудом далась Мелике-султан, потом её упадническое состояние на фоне оспы у Мурада, а после стрессовые ситуации во время переезда и ремонта, что беременность была совсем нежелательной. Ещё при самом первом осмотре никаких прогнозов не дали, потому что ничего хорошего сказать нельзя было, но и плохого пока не видели, а то, что ожидание ребёнка может закончиться чем-то очень трагичным сказали сразу, чем ошарашили отца, которому советовали рассмотреть все варианты исхода данного события, и морально подготовить себя к тому, что можно стать не отцом, а вдовцом. Неопределенное положение будто бы не касалось Джихан, которая и себя, и мужа уверяла, что всё обойдётся, что мысли материальны и, если мыслить столь негативно, то так и будет. Мерджан не мог разделить того счастья, которое испытывали его дети, окружение и именитые родственники. А в данный момент все эти люди вряд ли смогут в полной мере разделить с ним то горе, которое рухнуло. Вместо той опасной неопределенности в его грудной клетке появилась боль, причём весьма сильная. Он искренне был рад, что господь бог не забрал жену, но при этом он не понимал во всей мере, но предполагал, что его ожидает, когда та отойдёт после снотворного. Он хотел бы ей сказать, что, наверное, это плата за её колдовство, но язык не поворачивался. Мерджан не Рустем, чтобы добивать словами, когда совсем паршиво. В данном случае всё было очень плохо, ибо апатия полностью охватила женское тело, причём до такой степени, что вечно голубые глаза будто бы выцвели, а щёки стали не просто бледными, а белыми. Она была плоха и он пытался её утешить тем, что на этом их жизнь не заканчивается, хотя всё это говорить было невероятно трудно, ибо моральная поддержка была необходимо и ему самому. Данная весть долетела до дворца мигом и вскоре образовалась целая толпа, которая хотела выразить сочувствие. Но приехал только повелитель, на которого не было никакой реакции. — Джихан совсем плоха. Смотрит на меня, но взгляд идёт сквозь, — как и обычно повелитель делился всеми своими переживаниями с женой. Госпожа ревновала к молодой фаворитке, однако никак не проявляла это внешне, особенно перед мужем. — Потерять ребёнка — это большой удар. Особенно для женщины, — султанша кивает, ибо по себе знала, как это. Однако её случай разнился от того, что выпало дочери падишаха. Её сын бегал и прыгал, он был живой, его любили и растили, а выкидыш у Джихан-султан — это что-то менее трагичное, но не менее страшное. Султанша продолжает слушать мужа, пока тот изливает ей душу, но мысли её вертелись около другого. Было ли ей жаль Джихан? Не очень. Но Хюррем-султан желала бы, чтобы та родила своего ребёнка и счастливо бегала с ним по саду, который разбила в своём дворце, а вот Назенин-хатун лучше бы потеряла ребёнка, так же неожиданно и непонятно почему, среди полного благополучия. Разница двух этих кандидатур на материнство была лишь в том, что Назенин крепкая и здоровая, ни разу не рожавшая, а история дочери повелителя была известна и лекарь не поленился, объяснил всё произошедшее обеспокоенному родителю, не видя тут ничего криминального, кроме того, что своевольная девица просто сделала по своему. Повода для радости тут не было, и Хюррем-султан буквально шипела от внутреннего негодования, которое заставляло её бросать недовольные взгляды. Тот же лекарь отправил своих акушерок к беременной фаворитке и та абсолютно легко переносит беременность, и, как выразился врачеватель, должна родить здорового Шехзаде. Эта фраза одним махом вывела султаншу из себя и та отправилась к себе, ссылаясь на дела. Её так и кипятило от одной мысли, что венецианка родит мальчика. Уж так повелось, что в этом дворце только у одной женщины могли рождаться прекрасные сыночки и имя её Хюррем. И как бы недруги не хотели, а её эпохе ещё не конец, она за своё ещё в состоянии бороться.