Little dark age

      

Кто вечно разжигать вражду людскую любит, того в конце концов его огонь же и погубит.

       Вражда между близкими, как правило, самая жестокая вражда, она бывает особенно непримирима и особенно страшна. Как известно, нет врага опаснее, чем некогда близкий тебе друг. Об этом не понаслышке знал властелин всего мира, который на собственном примере почувствовал то, что нет хуже зла, чем то добро, которое ты пригрел. Он казнил Ибрагима, своего верного друга и соратника, часть своей души, но до сих пор не знал: правильно ли он поступил или же это ошибка, которую он будет всю оставшуюся жизнь в себе нести? О вражде могла много чего сказать Хюррем, которая с первых минут в гареме и по сию секунду вела борьбу с недругами, окружающими её со всех сторон. Изначально, к ней была весьма лояльна Хатидже-султан, им даже удалось подружиться и какое-то время Госпожа и любимая наложница повелителя были в хороших отношениях. Но вечно этот мир существовать не мог, поэтому вскоре данная дружба рухнула и женщины превратились в заклятых врагов. Потом появилась Шах-султан, которая была очень любезна и мила с Хюррем. Хасеки даже удалось поверить в то, что эта женщина и правда питает к ней симпатию, что ей можно доверять, что это единственный человек из всей этой именитой семьи, который не лишён сострадания и понимания. Но это была большая ошибка — поверить в дружелюбность сестры султана. Шах-и-Хубан оказалась коварнее остальных и нанесла удар со спины, когда Хюррем-султан того совсем не ожидала. Из всех многочисленных сестёр султана лишь одна оказалась самой адекватной и умной, лишь одна не полезла в борьбу с женой падишаха и никак о себе не напоминала. Бейхан-султан была той, кто не осуждала брата за его любовь к рабыне-славянке, потому что сама любила человека, которого не очень-то жаловали в высших кругах. Она искренне любила своего мужа, была ему передана и не смогла перенести того, что он был казнен по приказу старшего брата. Но тут было огромная разница между тем, кто казнил Ферхата: повелитель огромного государства или старший брат? Паша был наказан падишахом, который управляет Османской империей, он был казнен султаном Сулейманом, в то время, как сестра, да и вся семья, видели перед собой того, кто рос у них на глазах. Будь воля старшего брата, то Ферхата бы не тронули, но то была воля государя и тут нельзя было ослушаться и не исполнить справедливый вердикт. Отсюда и вражда между братом и сестрой, которая ножом по сердцу для обоих, но больше для повелителя. Он потерял Хатидже, не имел связи с Шах, был очень рад Фатьме, но ему очень не хватало Бейхан, которая даже на свадьбу собственной дочери не явилась, а когда-то это была одна из близких ему сестёр, которая всегда была около брата совместно с Хатидже.        Больше всего страшна та вражда, которая идёт между мужчиной и женщиной. Одно время с Хюррем воевал Ибрагим, а теперь же его место занял Мустафа. Ни Хайреддин-паша, ни Касым-паша или кто ещё из совета, а старший сын повелителя. Он изначально был врагом номер один для Хюррем. Ей пришлось сражаться с ним за внимание и любовь падишаха, вытесняя не только Мустафу, но и его мать. Потом рыжеволосая рабыня боролась с мальчишкой, ибо у неё появились собственные дети и теперь, когда сторонники старшего наследника начали покидать этот мир, безусловно не все и не по своей воле, то все мечи со стороны несравненной Хасеки обнажились в сторону Мустафы, ибо защитники османского принца редели в своей численности, а борьба уже шла не на жизнь, а на смерть. И Хюррем, и Мустафа это понимали. И каждый вертелся, как мог. Однако в данный период времени санджак-бей Амасьи отвлёкся от ожесточённого сражения и полностью ушёл в дела семейные, а Хюррем-султан переключилась на его тетушку, которую должны были выдать замуж. Пожалуй, стоило избавиться от этой шумной, взбалмошной, но при этом и очень опасной женщины. Поэтому ей придётся повторно выйти замуж за своего бывшего мужа и умчать в Антакью, если ей дорога жизнь и честь. Фатьма была весьма своеобразной Госпожой, которая заявилась, вроде как, с благими намерениями, но по итогу шла по пути своих сестёр, а данная дорожка весьма скользкая и упасть на ней — раз плюнуть. Однако Фатьма-султан отличалась от предыдущей сестры тем, что была более прямолинейной, нежели остальные родственники повелителя. Но она, как и всякая женщина, не была лишена коварства, да и всё-таки глупо было предполагать, что именно эта сестра падишаха будет мила и любезна с Хюррем. Так уж повелось с давних пор, что именно рыжеволосая рабыня стала врагом номер один для всей династии, что было невероятно смешно, если посмотреть со стороны. Но это была самая настоящая правда, которая тянулась уже очень и очень давно. За время всех этих дворцовых интриг Хюррем, конечно, страдала, но победить её так и не удалось. И пока самым сильным противовесом для неё все-таки была Джихан, которая хоть и покинула Топкапы, но со счетов списывать её было рано и жена повелителя всё-таки присматривала за дворцом на ипподроме. Джихан, по мнению султанши, была редкостной змеёй, которую нельзя оставлять без присмотра, ибо ужалит в любой удобный момент, даже если она будет за пределами столицы.       Встреча с детьми была очень долгожданной, потому что, хоть Мердажан и старался всячески отвлекать Джихан разговорами, он и сам очень ждал момента, когда увидит весь свой детский сад и крепко обнимет каждого. Дети бегали во дворе и их только-только хотели загнать в дом, как те помчались к воротам, ибо кто-то приехал. Пожалуй, столько радостных визгов этот дворец ещё не слышал. Дети не знали к кому кинуться первее, повисая на шее каждого родителя, как можно дольше. — Как хорошо, что вы приехали! — Ханым оперативно забралась на руки к отцу, оглядывая обоих на наличие изменений, — А почему ты в таком платье, мам? Было странно видеть, что мать не при параде, как обычно, это очень бросилось в глаза. Дочери стараюсь объяснить, что для обратной дороги разряжаться смысла не было, ибо всю дорогу вновь проспали, но она все равно не поняла данной фишки и ещё долго пыталась сообразить: что же не так было с Манисой, что мать оттуда приехала вот так — в простом тёмном платье без кучи украшений и всего полагающегося. Ханым-султан заметно выросла, но все еще была достаточно маленькой, чтобы отец мог носить ее на руках без особых проблем. Он очень соскучился по каждому ребёнку, поэтому хотелось взять на руки их маленькую Мелике, которая прогулки была лишена, из-за этого всей семьей идут скорее в дом. И это было очень приятное ощущение. Они действительно дома, а после Манисы очень явно ощущалась разница. У них было очень спокойно, очень тепло и уютно, это был именно дом, а не дворец, по настоящему родные стены, которые хранили прошлое, но это прошлое было уже не каким-то гнетуще-болезненным, а своеобразным, но скорее приятным, хотя случались в нем и невзгоды. Но здесь у них появилось достаточно своего, достаточно светлых воспоминаний на двоих, чтобы перекрывать весь возможный негатив. Это был их уголок, с которым ни за что и никогда больше не хотелось расставаться. И здесь все жило по заведенным ими правилам, здесь свободно дышалось, и встречи были по-настоящему желанными и искренними. Родители добрались чуть позже, чем был ужин, но никто не обиделся. Гюльфем стразу же отпустили, но она обещала заехать завтра, ибо нужно было ей отдать подарки и переговорить о том, как вели себя дети, хоть и была полная уверенность, что всё было очень даже замечательно. Слуги кинулись разбирать все то, что с собой приволокли, а счастливая семья уселась за стол, хотя никакой нужды в ужине и не было, но очень хотелось провести время с детьми, которые принялись рассказывать, что тут было, пока родители уезжали по делам. А произошло достаточно.        Самой разговорчивой из всех троих была Ханым. И это было очень даже понятно: Мелике ещё не владела речью, как следует, а Мурад был в отца, не очень разговорчив, поэтому привык дополнять сестру, если это требовалось и отвечать чётко и по делу. Поэтому он лишь наблюдал за сестрой, которая на радостях принялась говорить обо всем, что было: о том, как Гюльфем организовала для них шатёр в саду, как они там обедали, как собирали цветы, но так вышло, что ребёнок увлекся рассказами и все то, что она говорила, вышло для неё же боком, ибо Ханым сдала саму себя. Ей хотелось рассказать только про светлячков, которых она насобирала для Мелике, но это потянуло за собой рассказ о том, как она потерялась. И ребёнок в некотором изумлении прикрывает рот ладонью, понимая, что рассказала то, о чем вообще-то сама просила никому не говорить. Мурад смотрит на неё с некоторой усмешкой, ибо сестра больше всех просила его молчать, а получилось так, что рассказала все сама. — Как заблудилась? Ты выходила в сад не днём, а вечером?! Одна?! — у матери глаза на лоб полезли от такой новости и вся невозмутимость спала с женского лица. — Так светлячков поздно вечером или ночью видно, — Мурад это сказал совсем не специально, но подлил масла в огонь, ибо родительница очень видимо напряглась, а глаз у неё непременно задергался, потому что иной реакции от неё ждать совсем не стоило. Ханым принялась говорить о том, что ничего страшного не произошло, что её вернули домой, но каждое детское слово только добивало Джихан, ибо какой-то неизвестный, в лесу, встретил её ребёнка и привёл домой, да ещё и почти ночью. Ужин проходил себе вполне приятно, пока Ханым не рассказывает явно больше, чем собиралась. Чашка с чаем замирает у мужских губ, когда звучат слова дочери о том, что она заблудилась в лесу, и рука чуть дрогнула, пока посуда опускается обратно, так и не сделав ни глотка. Мерджан не задает ни единого вопроса, но слушает внимательно все, что говорит Ханым, несколько бледнея с каждым её новым словом. У них было много врагов, и безопасность детей была главной причиной, почему они уехали из Топкапы, поэтому дворец на ипподроме охранялся очень тщательно, как казалось Мерджану до этого момента. У них не было охраны у каждых дверей, её почти не было и внутри дворца, поэтому дети могли чувствовать себя совершенно свободно и в доме, и в саду, но периметр должен был находиться под очень чутким наблюдением, поэтому сама ситуация, что дочь могла уйти за пределы сада, и этого никто не заметил — была вопиющей. И просто так это оставлять было нельзя, поэтому Мерджан поднимается из-за стола, покидая комнату. Он не собирался это откладывать даже до утра, потому что о каком покое может идти речь, если кое-кто так халатно относится к своим обязанностям. — Айше, Левента ко мне пригласи и Зульфию, — его голос звучал бесстрастно, хотя он сейчас был готов без разговоров свернуть шею любому, кто служил в этом дворце, в том числе самой Айше.       По виду главы семьи было ясно, что обо всем узнали. А потому детей отправили в комнаты с теми слугами, которые были в Манисе, вызывая к себе тех, кто с детьми был постоянно. Джихан принялась отчитывать тех троих, в ком была уверена, вернее сказать, в двоих, ибо Айше всё-таки была по части мужа, но, видимо, и она пролетела. — Как вы могли такое допустить?! — зла не хватало на такие новости, а ведь, как казалось, дома все спокойно. — Но она была с Гюльфем-хатун, в её комнате, — Этери подала голос, но очень зря, ибо её тут же заткнули взглядом. — Гюльфем была с Мелике! А вы должны были стоять у её комнаты! Как так вышло, что она вообще вышла из дворца?! — Гюльфем-хатун забрала детей к себе. Они были с ней и мы были совсем не нужны. — Голова тебе твоя не нужна, Этери! Ты должна была быть рядом! Около комнаты или детей — неважно! Ты должна была быть рядом! Все эти слова были и к месту, и к нужным людям, но ответа на определённые вопросы не было с того самого дня, как Ханым исчезла. Все свою вину понимали, но уже что-то сделать не могли, ибо все уже произошло, к счастью, даже обошлось. Но это ничего не меняло, потому что: кто тот человек, что ему было нужно ночью у дворца и как с такой халатностью жить дальше — непонятно. Негодование так и кипело внутри, что хотелось снести все на своём пути и просто задушить каждого, кто допустил такое вопиющее нарушение. Со служанкам скандалили ещё очень долго, выедая мозг каждой, однако вскоре девушек отпустили. Досталось даже Ханне, которая была с самого начала около Мурада, который рисовал у себя в комнате. Но это ничего и никак не меняло. Больше, чем недосмотр, Мерджана выводило из себя только молчание. Он мог бы понять этот проступок, но не то, что о нем не сообщили сразу же, едва они вышли из экипажа. Если бы не разговорчивость Ханым, вероятно, они бы не узнали об этом до тех пор, пока не произошло бы что-то, что закончилось менее удачно. — Я слушаю, — это единственное, что он говорит, когда в кабинет входят те, кого он желал видеть. Он даже поворачивается к ним лицом, ожидая, что же ему, наконец, сообщат те двое, кто целиком и полностью был в ответе за дворец, но за несколько минут тишины не прозвучало ни единого слова. И это только подливало масла в огонь. — Зульфия, у тебя пятнадцать минут, чтобы навсегда покинуть это дворец, — у нее был некоторый шанс выправить ситуацию, но для этого нужно было хотя бы начать рассказывать о том, что произошло и почему, но после повисшей тишины этот шанс растаял, поэтому делать во дворце ей было больше нечего. — Но… куда же я пойду? Тем более сейчас, ночью? — она не то, что не представляла, что ей делать дальше, это в принципе для нее прозвучало чем-то ненастоящим, потому что никогда не приходило в голову, что ее могут просто выгнать из дворца. — Меня это беспокоит ровно в той мере, в какой тебя беспокоила безопасность моих детей. Твое время идет, — больше он говорить с ней не собирался, поэтому далее его внимание переключается исключительно на главу охраны, — Что это был за человек, откуда он взялся? Это нужно было выяснить, потому что в лесу, в окрестностях дворца не бывает случайных людей среди ночи. Но все то, что рассказывает Левент, не дает ничего толкового, хотя, вероятно, по этим данным можно будет этого человека если не разыскать, то хотя бы выяснить, кто он такой, потому что внешность в общем-то довольно примечательная, а после, уже можно и выяснить, что ему было нужно. Все это отнимает довольно много времени, поэтому тот же Левент не задерживается на своей должности. Но его из дворца не высылают, а отправляют в темницу. Он заслуживал наказания в большей степени, чем Зульфия, и выгнать со службы — не было бы для него действительно карой. Тот бы довольно легко и быстро обустроился где-то на вольных хлебах, ему как мужчине это было бы сделать легко. Кроме того, ему было слишком хорошо известна безопасность этого дворца, и эти данные он мог бы хорошо продать, и такого шанса ему точно не предоставят. За это он должен бы поплатиться жизнью, но с этим Мерджан решил не спешить, понимая, что сейчас такое его решение в большей степени продиктовано гневом, хотя и не лишено оснований. Он решит его судьбу завтра, но пока приходится лично перепроверить всю охрану и внести коррективы в работу дворца. И лишь после всего этого он возвращается в спальню, понимая, что и поездка, и возвращение получилось в большей степени чем-то очень нервным. Однако все это, к счастью, не отражалось на детях и они разбирают подарки в спальне, куда их привела мать, потому что от себя их отпускать не хотелось. И на то было две причины: по детям скучали, а вторая — что если тот неизвестный вернётся. Мало ли кто это и что ему надо. Поэтому дети с восторгом прыгали по спальне, довольствуясь тем, что им навезли. Особенно тревожно было за Мелике, которая могла не понять свои подарки, но расчёска с зеркалом привели её в восторг, и весь оставшийся вечер она принялась расчесывать всех вокруг, старательно это делая, пыхтя и сопя. Ханым на радостях умяла два апельсина и хотела что-то сплести, но было поздно, да и без Ханны она ничего не умела, а ещё не хотелось, чтобы сестра наглоталась бусин. Её очень беспокоило то, что произошло и Ханым считала, что во всем этом виновата она, однако её поспешили заверить, что на неё не сердятся, но за неё очень испугались. С ними останется и Ханна, и многие остальные, а Гюльфем и вовсе не виновата, ибо была занята другим ребёнком, но больше такого повториться не должно. И ребёнок кивает, уверяя, что такого больше никогда-никогда не будет. А потом она спешит надеть ошейник с камнями на котёнка, которого принялась чесать сестра. Детей от себя не отпустили и заснули они прямо на кровати, все втроём, пока родительница металась из стороны в сторону, а после исчезла в баню. Но это не позволило избавиться от того стресса и страха, которые сидели внутри.        Неприятным сгустком страх сидел внутри дочери Хайреддина-паши. Михриниса-хатун, которая славилась своим бесстрашием и своей ловкостью, была повержена в одну минуту, став жертвой похищения. В одном месте находиться с ней было нельзя, поэтому её перемещали с одного места на другое, ибо были опасения, что её всё-таки могут найти. Дочь адмирала была такой неудержимой и смелой, что возникали сомнения в том, что кто-то способен ей навредить. Все так привыкли к тому, что она сильная и ловкая, что местами даже не решались вступать с ней в состязание. Она не носила платьев, их было очень мало в её гардеробе, поскольку комфортно она себя в них никогда не ощущала. Неординарная личность, которую частенько воспринимали, как молодого человека, ибо она походила на война и кисельной барышней никогда не была. Но Михриниса была рождена в женском теле, существовала в нем всю свою жизнь и в нем же ей было суждено умереть. Она не смогла дать отпор врагам, ибо её схватили прямо в её постели, настигнув внезапно, когда девушка даже при желании не смогла бы дать отпор целой стае. Какой бы ловкой и сильной дочь Хайреддина ни была, она всё-таки являлась девушкой, что важно было учитывать, а ещё схватили её в сонном состоянии — это взял на вооружение тот, кому было велено не только похитить, но и быть рядом с пленницей, пока не выяснится решение паши. Зал Махмуд не делил своих жертв по половому признаку, у него было свое деление. Его жертвы могли быть либо ценными, либо нет. Михриниса-хатун, по наказу Рустема-паши, попала в первую категорию, поэтому её своего рода оберегали, чего не делали с тем же помощником Али-аги, которого настигли в таверне и позднее пытали до смерти, но информацию получили. Жизнь янычара не имела веса для Махмуда-аги, поэтому он изощрялся, как мог, но желаемое получил. С Михринисой так было нельзя поступать, приказ паши он нарушить не мыслил, но Зал не знал мягкости и понятия не имел, как должен был обращаться с дочерью великого моряка, ибо женский пол для него чужд так же, как и забота, мягкость, сострадание. Он видел в этой жертве лишь ценность, поэтому был вынужден как-то оберегать её, но будь его воля, то он свернул бы давно ей шею и не мучался от этого лишнего груза. С пленниками он не был столь обходителен, как с этой девицей. Ага был не в восторге от того, что эту самую пленницу нужно было перемещать с места на место, чтобы её не обнаружили, а та первое время даже сопротивлялась, что не могло не раздражать. Если с иными пленниками все было в разы проще, то тут нужно было искать ночлег, соображать пропитание и все это для перепуганной женщины, которая уже и не сопротивлялась, но ужасно напрягала. Она могла устраивать своего рода забастовки и одни из них выражались в виде того, что Михриниса отказывалась есть. Зал не нанимался к ней в няньки, поэтому не мог подобного терпеть. Он промолчал, когда дочь пирата отказалась от еды в первый раз, второй, но на третий он уже не мог спокойно на подобное реагировать. Ему нужно было сохранить её жизнь, а она намеренно морит себя голодом. Неизвестно сколько будет длиться её своеобразное заточение, поэтому Михриниса должна была поесть хочет она это или нет. Махмуду пришлось сделать это силой, хотя изначально он предложил ей пишу весьма мягко, насколько мог. Но своевольницу пришлось припугнуть ножом, после чего она уже приняла еду, хоть и была очень напугана. Вообще, он находил несколько забавным, что Михриниса славилась, как бесстрашная и сильная, лишённая всяких женских черт, а сейчас тряслась от вида холодного оружия, видимо, не так уж породнилась она с металлом, как вставляла это на показ. — Сколько вы собираетесь держать меня? — есть ей хотелось, поэтому предложенную еду, пусть и не столь изысканную, как в доме Шехзаде, она приняла трясущимися от страха и зябкости руками, — Я с тобой говорю! Отвечай! Зал пригрозил ей, обещал изуродовать лицо, если девушка не возьмётся за ум и не будет выполнять его приказы. Но долго с ней он не задержался, поэтому моментально вернулся на своё место. Он был отстранённым даже от своих людей, старался держать дистанцию, поэтому не находился в компании, а был самым настоящим отшельником. — Закрой свой рот, — ага бросает это пренебрежительно, не оборачиваясь к девушке. Он, как и все, кто был с ним, носил повязку, которая закрывала всю нижнюю часть лица и лицезреть можно было только его чёрные, как ночь глаза, которые частенько блестели от злости, которую он испытывал к дочери Барбароссы. — Скажи, почему же ты скрываешь своё лицо? — вопрос летит в спину Махмуда, ибо сидел он всегда спиной к обществу, не очень желая видеть, а иногда, и слышать людей. И игнорирование вопроса заставляет Михринису разозлиться. В ней сидел страх, который закупорил выход любым эмоциям, любимым их проявлениям, а сейчас они хлынули из неё, разрушая тонкую грань между сознанием и страхом, — Какой же ты трус! Только трус, прячет своё лицо, скрываясь за повязкой! В ней был столько негатива, что каждое слово, как кусок очень острого стекла, летело в приближённого Рустема, желая рассечь мужскую спину. Но вместо этого чуть не рассекли лицо самой Михринисе. Зал быстро поднялся на ноги и оказался около обозлённой пленницы. Он смотрел на неё сверху вниз и в нем не было ни сострадания, ни какой-то человеческой жалости к ней, она его раздражала и на этом, пожалуй, все. Она одним своим видом, откровенно говоря, бесила, а тут такая наглость, принялась обзывать трусом, коим Махмуд-ага точно не был. Не очень долго думая, мужчина замахнулся. Удар был сильный и неожиданный, от него вскрикнули. И это вновь вызвало усмешку, ибо Михриниса, которая всегда в окружении мужчин, которая кичилась тем, что она сражалась с пиратами и не только, вскрикнула от удара, неужели никогда не получала? Она слишком много из себя мнила, но по сути, ничего из себя не представляла. — Ага, гонец пришёл, — Махмуд непременно замахнулся бы ещё и ещё, ибо его довели до белого каления, но его вовремя отвлекли и он был вынужден оставить пленницу, которая тряслась ещё больше от страха.        Гонцом оказался один из сторонников Мустафы, который очень хорошо сыграл роль случайного прохожего. На след Михринисы пал Атмаджа, понимая, что прекратить поиски было приказано Мустафе, но не ему. Атмаджа Туругул-бей был известен Хайреддину-паше, как бесстрашный и сильный воин, именно поэтому он решился приставить его к Шехзаде, а в напарники ему выпал Явуз, человек смышлёный и находчивый. Эти двое были дополнением друг для друга, поэтому их союз принёс много хорошего для Мустафы, которого со всех сторон принялись атаковать враги. Они справлялись со своими поручениями, всячески защищали наследника и даже замечали неоднозначные взгляды дочери паши в сторону Мустафы, но молчали. Хайреддин-паша просил прекратить поиски дочери, стараясь оградить султанского сына от опасности, которую ему могут устроить недруги, если он и дальше продолжит её искать. И на какое-то время он оставил это занятие, поскольку был погружён в радостный момент своей жизни, проводя время с женой. Но Мустафа не могут оставить все, как есть, поэтому всё-таки тайком от жены и матери, дабы не колыхать их нервную систему, он отправлялся на поиски, именуя это охотой. И охота имела успех, ибо пасть на след пропавшей удалось, а вскоре её нашли и освободили. Перебили всех, кроме главного, человек в чёрном плаще передвигался слишком быстро, после того, как бросил Михринису. Он исчез за тёмными стволами деревьев, сливаясь с тёмной корой. После себя он оставил поцарапанную и испуганную пленницу, которую так долго искали. Оставлять Михринису было нельзя, поэтому Мустафа взял её под своё крыло, принимаясь успокаивать и утешать. Он чувствовал за собой вину. Не уберёг, не защитил дочь своего соратника и той пришлось пережить не просто напрятанные, а страшные события, которые могли бы для неё закончиться очень и очень трагично. — Госпожа, Вам письмо от Шехзаде Мустафы, — было очень поздно, вечер уже переходил в ночь, а Мустафа так и не воротился обратно, хотя на охоту он отправился очень рано утром. Махидевран понимала, что сын скучает по походам, поэтому пытается компенсировать охотой, старается не растерять свой опыт и хоть чем-то себя занять, поэтому против этого дела ничего не имела. Но её несколько напрягало то, что сын не вернулся к ужину и сейчас от него пришло аж целое письмо. — Наверное, далеко забрёл, — она принимает письмо из рук слуги, словами утешая саму себя. Рядом с ней была Фидан, которая до победного планировала сидеть с Госпожой, пока та не отправится спать. Письмо разворачивается и зелёные глаза очень быстро пробегаются по написанному. И ей тут же становится дурно, Госпожа буквально падает на подушки, которые хаотично были разбросаны по дивану. — Аллах помилуй, — из неё это выходит такой мольбой, что она готова отдать все, лишь бы господь уберёг её сына от дурных последствий того поступка, который он совершил. — Госпожа, что с Вами? — Фидан испугалась, поскольку султанша побелела, да ещё и резко осела. И подобрать слов Махидевран не могла, потому что в неё в голове все смешалось и она пыталась сообразить только план того, как бы оградить сына от ошибки, отвести от него беду, но все, кто мог бы хоть как-то помочь, были с сыном, а это означало лишь то, что наследник настроен решительно и повезёт дочь Хайреддина лично в столицу. Мустафа входит в шатёр, который развернули лично для Михринисы очень тихо, желая справиться о её состоянии, но при этом не желая её потревожить или напугать. — Я не могу отвести тебя в Амасью, — Мустафа говорит это спокойно, как данность, которую должна принять его гостья. Он уже всё решил, поэтому никакие возражения выслушивать не намерен, — В столице, рядом с отцом ты будешь в безопасности. — В безопасности, но вдали от Вас, — свои голубые глаза она опускает, поджимая губы. Ей не хотелось уезжать из этих мест, даже после всего, что было. Она совсем не хотела покидать Мустафу, в которого без памяти влюбилась. — Если бы с тобой что-нибудь случилось, я бы себе не простил, — Мустафа был с ней честен, поэтому и сейчас говорил искренне, ведь он переживал и из кожи вон лез, чтобы найти самому дочь приближённого, — В тот день я огорчил тебя. Обидел. Из-за меня ты уехала из дворца. На пару секунд они оба замолкают и перед глазами мелькает тот день, когда Михриниса-хатун призналась в своих чувствах и на следующий же день уехала в своё поместье. Там она задержалась недолго, да и должна была туда уехать при любых раскладах, но Мустафа ощущал, что виноват в её отъезде именно он. — Это все равно случилось бы рано или поздно. В любом случае я не очень забочусь о своей безопасности, — ей хотелось сбросить тот груз провинности с Шехзаде, ведь виновата она сама, ибо охраны в доме было немного, пожалуй меньше, чем положено. — В этом не было необходимости. Ты жила спокойной жизнью. У тебя было столько свободы, сколько не было ни у одной женщины, — для данного времени эта особа была невероятно свободной и неординарной, что не могло не вызвать бурной реакции на её существование. Портить её свободную и интересную жизнь совсем не хотелось, — До тех пор, пока ты не приехала ко мне. — Я любила вас издалека много лет, — признание выходит не то чтобы легко, но она хотела об этом сказать, чтобы ещё раз напомнить наследнику османского трона, что он очень важен ей, настолько, что она была готова на что угодно, — Что ж пусть, и дальше так будет. Мустафа смотрит на девушку очень внимательно, они стоят очень близко друг к другу, что ещё чуть-чуть и при желании губы могут соприкоснуться. И женская фигура невольно тянется вперёд, почти касается своими губами мужских, как сын султана делает небольшой шаг назад, отстраняясь от девушки. — Ниса, — только Мустафа мог так её называть, только он мог сокращать её имя и она позволяла так к себе обращаться исключительно ему, — Ты невероятная девушка. Я говорю это честно, поскольку я всегда честен с тобой. Ты очень красивая, смелая и отважная. Ты не такая, как все, Ниса. И ты мне нравишься. Но я не могу ответить тебе взаимностью. Я испытываю к тебе симпатию, испытываю очень теплые чувства, но они далеки от любви. У меня есть жена, которую я очень люблю. Я причинял ей много боли и у нас было много неприятных моментов, но при всём этом она со мной, а я с ней. И я не вижу никого на её месте. Сейчас у нас новая и чистая страница жизни. Я не хочу причинять боль ни Дерьи, ни тебе. Нам лучше остаться в тех отношениях, в которых мы были с момента первой встречи, иначе наши пути разойдутся. Он смотрит внимательно на неё и он уверен, что чувствует дочь паши себя не очень. Но Мустафа желал бы расставить всё по своим местам здесь и сейчас, чтобы больше к этому не возвращаться. Он видит слабый кивок, но при этом не ощущает того, что ситуация разрешилась, что её приняли. И чтобы все это разрешить понадобится время, много времени, ибо с половины щелчка ничего не выйдет. Мустафа задерживается в шатре, он долго ещё говорит о том, что очень любит свою жену, что она для него не просто любимая женщина, но она — это то, что заставляет его двигаться дальше. И своей жене, которая мотивировала, уверяла в том, что все сложится в пользу Мустафы, старалась как-то что-то сделать и не позволить дворцу упасть духом, сам Мустафа был очень благодарен. Он не говорит о том, что они ждут ребёнка, но постоянно об этом думает и данная мысль очень грела душу.        Шехзаде не может покидать свой санджак, не получив разрешения из столицы и тем более ему запрещено ехать в другой санджак, потому что это то же, что и бунт. И к данному правилу относились очень строго и с большим почтением, не нарушая его. Среди иных ограничений, которые со всех сторон окружали Шехзаде, данное было самым жестоким и самым серьёзным, ибо не позволялось покидать санджак без чёткого приказа дивана и разрешение падишаха. За нарушение этого правила сын Баезида Второго, Махмуд, поплатился жизнью. И чего-то такого очень ждала Хюррем, желая подставить Мустафу. И такой шанс у неё появился, стоило сторонникам Рустема, которые остались в столице, донести Госпоже благую весть. Хюррем-султан очень активно подчиняла себе чиновников, убирая неугодных. Все посты, которые занимали люди, не имевшие отношения к политике Хасеки, мигом устранялись. Мустафа и его сторонники теряли флот, теряли людей в совете и в иных структурах государствах, что очень явн ударяло по его репутации. На местах не долго задерживался тот, кто не переходил на сторону Хюррем, а помогал ей в этом Мехмед-паша, который с некоторых пор был главным привратником в Топкапы. Именно его усердными трудами удалось сместить Муфтия-эфенди, отстранить от должности некоторых пашей в совете и много чего ещё довелось воплотить в жизнь, пока отсутствует зять. Бежавший Зал Махмуд смог донести до Топкапы известие, что Шехзаде Мустафа лично собирается отвезти Михринису-хатун к отцу. И это стало очень хорошей возможностью подставить наследника в глаза великого отца. Война между наследником и Хасеки началась очень кровопролитная, отступать никто не был намерен, каждый планировал идти до конца. Поэтому Хюррем всеми силами старалась очернить Шехзаде перед повелителем, делая это очень ненавязчиво. И на этот раз она просто, приличия ради, решила предложить супругу отправиться в дом Хайреддина-паши, дабы справиться о его состоянии, ведь тот уже несколько дней не вставал с кровати и его периодически навещали лекари. Отставку паше ещё не дали, но после увиденного, повелитель непременно должен будет принять верное и, что немаловажно, нужное для Хасеки решение. Она не думала о том, что Мустафа делает все для безопасности Михринисы, ибо её не очень волновала эта девушка сама по себе, а все благие мысли, которыми руководствовался сын Махидевран, собирались обратить против него же.        Безопасности детей больше ничего не угрожало и дворец на ипподроме жил своей жизнью. В доме навели соответствующий порядок и теперь все было очень даже спокойно. Конечно, некоторые новшества имелись, но сам дворец это не затронуло, только периметр и забор, ну, и теперь охраны было больше, но все это не внутри дома, а лишь снаружи. Дети никаких перемен не почувствовали и жили дальше, как жили до этого. — А можно мы счёты сегодня пропустим? Пожалуйста, мам, на улице так жарко, — последние два дня были и правда каким-то очень жаркими, а из-за этого очень утомительными. — Ты будешь в комнате заниматься, а не на улице, там прохладно, — чтение и вчера, и сегодня отменили, но Ханым было мало этого и она всячески хотела избежать учебы вообще в такую-то жару. Мать была непреклонна и занятия не отменяла, а ведь так хотелось. Ханым расстроено смотрела на то, как раздевают сестру и как та будет плескаться в тазу, а ей придётся учиться. — Поскорее бы папа приехал, — девочка бурчит себе под нос недовольно оглядывая свою тетрадь, будто бы отец спасёт её от утомительной учебы. — Приедет и пойдёшь с ним на озеро, — надо было как-то вернуть работоспособность ребёнку и лучше, чем данное предложение не придумали, — Вместе с Мурадом, конечно же. И на это уже смотрят с другой стороны и к учителю идут более довольной, поскольку, если все хорошо посчитать и записать, то позволят побольше побрызгаться в воде. Почему-то Джихан казалось, что муж непременно захочет окунуться, хоть такая погода и не должна была надолго задержаться, последние тёплые дни выходили жаркими, как летом, хотя уже все шло к осеннему второму месяцу. Но погода радовала, ибо в холоде они ещё успеют насидеться. Мелике в тазу очень и очень хорошо, ибо все внимание приковано к ней, ей накидали лепестков от роз и, в принципе, жизнь у неё удалась, ведь ей учиться не надо. Мать несколько раз обливает ей плечи и умывает лицо, а после это голубоглазое существо вытаскивают из воды, когда в ней наплескались, оборачивая в полотенце. И она радостно обнимает родительницу своими мокрыми руками, принимаясь целовать и восторженно пищать. Ей впервые не хотелось обратно в платье, впервые было так хорошо и свободно, что за всеми этими обниманиями и приговорами о том, какая Мелике чудесная девочка, совсем не заметили, что вернулся отец. — Ты сегодня рано, — возвращение было очень ранним, но это было даже хорошо, поскольку хотелось рассказать о том, что она наобещала детям, но почему-то затормозила, — Что-то случилось? Мерджан не знал, как лучше донести до Джихан новости, и у него даже были раздумья на тему того: а не повременить ли с этим, в конце концов, ничего критичного не было, а полной информацией он пока не владел. Он прибыл в Топкапы к повелителю, но узнал, что из-за неожиданных событий султану Сулейману сейчас совсем не до тех дел, с которыми к нему приехали, поэтому из дворца он сразу отправляется домой, возвращаясь гораздо раньше обычного. Он застаёт умилительную картину, поэтому даже не окликнул супругу приветствием, улыбаясь на то, что видит, но, когда она к нему поворачивается, улыбка с губ слетает, и в этот момент он решает, что все же стоит ей рассказать то, что известно ему. Ведь ничего страшного в этом и нет. По крайней мере пока. — Мустафа приехал в столицу, — он сразу переходит к сути, без каких-либо петляний, — И об этом стало известно повелителю. Вроде бы Шехзаде приехал для того, чтобы привезти Хайреддину-паше его похищенную дочь, но деталей узнать мне пока не удалось. Шехзаде сейчас у повелителя, видимо, объясняется. Настроение меняется по щелчку пальце, от умиления и радости ничего не остаётся, только какое-то непонятное состояние не то растерянности, не то разочарования. — Мустафа? — она мысленно ударяет себя по лбу, понимая, что это точно нечто нехорошее. Переспрашивать не было никакой необходимости, но вопрос вылетел как-то сам по себе. Вместе с ребёнком на руках опускаются на диван, стараясь понять: что могло сподвигнуть брата на такой шаг? В честь чего он лично повёз эту девицу? Понятное дело, что Хайреддин очень близкий и сердцу, и духу человек, который рядом с братом вопреки всему и всем, но его дочь, если и нашёл сам Мустафа, то привезти мог тот же Ташлыджалы, который бы справился с подобным поручением, или кто ещё, но сам наследник должен был остаться в своём санджаке, как того требуют правила. Точно не сам санджак-бей Амасьи должен был везти девушку, ведь этим он знатно подлил масла в огонь негодования отца своим безрассудным поступком. С момента, как уехал Рустем, все было более менее спокойно, но это совсем не означало, что Хюррем будет бездействовать. Она очень неплохо двигала свой план по намеченному пути, что всеми силами старалась выпроводить из столицы Фатьму. А это — минус один союзник. Все шло против Мустафы и было предельно ясно, что встреча в доме мореплавателя совсем не случайна. И это неприятно прошлось по сердцу, скребя тупым лезвием. — Это очень плохо, — Джихан выдаёт это, прижимая к себе ребёнка, будто Мустафа сделал что-то очень плохое и это отразится на них, хотя, в какой-то степени, как ей казалось, так и будет, если место отца займёт не сын Махидевран-султан. — Это нехорошо, но пока причин для особых тревог нет, — он садится рядом, обнимая и целуя в висок супругу. Он сообщил ей об этом, потому что чувствовал, что должен, но сомневался в этом, потому что Джихан умела и из мелочи сделать трагедию, а ему совсем-совсем не хотелось её лишний раз волновать, особенно после всего, что было в последнее время. — Повелитель принял его и, судя по всему, они говорили уже довольно долго, когда я приехал, и не закончили, когда я уезжал, а это, сама знаешь, хороший знак. Если бы государь был в ярости и не готов был бы выслушать, Мустафа пробыл у него меньше минуты, — он проговаривает это все вслух, чтобы направить её мысли в более позитивное русло, в конце концов, они ничего сейчас сделать не могли, и помочь тоже было совсем невозможно, им оставалось ждать каких-то результатов и новой информации, предпринять все равно было нечего, — Возможно, он приехал не ради того, чтобы привезти пропавшую, а с каким-то важными известиями для падишаха, которые не мог доверить никому, и они это обсуждают так долго. И тогда Мустафе и вовсе ничего не грозит. Слова были не убедительны, собственное сознание вырисовывало что-то своё, причём не очень хорошее. И вроде бы как, все верно, все так, как и только что озвучили, иначе этот приезд, если не по важному делу, то просто какое-то безумие. Но, с другого ракурса — что-то тут не то. Но Мерджан был прав, они ничего не могли сделать в данный момент. И весь этот ворох мыслей прерывает Мелике, которая выпуталась из полотенца и перелезла на руки к отцу. Вид дочери позабавил, безусловно, ей было и хорошо, и позволительно в таком виде находиться, ей точно никто и ничего не скажет. — Приличия ради нужно хоть что-то надеть, — к дочери обращаются вполне серьезно, натягивая на неё совсем легкое платье, которое ей точно не станет мешать. И крайне нехотя, но его позволяют на себя надеть, все еще довольно устраиваясь на руках у родителя. От больной темы отходят и говорят о том, что Ханым считает с учителем, а Мурад слишком плохо переносит жару, поэтому ему намешали порошок от головы и он прилёг, но по итогу уснул. — Я пообещала Ханым, что ты сходишь с ними на озеро, — очень хотелось верить, что именно так и будет, ибо считать побежали с большим энтузиазмом.        Дорога до столицы отняла много сил, однако это стоило того, чтобы после, как Мустафа вернется к себе, он точно будет спокоен. Михриниса больше не предпринимала попыток высказаться о своих чувствах, поскольку понимала, что успеха это не принесёт, а отдалить наследника может на очень приличное расстояние, чего ей не очень хотелось бы. Мустафа был прекрасным другом, потрясающим собеседником и не менее хорошим слушателем, он был настолько идеальным, что едва ли в нём можно было найти изъяны. Однако над этим хлопотала Хюррем, которая отправила своего супруга в дом почти отставного адмирала, ссылаясь на то, что паше стало хуже и визит падишаха может придать сил, чтобы подняться на ноги. Похищение дочери подкосило состояние Барбароссы и ему велено было лежать в своей кровати, принимать лекарства и не нервничать, чем тот и занимался. — Да благословит Вас аллах, Шехзаде, я обязан Вам жизнью, — Хайреддин-паша слабо улыбается, но тут же опускает глаза, понимая, что этот визит может стоить Мустафе не просто репутации, но и жизни, — Но вам не стоило приезжать. — Михриниса-хатун была вверена мне, — Мустафа возражает, переводя взгляд на свою спутницу, которая в родном доме не была уж очень давно, — Я хотел её доставить лично, чтобы не волноваться. Ему меньше всего хотелось того, чтобы с девушкой что-то случилось в дороге, груз ответственности хотелось с себя снять и дышать спокойно. Однако воздух будто бы всем перекрыли, когда послышалось объявление о том, что в данный дом, а что хуже — в данную комнату заходит сам султан Сулейман. Хайреддин-паша в изумлении смотрел на дверной проём, где уже показывалась мужская фигура, он тут же опустил голову, как можно ниже, не имея возможности встать, он так и остался в своей постели. Около кровати замерла дочь адмирала, опуская голову и боясь вообще её поднимать, ибо ей было ужасно неловко и очень стыдно за то, что её исчезновение повлекло вот такие события и Шехзаде, которого она так сильно любит, пусть и не взаимно, будет иметь не самые радужные последствия из-за того, что решил доставить её в отчий дом сам. Себя очень некомфортно чувствовал Али-ага, который был частым гостем в данном доме. Именно он был исполнителем одного важного дела и именно его заслугой было то, что правильно подобранные слова и хорошо слаженная работа в корпусе выдворила из столицы ненавистного Рустема-пашу. Глава янычар стоял так же опустив голову, не рискуя смотреть на падишаха, ибо тоже знал, что тот непременно будет не рад тем, кого увидит. Это понимали все, включая Мустафу, который знал на что идёт, но всё равно продолжал идти на этот свой отчаянный шаг, выгибая свою линию и подставляя, в первую очередь, самого себя.        Застать своего сына в доме своего же соратника повелитель никак не ожидал, поэтому его глаза от изумления на мгновение расширились, ибо шёл он сюда с благими намерениями, желая справиться о состоянии паши. Но помимо хозяина дома, к которому он отправлял лучших лекарей, он видит этакий тайный совет, который застал случайно. Мустафа так же склоняет голову в знак уважения и приветствия, хоть и понимает, что одарят его далеко не тёплым взглядом. Глаза родителя, которые от природы голубые и невероятно прекрасные, в данный момент были лишены своей красоты и источали негодование вперемешку со злостью. В данный момент это был не взгляд отца, а это был очень хорошо знакомый взгляд младшей сестры, которая смотрела так на кого-то неугодного, кто её ослушался или кто был ей не близок, кто испортил настроение и планы, кто вывел из себя и навлёк на себя же беду, возможно что даже не одну. В такие мгновения Мустафа опасался Джихан, которая своим взглядом могла просто убить, а ведь и правда могла, ибо она всегда смотрела как будто бы в самую душу. И в данный момент родитель делал тоже самое, он выжигал всё, что находилось в этой скромной спальне, которая имела стиль чего-то морского, корабельного и не совсем обычного. Падишах был зол, однако на людях эмоции сдержал, а вот его жена себя не сдерживала и одаривала своего нового единомышленника словами похвалы. Соколлу Мехмед-паша проделал очень хорошую работу, тем самым сместив неугодных чиновников и подставив старшего из Шехзаде, ведь именно ему донёс весть Махмуд-ага о том, что сын Махидевран-султан едет в столицу, а Мехмед-паша уже позаботился, чтобы данная новость скорее дошла до Госпожи, которая приложила все усилия, ухищряясь, дабы супруг встретился со старшим отпрыском. Ей нужно было, чтобы повелитель начал сомневаться в Мустафе, а она уже доработает над тем, чтобы сомнения разгрызли душу государю и он избавился от них, а как это будет сделано — это уже покажет время. Между тем сидеть в ожидании, сложа руки, султанша была не намерена и после встречи со слугой, отправилась на очень важную для себя встречу. Она не колдовала, как Джихан-султан, не была постоянной клиенткой провидиц, как Хатидже-султан, но к консультациям гадалок прибегала. И каждый раз прогнозы были не очень утешительны. — Я вижу правителя, Госпожа, Шехзаде, который будет повелителем всей этой империей и всех османских земель. Это будет самый сильный и долгий правитель этого государства, этот Шехзаде даст продолжение всей династии, — слова и нравятся, и не нравятся одновременно, Хюррем смотрит на гадалку с настороженностью. Она увидела трон, причём он был таким чётким, хоть и показался мельком, видение было недолгим, а после из трона собралась буква «М», которая очень напугала Госпожу, поэтому она велела все немедленно прекратить. — Достаточно! Уходи! — Хюррем-султан вспылила и прогнала женщину, фыркая и чертыхаясь, потому что ей не нравилось всё то, что было сказано. Эта проклятая буква её так напугала, что она велела уйти и не появляться больше никогда. Мустафа преследовал даже тут, даже в иллюзиях и гаданиях, везде был этот проклятый сын черкесской наложницы.        Отношения между отцом и сыном заметно терпели крах, а всё из-за глупого поступка Мустафы. Всё шло против него и он ещё намеренно злил отца своими легкомысленными выходками, которые шли на руку только его врагам, но никак ему самому. Повелитель был спокоен, когда слушал сына, однако не спешил верить словам сына. Незадолго до всех событий повелитель видел очень странный и кошмарный сон. Якобы его старший сын и Хайреддин-паша, которые находятся во главе огромного, если не многотысячного, то точно миллионного флота, поскольку кораблей очень много, настроены разрушить всё то, что находится на суше. И первый же сокрушающий удар с самого главного корабля, где находится сын — приходится на балкон падишаха, который тут же рушится, ибо после первого ядра летят еще и еще, что рушит абсолютно всё. Повелитель придавал очень много внимания своим снам, которые он очень хорошо запоминал и потом очень много и часто обдумывал, пытался найти в них смысл и тайные послания. Появление Мустафы у паши было будто бы предпосылкой к тому ужасу, который разбудил государя однажды ночью. — Шехзаде в твои годы и с твоим опытом не должен совершать подобных вещей. Какова твоя цель? — с сыном не собирались церемониться, поэтому вопрос задаётся в лоб, желая узнать причину приезда, — Ты ведь приехал не потому что Хайреддин-паша заболел? — Конечно, нет, повелитель, я ведь даже не знал, что он болен, — Мустафа отзывается спокойно, прекрасно понимая недоверие отца, его поступок только негатив и мог вызвать в родителе, — Без необходимости я бы не покинул санджак и не прибыл бы сюда. — Что же тебя заставило? — государь был спокоен, говорил всё без вспышек агрессии, открытых обвинений и какой-то язвительности, хотя последнее не было ему присуще, а вот первое проскакивало. — Дочь Хайреддина-паши, Михриниса-хатун. Некоторое время она гостила в моём санджаке, когда она возвращалась в своё поместье, то на неё напали какие-то люди, — наследник говорит всё ровным тоном, рассказывая о том, что было, не считая зазорным излагать такую правду. — А что она делала в твоём санджаке? — этот нюанс упустить было нельзя и он очень даже насторожил, подлил некоторого масла в огонь, который и без того горел синим пламенем. Девушка могла пробыть день или два, но она явно была у Мустафы больше, а это ничего хорошего в себе не несло. — Дело в том, что Михриниса-хатун — мой друг. Она набралась большого опыта в алжирских землях и я спрашивал её мнения в государственных делах, — это было очень неприятно слышать повелителю, который смотрел на сына с сомнением, которое не было заметно под той коркой льда, которая затянула голубизну глаз. Но сказанное сыном вызывает в глубине души усмешку, которую невозможно подавить. Спрашивать совета в делах государства мог он сам и то только у своей жены, прекрасно образованной и очень остроумной, но никак не его сын, да ещё у какой-то девицы, чьей бы дочерью та не являлась, а она женщина, а удел женщины — это однозначно не политика. Виснет очень неловкая пауза, но вскоре повелитель вновь подаёт голос, желая узнать, кто были те неизвестные, которые напали на девушку и что же с ними стало.       Сомнения, закрывшиеся в сердце, государя грызли его, как термиты кору дерева. Он выслушал сына, но не убедили его все сказанные слова, поэтому он сомневается в безвинности такого проступка. Сомнения сеялись внутри женской души, которая металась от стены к стене, не отпуская ситуацию ни на минуту. Как бы муж не пытался, а убедить в том, что с Мустафой всё в порядке и себя накручивают, не вышло, поэтому Джихан истерично шарила глазами по всему, что было перед ней и хрустела пальцами. К отцу на ковёр просто так мало кто ходит, то беззаботное время давно закончилось и дети, которые появлялись в покоях главы государства, давно выросли. Они больше не спешили в главные покои дворца, чтобы увидеть отца, поговорить с ним по душам и вместе поужинать, не было больше никакого тепла и заботы, туда появлялись только когда случалось что-то серьёзное. Падишах просто так никого и никогда не звал, за исключением жены, даже любимица Михримах теперь появлялась при очень серьёзных делах и обстоятельствах. Утешения не срабатывали, даже улыбка младшего ребёнка не помогала в данном случае. — Мне нужно увидеть Мустафу. Тут что-то очень-очень нехорошее, — нутро чувствовало что-то совсем недоброе, поэтому хотелось немедленно поехать в Топкапы и ждать, когда брат выйдет от отца, если ещё не вышел, сидеть сложа руки было не очень актуально. В какой-то момент Мерджану показалось, что получилось успокоить жену, утихомирить поднявшуюся почти истеричную волну. Сейчас это не было той паникой на пустом месте, но было очевидно, что Джихан не успокоится пока действительно не увидит брата и не узнает, чем в итоге закончится разговор с отцом. — Хорошо, тогда поедем вместе в Топкапы, чтобы ты увидела Мустафу, — хотелось верить, что её волнения напрасны, и поездка принесет хорошие вести. Но одну он в любом случае отпускать не собирался. Даже, если все хорошо, с нее станется устроить что-то, что все испортит и навредит, поэтому ему было лучше оставаться рядом с ней, чтобы этого не допустить. Несколько мгновений она что-то обдумывает, а потом всё-таки кивает, соглашаясь со сказанным. Мелике поднимают с ковра, чтобы передать Ханне, прежде чем всё-таки уехать. В главном дворце бывали совсем редко, ибо теперь все время, как впрочем и раньше, уделялось детям, а они целиком и полностью были привязаны к своему дому. Да и необходимости кататься в Топкапы тоже не было, редкие исключения составляли визиты туда. Поэтому на предложения мужа реагируют моментально и раздают указания на ходу, что нужно будет сделать, если они не вернутся раньше, чем уйдёт учитель или проснётся Мурад. Ханна была всему обучена и лишь кивала, зная, что справится со всем, что ей вверяют. Дворец не менялся, с последних визитов не было ничего, чтобы могло хоть как-то броситься в глаза. Поэтому по хорошо изученной дороге шли уверено, не сворачивая никуда. О том, что прибыли важные гости Соколлу сразу же поспешил донести. — Госпожа, — он проходит в покои султанши после того, как его приглашает одна из служанок, — Во дворец только что прибыла Джихан-султан с мужем. — Явилась, как только донесли, что брат тут, — Хюррем слабо усмехается, чего-то такого она определённо ждала, — Года идут, а она не меняется. Носится за Мустафой, хотя лучше бы её беспокоили так собственные дети. И собственная жизнь. Хюррем всегда поражало то, как ещё с раннего возраста Джихан отстаивала Мустафу, если тому прилетало ни за что или было что-то несправедливое в отношении брата. Однако подобное поведение в собственной дочери она поощряла, а не осуждала. — Ужасно душно, — в какой-то момент очень резко затормозили прямо посреди коридора, поскольку от резких движений, нервного напряжения и неимоверной жары стало не по себе, захотелось даже присесть, но вместо этого чуть не осели на пол, чудом устояв на ногах. Благо идти до нужной двери было всего ничего, а около неё уже маячила фигура Джихангира, которого спутать с кем-то совсем невозможно. Джихан останавливается очень резко, и краска от женского лица отливает так внезапно, заставляя побледнеть, что Мерджан тут же шагает к ней, приобнимая за талию и поддерживая её под руку, потому что кажется, что она сейчас потеряет сознание. И к покоям падишаха они уже приближаются в совсем непривычном для них виде, слишком рядом друг с другом, но отпускать супругу он не решился, хоть всегда держался на почтительном расстоянии на людях. Она была слишком бледна, а его не особо смутило присутствие Джихангира или кого-нибудь ещё, когда жене не очень хорошо. Единственный из детей Хюррем, кого были рады видеть, встретил родственников весьма тепло. Он ждал, когда выйдет брат уже минут сорок и надеялся, что дождётся. О том, что происходит за закрытыми дверьми, можно было лишь гадать. — Ты такая бледная, — Джихангир отмечает это сразу, но говорит лишь спустя какое-то время, понимая, что это игнорировать нельзя, эта бледнота не та, которая всегда с сестрой, — Нехорошо? — Все в порядке, — от себя отгоняют лишнее внимание. В данном коридоре мало кому бывало хорошо. Хотя подобная картина отдалённо напоминала те события, когда тут чуть не рухнула Махидевран, стоило ей узнать, что сына отправляют в Амасью, а Маниса достаётся сыну Хюррем, тогда ещё живому Мехмету. Ноги в тот момнт подкосились у всех, а мать наследника чуть не рухнула, но не позволила Мерджану к себе прикоснутся. Очень и очень благородно с её стороны, как могло показаться. Мустафу ждали долго, однако он появился в спокойном расположении духа, обнимая свою группу поддержки. Он не ожидал, что явится столько человек, но это было приятно, особенно после такого неприятного разговора с государем. Он тактично старался избежать расспросов в коридоре, поэтому под предлогом, что сестра бледна, отправился в сад, где тоже не особо желал говорить, но в общих чертах обрисовал ситуацию, причём не очень приятную. Более рассказывать он не стал, потому что это потянуло бы вопросы о Михринисе, о её нахождении в его доме и всем остальном. К этому он был не готов, а сестру знал слишком хорошо и понимал, что допроса ему не избежать. Шехзаде не рискнул продолжать прогулку и решил оставить свою компанию, но за ним увязался младший брат, а супружеская пара направилась к себе. — Подумать только, привёз какую-то девчонку! Нагадил сам себе! — негодованию не было предела, поэтому дворец покидали в таких смешанных чувствах, что трудно было их как-то обозвать, — Ты ведь видел её! Она ростом … чуть ниже, чем ты! Такая вся смелая и храбрая, а на неё напали, вообразить невозможно такое! — От неожиданностей не застрахован никто, врасплох можно застать любого, — Мерджан пожимает плечами, еще слишком хорошо помня, как его самого застал врасплох один армянский архитектор, поэтому ему не стоило никакого труда подобное представить. Тем более, что какая бы смелая ни была дочь Хайреддина, она по-прежнему была женщиной, по мнению Мерджана, со своими сильными и слабыми сторонами. Более того, он даже понимал Мустафу, который поступил так, как ему велела совесть, чем и навлек на себя неприятности, потому что окружающими это было воспринято совсем иначе. В подобной ситуации он тоже побывал, когда его визит верно расценила только Шах-султан, а все остальные видели в этом что угодно, но не чувство долга перед той, кому он столько служил. Слова мужа заставляют посмотреть на него, как на кого-то, кто будто бы не в курсе о том, что происходит вокруг. В нем было столько невозмутимости, что это невольно не то что бы раздражало, но заставляло напрягаться. Как будто Мустафа от одного дома до другого довез девушку, а не покинул то место, которое без разрешения покидать запрещено даже в мыслях. — И именно поэтому он повёз её сам?! Нарушил правило, за которое головы можно лишиться?! — позиция мужа была не такой, какую себе воображали и это даже задевало, впрочем, как и всегда, — Ещё скажи, что он поступил правильно, что доставил её лично, наплевав на все! Это точно было неправильно и нехорошо, если можно так мягко сказать. Мустафа навлёк на себя беду, а, возможно, не одну. Конечно, безопасность гостьи — это главное, но доставить её мог кто угодно, но не он сам. Но зять повелителя смотрел с той точки зрения, что уже ничего не изменить, нужно ждать вердикта падишаха. — Есть ситуации, в которых нет правильных решений. Я думаю, что он поступил так, как ему велела совесть, если он чувствовал свою вину за случившееся, — и в этом был смысл, ведь девушка была его гостьей, и произошло похищение у него в санджаке. И это не просто девушка, а дочь его преданного соратника, неудивительно, что он ощущал ответственность за нее, и скорее всего привез её лично, по той причине, чтобы снять с себя груз вины и не чувствовать себя неловко, глядя потом в глаза Барбароссы. Тем более, что тот так отчаянно боролся за Мустафу в глазах повелителя, направлял к нему своих людей под разными предлогами, даже свою дочь отправил точно не просто так, рискуя её жизнью, ибо что-то подобное он точно мог предусматривать. — Я не оправдываю Мустафу, но я могу его понять. Иногда выбор между тем, как поступить: по совести или поступить по правилам — слишком противоречат друг другу, поэтому сделать его тяжело. И какой из них верный — понять сложно, — в своем выборе он стал уверен очень много времени спустя, а до этого были сомнения. Слова только больше разжигали огонь негодования внутри женского тела, а не утешали. Если бы ситуация была с кем-то другим, то так агрессивно её не воспринимали, даже согласились бы со словами мужа и мирно убыли к себе, тут же все обстояло иначе. Возвращение родителей было слышно даже учителю математики. — Поступил по совести в самый разгар вот таких событий! Когда в политике все меньше его сторонников, когда собираются менять главнокомандующего флота, он поступил по совести! Он сам себе создал проблем из-за какой-то женщины! — эта ситуация так и била по нутру и было очень неприятно, что брат, чью репутацию пытались поднять в столице, поступил так легкомысленно, — Была его гостьей, привёз лично, может быть, он на ней ещё и женится?! Если это дочь его сторонника, то почему нет, так?! Временем ранее Михриниса воспринималась нейтрально, ей даже были рады в своё время, когда она прибыла вместо нелюбимой тётки, но сейчас она ужасно раздражала и одно упоминание о ней вводило в какое-то очень дурное состояние. Теперь не было никаких сомнений, что Хайреддин-паша точно станет отставным, а у Мустафы появятся какие-нибудь проблемы из-за этой особы. Можно было бы сказать о том, что почти всегда проблемы именно из-за женщин, но это была бы пустая полемика, поэтому эти слова Мерджан оставляет при себе. — Ты права в том, что этот поступок не на пользу Мустафе, особенно сейчас, что он еще долго будет иметь свои негативные последствия. Это все так. Но люди любят Шехзаде именно за то, что он поступает по совести, невзирая на то, удобно это ему или нет. Это отличает его от всех остальных — он действует не в своих интересах, а так, как считает правильным, — это было особенностью Мустафы, потому что по совести легко поступать, когда это полностью согласуется со всеми событиями, а когда это противоречит личным интересам, вот тогда это уже очень особенный поступок, хотя и не всегда однозначно плохой или хороший, — Он ведь так поступал не раз и в отношении тебя: защищая, вопреки собственным интересам и даже правилам. Хотя сейчас, конечно, это на нем сказывается острее, но не думаю, что он может как-то иначе. Спокойствие мужа несколько настораживало. Всех так взбудоражил поступок Мустафы, а его это будто бы обошло стороной, как будто ничего такого не произошло. Хотя, в какой-то степени ничего и правда не произошло. Пока не произошло. — Ты так спокоен, будто ты обо всем этом знал заранее, — это не было ни упрёком, ни обвинением, ни чем-то ещё. Просто выглядело все именно так. И если поступок можно было уже как-то опустить, как-то закрыть глаза, ибо что сделано то, сделано, но ведь у этого определённо была какая-то цель. Поэтому тут же принялись размышлять о том, чего ради к девушке было столько внимания. Не просто так это всё было. — А если… нет. Что если она ему понравилась? — звучало как-то не совсем разумно, но ведь вполне реально. И тут уже была своя логика, — Чего ради она у него жила столько времени? Почему её не выдали замуж? Это, в общем-то, очень и очень странно выглядит. С одной темы соскочили на другую, пусть и несколько близкую по духу. Но тут уже четко прослеживался некоторый мотив и даже маячила некоторая цель, которая совсем не нравилась Джихан, ведь брат так рисковал, когда тайно женился. — Просто я могу его понять, мне слишком хорошо знакомы сложности выбора между тем, что удобно для меня и тем, как велит мне поступить чувство долга, — хотя в общем-то даже, если бы ему и не было это знакомо, он был бы спокоен, хотя, вероятно, в большей степени разделял взгляды жены на эту ситуацию. Некоторое время он обдумывает слова Джихан, и они в общем-то не лишены смысла, хоть и сказаны в порыве очередной горячки, которая накрывала её, если что-то шло вразрез её взглядам или интересам. — Тогда он тем более не мог бы поступить иначе. Хотя есть и другие причины всего этого. Если Мустафе запрещено покидать свой санджак, и появление у него Хайреддина привлекло бы внимание, то перемещения Михринисы-хатун никак не ограничено, и она могла, к примеру, передавать Шехзаде важные вести от отца, — и едва ли Мустафа о таком сказал вслух в Топкапы, где и у стен есть уши. Поэтому вся прогулка была не очень долгой и родственники быстро разошлись по своим делам.        Хюррем-султан не очень сильно поощряла дружбу своих детей с детьми от других наложниц, благо тех пока было двое, а третьего вряд ли кто-то примет. Однако самого старшего очень любили её дети. К Мустафе с любовью относился старший сын Госпожи, считая его этаким примером и стараясь во всем и всегда быть с ним похожим. Селим был более сдержан в этом плане, при всём при том брата он уважал, но он не терпел сравнений ни с сыновьями Хюррем, ни с кем-то иным. Самые тёплые отношения были между младшими сыновьями и старшим наследником. Михримах хоть и видела вражду между своей матушкой и Махидевран-султан, к брату относилась с теплотой, конечно, не с такой, как к родным братьям, но Мустафа всё-таки имел для неё вес, был ей по своему близок и дорог. И это очень не нравилось Хюррем с самого начала, но делить наследников было не принято, а вот сейчас, когда все повырастали и были самостоятельными, Госпожа принялась указывать детям кто есть кто для них. И первой стала Михримах, которая приняла Шехзаде в своём доме. У него не было желания оставаться в главном дворце, где проживает Хюррем-султан, а останавливаться у Джихан — идея не лучшая, ибо он меньше всего желал тревожить сестру, которая и без того была на нервах, как только узнала, что брат в столице. Тем более, что теснить родство ему не хотелось, а у Михримах был целый дворец, где жила только она и её дочь. Поэтому было очень глупо не воспользоваться такой возможностью, как заселиться к сестре, когда её муж в ссылке. Мустафа делал это не из соображений насолить Рустему, а из тех мыслей, что сестра его не отвергла и у неё ему будет лучше, ведь та не имеет целый детский сад, который можно ненароком потревожить. Госпожа Луны и Солнца весьма радушно приняла старшего брата, поскольку желала бы знать, что тот думает делать дальше и как вообще видит свою жизнь далее, да и было им что обсудить помимо этого.       Подобной тактичности была лишена жена старшего из наследников. Как только она узнала, что её супруг отбыл в столицу, то схватилась за сердце, но стоило узнать причину, по которой Мустафа поехал в Стамбул, то девушка вскипела и немедленно отправилась за ним. Для Мерджана утро наступило, как и всегда довольно рано. Он поднимается с постели лишь затем, чтобы проведать Мелике, потому что ночью ребенок спал неспокойно и долго не мог утихомириться вечером. И если не это, он бы привычно еще несколько часов провалялся в постели без сна, просто обнимая супругу и с улыбкой слушая её сонное сопение. Мелике теперь спала так же мирно, как и её мать, поэтому из детской комнаты Мерджан тихо выходит, собираясь выпить кофе и вернуться в спальню, но на лестнице его ловит Кадир, сообщая о том, что к ним примерно час назад прибыла гостья. Главный слуга не решился никого будить в столь ранний час, памятуя о том, что из-за младшего ребенка ночь для родителей была весьма неспокойной, а без разрешения Джихан или Мерджана посторонние во дворец не допускались. И первой реакцией Мерджана было отчитать Кадира за то, что тот не известил сразу, но это желание тут же пропадает, стоит узнать, что за гостья к ним приехала в столь ранний час без приглашения. И в общем-то зять повелителя не испытывал никакого порыва поскорее принять гостью, поэтому никакого приглашения о гостеприимстве так и не дает. Он возвращается в спальню, забираясь обратно в постель и обнимая супругу, целуя ее в шею снова и снова, пока на это не следует сонная реакция. — Я бы тебя не будил, но к тебе приехала гостья, и, возможно, ты предпочтешь сну встретить Дерью лично, — у него не было ни малейшего желания видеть эту Госпожу, но у Джихан могло быть совсем иное мнение, а с этим он все же считался. Из-за ночных пробуждений, которые были с очень чёткой периодичностью, просыпаться совсем не хотелось. И вряд ли открыли глаза, если бы не настойчивые действия, которые заставляют только перевернуться с бока на бок, утягивая с собой одеяло. Ни о каком подъеме и речи не шло в такой час. — Никого встречать я не буду, — произносится это очень нехотя и сквозь сон, когда укладываются на своё место, однако слова мужа доходят до сознания и глаза распахиваются в ту же секунду, — Кто приехал? Джихан очень хотелось, чтобы она ослышалась, но слова были слишком четкими, хоть и негромкими. И они моментально убрали сонливость и заставили проснуться, хотя встречать родственницу все ещё желания не было, но и не встретить её было просто некрасиво. — Она давно приехала? — событие это очень и очень раннее, вставать не хотелось, но это всё-таки являлось необходимостью. В конце концов, это сестра, хотя её статус так варьировался от жены брата до двоюродной сестры, что было трудно понять, как воспринимать данную личность. Следует тяжелый вздох, когда приходит осознание, что Дерья, очевиднее всего, подумала, что Мустафа здесь, а не в ином месте, поэтому примчалась сюда. И очень хотелось этот ранний приём отправить к Михримах, но прибыли всё-таки сюда и стоило принять её, а не продолжат заставлять ждать. Ответ жены в принципе устраивал, и он бы ничуть не стал противиться решению никого не встречать. И дело было даже не в том, что приехали так рано и без приглашения, а просто потому, что к этой личностью Мерджан не то, что не питал любви, он не испытывал к ней ни толики уважения. Хотя изначально к ней было очень нейтральное отношение, с той степенью почтения, какое у него было ко всей династии, но на протяжении времени всего их знакомства, надо отдать должное Дерье, она сумела вызвать в нем взаимную неприязнь. Поэтому он её откровенно недолюбливал и нисколько не уважал. — Часа полтора назад, — первый час был совсем не на его совести, а вот последние минут двадцать-тридцать вполне на его, и она его по этому поводу нисколько не мучила. — Сколько?! — это была вопиющая цифра, поскольку столько ждать — это очень сомнительное удовольствие. Это было очень некрасиво, поэтому с постели поспешили подняться, поскольку нужно было встретить прибывшую. В общем-то, спокойствие мужа было понятно и ему даже завидовали. — Я скоро, — в планах было вернуться в постель, как можно скорее. Почему-то была уверенность, что сестра непременно устанет и уляжется спать. Но это было очень наивное предположение, которое себе только можно было вообразить. Наверняка родственница не упустит возможности и не выскажет своего недовольства. — Подумать только, этот дворец уже можно считать главным или тут ещё недостаточно охраны?! — женский вопль застал на пороге, ибо султаншу пригласили и она всё-таки переступила порог, шагая быстро и очень гневно. И её можно было понять. У Джихан была бы точно такая же реакция, полная негодования и даже истерии. — И тебе доброго утра, ты могла бы предупредить, — Джихан не была готова к тому, чтобы начинать день с ссоры, поэтому постаралась смягчить ситуацию, хотя бы частично. — А я, знаешь ли, решила без предупреждения, точно, как твой брат, — Дерья фыркает, направляясь внутрь, потому что было прохладно, а на улице она и без того пробыла достаточно. Жара спала, на озере провели достаточно времени и буквально на следующий день было уже и не жарко. Осень давала о себе знать.       В дом зашли с присущим скандалом, возмущаясь тому, что не пускали во дворец и даже не соизволили донести о приезде такого важного гостя. И Дерью прекрасно понимали и даже разделяли её точку зрения, однако её поспешили заткнуть, ссылаясь на то, что спят дети, да и ей самой не мешало бы ещё поспать, отдохнуть, а потом уже возмущаться и решать вопросы. — Тебя проводят, — Джихан кивает Айше, которая не очень-то рада тому, что будет во служении у личности, которая повзрывоопасней, чем хозяйка сие дома, но её никто не спрашивает. — И без того знаю, что здесь и как, — фыркнув, гостья направилась, как ей казалось, по нужно пути, однако модернизация данного дворца её сбила с толку и ей пришлось держаться Айше-хатун, чтобы не заблудиться. В спальню возвращаются в слегка усталом состоянии, поскольку полчаса с Дарьей были похуже, чем час в дороге. — Надеюсь, она проспит до вечера, — гостья была очень агрессивной, даже если учитывать, что она прождала приглашения войти, тем не менее, Дерья была слишком взвинченной, даже для себя. — Очень наивное предположение, — книгу откладывают, едва супруга возвращается, ею Мерджан себя занимал, пока был один в спальне. По виду жены можно было предположить, что она не спала всю ночь, — Она же приехала к нам и осталась не потому, что думала, что у нас остановился Мустафа, а это значит, покоя не будет уже с обеда. В постель забираются сразу же, как только достигают кровати, ни разу не раздумывая над правильностью этого решения. Слова мужа заставляют нахмуриться, поскольку иного расклада не видели. — А разве нет? — Джихан казалось, что только поэтому сестра и явилась, что было очень логично. Потому что если нет, то зачем она вообще приехала? По хорошему, ей бы оставаться рядом с матерью Мустафы, а то таким темпом и та явится сюда и будет вся семья в сборе, что не очень хорошо, поскольку Хюррем и Махидевран непременно вновь примутся что-то замышлять против друг друга и пакостить на каждом шагу. И все это точно отразится на окружении и главе семьи. — Зачем тогда ей приезжать? — если не за Мустафой, то чего ради преодолевать дорогу, чтобы явиться в столицу. Не из-за скуки же, хотя и этого не стоило исключать. Но всё-таки Джихан была того мнения, что Дерья явилась из-за своего мужа, который тут теперь задержится. — Не знаю, — каких-то предположений действительно пока не было, — Может быть, изначально она приехала и из-за него, но Кадыр ей сообщил о том, что Шехзаде остановился не у нас, а у Михримах-султан. Но она не поехала к ней, а предпочла ожидать здесь, а это значит, дело не в том, что она жаждет видеть супруга. Вообще были подозрения, что она хочет втянуть Джихан в свои интриги или против неожиданной женщины из-за которой в столице и появился Мустафа, или просто в очередной попытке как-то возвысить Шехзаде в глазах повелителя. И ему не нравился ни один из вариантов, потому что ему в принципе не нравились ни планы, ни методы Дерьи.       Дерья-султан была изначально личностью своеобразной. Девушка с очень жестоким характером и вспыльчивой натурой. Она умела колко задевать словами, как её мать, хотя Бейхан-султан делала это исключительно по делу, и имела замашки своего дикого, как считали многие, отца. Она была совсем не глупой и очень хитрой, ради цели была готова пойти по головам. И прямо сейчас её целью было всего ничего — вернуть супруга домой, при этом не имея дурных последствий и позора. Первым, кто из всего огромного семейства смекнул о том, что дочь покойного Ферхата-паши не так проста, как кажется, был зять повелителя. Мерджан, возможно, ошибался, но у него было ощущение, что замуж Дерья выходила не столько по любви, сколько по расчету и из чувства противоречия. Но это вслух он никогда не озвучивал. Даже в те разы, когда разговор с женой заходил об их отношениях, которые в последнее время не были столь спокойные, поэтому в мужское сознание закрались мысли, что Джихан, возможно, утратила свой счастливый взгляд на их совместную жизнь, ибо столько всего свалилось. Но это было абсолютной неправдой и сомнения мужа тут же расселяли. Их нелегкие времена сглаживались и переносились легче только за счёт одного фактора — они были вместе. А вместе преодолеть можно было, если не все, то очень и очень многое, пережить боль и неурядицы, снова становясь счастливыми. Вера в это рухнула в нем лишь однажды, когда одной неосторожной правдой их разнесло к разным берегам, но, к счастью, это продлилась недолго. В дверь несколько раз неуверенно стучат, а после заходят, хоть разрешение никто не давал. Ханым вела свою младшую сестру, которая шла с ней за руку, хотя ещё вчера такого не было, а тут Мелике уверенно топала к кровати. — Мурад ещё спит, а она все тянет куда-то пойти и будит всех, — старшая из дочерей зевает, указывая на сестру, которая довольно улыбается, после чего усаживается около кровати, будто она и не ходила вовсе. — Значит, вчера были ночные капризы из-за того, что кто-то готовился продемонстрировать то, чему научились? — это звучит без всякого укора, и в мужском голосе слышна улыбка. Мелике поднимают на руки, усаживая к себе и целуя в кончик носа, после чего родитель обнимает и Ханым, которая к ним это чудо, теперь уже ходячее, привела. Мелике-султан совсем не спешила учиться ходить, как брат или говорить, как сестра. Она была тихой, но капризной и по большей мере пассивной. Но её это очень выделяло на фоне старших детей. — Ханна сказала, что у нас гости, кто приехал? — Ханым забирается к родителям в постель, очень удивляясь тому, что ей о таком событии не сообщали, а гости у них были не так часто, поэтому сказать должны были заранее. — Мы и сами не знали, что у нас гости, — ребёнка целуют в макушку, накрывая одеялом. Ханым уже давно не спала с родителями, но иногда ей не хватало тех моментов, которые она принимала, как первые воспоминания в своей жизни. К счастью, помнила она только светлое в Топкапы. Для нее было некоторым удивлением, что родители ничего не знали о гостях, потому что они всегда о таком знают, как минимум за день или несколько. Мерджан чуть поморщился при упоминании непрошеной гостьи, но с комментариями не спешил. — Дарья-султан приехала без предупреждения и очень рано утром, поэтому о её визите никто не знал, — недоумение дочери можно было понять, поэтому он все же поясняет, стараясь сделать это нейтрально, хотя нотки того, что он от этой гостьи не в восторге, все же были слышны. Дерью дети видели пару раз и мельком, но о законной жене любимого дяди, конечно же, знали, хотя как такового общения у них не было. И это было скорее на пользу, потому что, на взгляд Мерджана, Дерья несла лишь разрушения и хаос, она видела только свои интересы и ничьи другие. В словах можно было уловить негатив, который забавлял. На памяти Джихан — это была первая личность, которая столь явно раздражала мужа, что тот этого даже не скрывал. В общем-то ему платили тем же. Но сколько Джихан помнила, то Мерджан был ко всем почтительно спокоен, а тут его прям задевало. — А я её помню! Она приходила за Нергисшах! Она тоже приехала? — Ханым быстро переметнулась к сестре, которой как-то посоветовала написать письмо аисту. Тогда целый день писали письма от имени Ханым и не зря, как после говорила эта маленькая Госпожа, аист не подвёл и принёс замечательную, хоть и капризную сестру. — Нергисшах осталась дома, она же не бросит учебу, — все свелось к учебе и Ханым лишь поморщила нос, понимая, что таким темпом её и в выходной день заставят читать, а ей очень не хотелось бы. Поэтому вскоре дети исчезли, им было велено проведать брата и можно было ещё поваляться, если пожелают, но те не очень желали, поэтому утро медленно, но верно пришло в дом. Вставать, как такого желания не было, но это было необходимо, поскольку дети точно не будут ждать завтрак до самого обеда, как бы не хотелось оттянуть время подъёма, а ещё у них была гостья, которой тоже нужно было уделять внимание и время.       Мерджан был бы и рад изменить свое отношение к Дерье, но не находилось ни одного повода. Джихан могла бы рассказать что-то о том, что сестрица не раз поддерживала её, помогла, но, даже из её рассказов выходило так, что Дерья умела только поддевать и причинять боль. И он мог бы задаваться вопросом, чем именно он сам так досадил этой Госпоже, что она воспринимала его с таким негативом, что даже вызывала ответную реакцию в нём. Но такого вопроса не возникало, потому что дочь Бейхан презирала почти всех, а любила только себя и считалась с теми, у кого было влияние на ее жизнь непосредственно. Поэтому никакие причины были и не нужны. Как и предполагалось, жена старшего наследника отходила от дороги не так уж долго, сходила в баню и улеглась в кровать, планируя проспать пару часов. У родственницы был весьма стойкий организм и она переносила абсолютно любую дорогу, поэтому её можно было ожидать к обеду. — Она приехала к нам и без подарков? Как это так? — Ханым все еще не понимала, как такое возможно. Поэтому за завтраком она не упустила возможности узнать о том, почему их гостья не с ними и что она им привезла. К ним всегда приезжали с подарками. — Она очень спешила, — Джихан старается сгладить данные углы, которые очень волновали дочь, но та не унималась. — Тут, наверное, какое-то ошибка, — Мураду, в принципе, было все равно на гостей, он был рад только Гюльфем и иногда своему деду, все остальные не имели значения для этого мальчишки, который всё больше походил на своего отца. — Какая-то неправильная гостья, — слова брата поддержали и Ханым привела свое умозаключение, ловя на себе неоднозначный взгляд матери, который не был строгим, но султанша требовала к Дерье уважения. Завтрак завершился, как и обычно, по своему стандартному времени. Дети разбежались по разным сторонам, поскольку у каждого были свои планы, в том числе и у самого маленького из этой компании имелись свои виды на того же котёнка, который теперь был больше для Мелике, чем для Ханым. А котёнку было все равно кто с ним возится. На какое-то время в доме все, как и всегда, будто никаких гостей и никаких проблем, но все это до первого мгновения, пока глаза не открывают и не появляются. С учётом того, что к этому моменту все уже даже пообедали, Джихан-султан есть совсем не хотелось, но оставить родственницу в гордом одиночестве — это было бы очень некрасиво. Поэтому в планах было остаться за столом с ней, но тут опять произошла своего рода заминка. Дерья, привыкшая к одному укладу этого дворца, отправилась туда, где до этого всегда собирались за столом, а не туда, где теперь было принято. И, в общем-то, то от чего так старались оградить и мужа, и сестру, то произошло — встреча всё-таки состоялась. — Года идут, времена меняются, а человек остаётся в одном и том же месте, — у неё с первых моментов была неприязнь к тетке, а следовательно и к её окружению. И чаще всех рядом с ней мелькал именно Мерджан, который просто не представлялся без родственницы, — Очень удобно, стало быть. Встреч с Дерьей он совсем не жаждал, хотя и понимал, что это неизбежно, но была некоторая надежда, что все они пройдут в присутствии жены, а значит он сможет игнорировать почти всё, что будет сказано. Хотя сейчас он её слов просто не понял. Видимо, они были каким-то намеком на что-то, что он не уловил, но для него это звучало слишком туманно, а вдаваться в подробности, что именно она хотела этим сказать, у Мерджана не было ни малейшего резона. — Вы заблудились во дворце или и вправду искали моего общества? — вопрос, конечно, с иронией, потому что не понятно, что же должно произойти, чтобы Дерья искала его общества, но она ведь и никогда не признает, того что, например, заблудилась и вряд ли знает, куда ей идти. Можно было, конечно, просто позвать Айше, чтобы та проводила гостью к Джихан или самому объяснить, куда следует направиться, но он не мог не воспользоваться ситуацией, поэтому никаких подсказок давать не собирался, пока от неё не прозвучит просьба, то есть, никогда. Она и правда заблудилась, но озвучить вслух это не решалась, поскольку это было бы признанием некоторой беспомощности, а такая личность, как она всё получает без произношения вслух. Так, в общем-то, было всегда, но в последнее время это ещё подпитывалось тем, что она жена наследника и все вокруг ей обязаны. — Осматриваюсь в новой обстановке. Очень специфично, — она выдаёт это честно, впрочем, как и всегда, оглядываясь по сторонам, чем сейчас очень напоминала свою покойную бабушку, которая как-то с некоторой неприязнью оглядывала западный стиль в доме своей дочери, — Прошлые стены так резали глаза, что Джихан даже их снесла, лишь бы ничего не напоминало о нашем нелюбимом родстве, которое оккупировало хоромы Хатидже-султан. Она слабо усмехается, ибо прекрасно понимала сестру и сделала бы точно также, будь на её месте. Однако было удивительно то, что свою родную обстановку, память о Хатидже, по которой лили слёзы долгое время, променяли на мужа. Это просто в голове невозможно было уложить, Джихан-султан, если не боготворила тётю, то с огромным трепетом относилась к ней и к тому, что о ней напоминало. — На какие жертвы она только не шла, чтобы женить тебя на себе, удивительно, — весьма по свойски женская фигура уселась на диван, продолжая оглядывать, как все новое в обстановке, так и своего родственника, которого она не считала родственником и это было взаимно, — Вымолила на коленях у отца себе свадьбу, а тебе должность. После даже лишила себя последней радости — воспоминаний о любимой тёте. Многовато для того, кто вытащил из воды. Причем не сам, а по приказу. За тот поступок, собственно говоря, младшую сестру матери и не возлюбили. Тогда она опорочила и имя Мустафы, и подставила неповинных детей Хюррем, и довела племянницу до суицида, и ещё много-много чего. И именно с тех пор на тетку и её тень смотрели с очень явным презрением. — Все жертвы не прошли даром и окупились сполна, — он говорит уверенно, хотя если бы временем ранее он не задал прямого вопроса о том, а счастлива ли Джихан, у него бы такой уверенности не было, да и едва ли он бы эти слова вообще произнес, а так он знал, что жена с ним счастлива, а другого и не просили, — Должно быть, Вы, глядя на сестру надеетесь, что и Ваши жертвы не пропадут даром. В чем-то они даже больше: отказаться от семьи, совершить тайный никях, терпеть наложниц гарема и ссылку наследника — многовато для той, кто желает быть единственной, но никогда не сможет ею быть. Было несколько забавно, что Дерья считала тот поступок приказом, хотя даже Джихан считала иначе. И не только тогда, но и позже. Возможно, что и сейчас она считала это чем-то другим, но не приказом, и не тем, чем это было на самом деле. И разуверять в чем-либо Дерью он не собирался, она может считать все, что угодно. Её мнение его мало волновало, однако мнение зятя повелителя всколыхнуло. Слова о ссылке задели больше, чем что-либо. Дочь Бейхан-султан все время уверяла себя, что это не ссылка, а временная трудность. — Это не ссылка! Амасья важный санджак, просто так туда бы не отправили! — её прям вывело это, ведь, по сути, ткнули в самое больное. Амасью она ненавидела всем сердцем, каждый раз надеясь, что они оттуда уедут. Мерджан совсем не ожидал, что его слова будут восприняты столь остро, но это было приятной неожиданностью. Султанша вспылила и потеряла контроль, а это означало лишь то, что она переставала быть хоть сколько-нибудь серьёзным оппонентом. По его личному мнению, то, что Мустафу отправили в Амасью — ровным счётом ничего не значило. Мерджан уже успел посмотреть на управление Манисой Селимом, а потому был уверен, что отпрыска Хюррем отправили совсем не по той причине, что видят его наследником престола. Совсем-совсем не поэтому. А Мустафе и в самом деле доверили непростой санджак, хоть и лишили возможности занимать стратегически важное место. И Мерджан никогда бы не сказал своих слов при наследнике, которого он уважал и был бы рад видеть намного больше, чем его жену, но ведь Дерья — это совсем другое дело. Госпожа ведь и реагировала столь агрессивно, потому что боялась того, что её расчёт не удался и ей никогда не стать Валиде.        Дерья и правда очень боялась, что её муж не станет султаном, ибо об этом частенько любил говорить сам Мустафа, который после очередного визита к отцу принимался мысленно пожирать самого себя. Иногда подобного рода слова звучали от матери наследника, но куда чаще об этом говорила Хюррем, которая искренне не желала восхождения на трон старшего сына султана. Некогда Мустафа передал ей недвусмысленный подарок в виде скорпиона, которого султанша очень сильно испугалась, но это существо поймали и умертвили, а после, по приказу Госпожи, его доставили в той же шкатулке Шехзаде. О том, что прибыла его жена он узнал моментально, как только открыл глаза, однако эта новость не была для него радостной. Жене нужно было оставаться дома и беречь себя, а самое главное — оберегать ребёнка, который теперь был у неё под сердцем. Но Дерья слишком упертая и своевольная, поэтому бросила всё и приехала. — Почему ты не приехала вместе с Мустафой? — вопрос был глупым, но диалог с чего-то стоило начать, поэтому хозяйка дома начала с такого вот далека. — Можно подумать, что он меня звал, — сестра фыркает, осматривая стол. О её положении в этом доме ещё не знали, поэтому на все выпады султанши смотрели крайне косо, ибо так себя даже Джихан не вела, — Он сообщил о своём решении ехать в столицу в письме, которое мне даже показать не сразу решились. Было очень видно, что сестру это все сильно напрягает и ей совсем не нравится то положение, которое она имела. В общем-то, такое мало кому понравилось бы. От Дерьи удалось узнать, как все было и что произошло, потому что сама Джихан, если и знала что-то, то урывками и поверхностно, а тут всё из первых уст, пусть и таких своеобразных. Рассказ не очень понравился и в заключении голубые глаза слегка потускнели от некого разочарования. Мустафа поддался своим чувствам, сделал все, как велела совесть, но подставил своих людей, которые за него отчаянно боролись со сторонниками Рустема и Хюррем. — Хорошо, если это всё-таки будет симпатия, отец хотя бы не будет сильно злиться, — Джихан принялась говорить словами собственного мужа, только сейчас понимая, что, в общем-то, это не самое дурное, хуже будет, если узнают о тайной связи между Барбароссой и Мустафой. Вот тогда-то точно будет не просто плохо, а просто ужасно и тогда Мустафу ждут последствия в несколько раз хуже. — Что?! — карие глаза родственницы округлились в изумлении, а вопрос вышел таким громким, что Айше чуть было не уронила тарелки, которые убирала со стола, — Ты в своём уме?! Какая симпатия?! Негодование сестры можно было понять, но после нескольких разговор с мужем, младшая дочь повелителя поняла, что именно симпатия, пусть и напускная, но она намного лучше, чем та картина, которую скрывают под видом дружбы. Дерья сама рассказала, что данная особа постоянно крутилась около её мужа, что-то передавала, приносила какие-то письма. Конечно, и сама жена наследника понимала, что все это не спроста, но её жутко напрягали те неоднозначные взгляды, которые летели в её супруга. — Никто и никогда на моем пути не встанет! —дочь Бейхан-султан очень серьезно взъелась, поэтому завтрак прекратился весьма внезапно, а Дерья исчезла, хлопнув дверью. — На твоём пути попробуй встань, — Джихан усмехается собственной фразе, которая вылетела совсем случайно. Желания наполнять желудок больше положенного не было, поэтому со стола было велено все убрать, а в женскую голову вновь полезли самые разные и самые неприятные мысли.       Дни тянулись, причём так мерзко, неприятно, заставляя считать часы до следующих суток, что хотелось заснуть и проснуться, когда всё это разрешится. Мерджан не испытывал ни одной радостной эмоции, когда приехала сестра жены. Он до последнего надеялся, что будущим утром в их дом явится Мустафа и унесёт эту бурю в дом Михримах-султан или ещё куда, но избавит дворец на ипподроме от этой неприятной личности. Однако впереди всех ждало очень большое разочарование. Мустафа, как и полагалось, приехал, но жена встретила его очень прохладно и уезжать отказалась. И на то был ряд причин. Во-первых, жить в одном доме с Михримах — это смерти подобно, тем более, что Дерья будет вынуждена жить в доме, хозяйкой которого является дочь Хюррем-султан, с которой она никогда не ладила, а ещё ни разу не общалась. У них были лишь редкие встречи, но как такового общения не сложилось, ибо девушки были по разные стороны баррикад. Впрочем, именно так продолжалось и сейчас, Дерья-султан наотрез отказалась покидать данное место, потому что ей не хотелось жить под одной крышей ни с Михримах, ни с её матерью, ни с кем-либо ещё из этого семейства. Мустафа не мог ей предложить ничего иного, кроме, как двух вариантов, ни один из которых не пришёлся по душе. В отличие от жены, он прекрасно понимал, что в данном доме они лишние. У Джихан муж и дети, им не стоило мешать и нарушать столь мирное существование, а так повелось, что везде, где ступал старший из сыновей султана — происходило что-то не очень хорошее, а сестру он желал оградить от неприятностей. Но иного мнения была Дерья, которая гнула свою линию, настаивая на том, что остаться они должны именно тут. Султанша встала в позу, заявив, что никуда не поедет, останется только тут и ничего поделать с этим нельзя было, поскольку Дерья упёртая и согласиться со всем только тогда, когда сделают так, как хочет она. А Мустафа на такие жертвы пойти в данный момент не мог. Всё это очень не нравилось, ибо терпеть племянницу падишаха больше, чем пару дней — это не входило в планы Мерджана, он надеялся сбагрить её в руки суженного и навсегда выкинуть из своей жизни воспоминания об её приезде. Но судьба распорядилась иначе, хотя хуже, чем это могло быть только то, что в этот дом явилась бы ещё и Фатьма-султан, к счастью, женщина ринулась во дворец другой племянницы, радостно бросаясь в объятья племянника. Михримах пришлось соображать ужин на всю компанию, которая теперь сидела у неё за столом, но ей было даже приятно, что в её доме столько народу, ведь она не принимала гостей, они просто сторонились её дворца. Братья приезжали редко, могла заглядывать матушка, но, как таковых гостей, которые могли бы нагрянуть к ней, Михримах-султан принимала последний раз, когда её дочь была ещё младенцем. — Я волнуюсь, что повелитель может принять серьёзное решение относительно Мустафы, — Фатьма осталась наедине с хозяйкой дворца, позволяя себе высказать вслух волнующие её мысли, — Ты же слышала, что твой брат невиновен. — Повелитель знает, как лучше поступить, это не наше дело, — Михримах решила сразу же пресечь данную тему, не желая её развивать, поскольку всё это могло перерасти в очень неприятную дискуссию. — Мне интересно, была бы ты также спокойна, если бы на месте Мустафы оказался Баязид, — женщина с прищуром посмотрела на племянницу, пытаясь уследить, как теперь Михримах будет выходить из положения, в которое её загнали. Было очевидно, что, окажись, кто-то иной на месте Мустафы, то Госпожа Луны и Солнца явно рвала и метала бы. — Мустафой я дорожу больше, чем Вы думаете, Госпожа, — хозяйка дворца несколько оскорбилась таким словам и посмотрела на родственницу с некоторым недовольством, — И я искренне желаю ему добра. Чего не могу сказать женщинах, которые его окружают. — Для тебя я тоже одна из тех женщин? — Я так не думаю. Вы другая, — Михримах на мгновение замолкает, выжидая паузу, которая навела интригу и позволила ей собраться с мыслями, — Но Вы полагаете, что должны себя вести так же, как и они. — Не понимаю, — султанша едва заметно нахмурилась. Госпожа двух небесных тел поджимает губы, сдерживая усмешку. Ей было, что сказать Фатьме и сейчас выдался очень подходящий момент. — Я уже давно замечаю, что все враждуют с моей мамой и участь их известна, — тут был очень тонкий, но хорошо прослеживаемый намёк на сестёр Госпожи, на недругов Хюррем-султан, которые примыкали к династии, — По этой причине Вы её и не любите. Слова Михримах заставляют улыбнуться. Фатьма-султан совсем не желала наживать себя врага в лице Михримах. Поэтому Госпожа принялась говорить о том, что Хюррем ей совсем не враг, хоть и друзьями их трудно назвать. Фатьма всегда руководствовалась зовом своего сердца, отсюда и многие действия, которые она совершала. Не любить — так всем сердцем, обожать — всей душой. И она искренне любила Мустафу, Джихангира, Баязида, а вот Селим был очень неоднозначным молодым человеком, но султанша по своему принимала и его. Она очень любила племянниц и Михримах ей было жаль, что та не познала истинного женского счастья. — Я искренне рада, что ты теперь не одна в этом огромном доме, — Госпожа касается плеча племянницы, оглядываясь по сторонам, — Очень правильно, что Мустафа остановился тут, у Джихан семья. — Хотите сказать, что у меня нет семьи? — дочь повелителя не очень поняла последние слова и даже нахмурилась. — А разве это семья, Михримах? Не ври сама себе, ты ведь не любишь мужа, не подпускаешь его к себе и ты даже расцвела, как осталась без него, — это были очевидные факты, которые озвучила тётя, — У Джихан-султан настоящая семья. Её любит муж, хотя чего только не говорили об их браке, у них потрясающие дети, живут столько лет и не думают расходиться. Тебя ведь выдала замуж Хюррем, ты не смогла полюбить Рустема. — Мерджан тоже не мог полюбить мою сестру, знаете ли, — чем больше Фатьма говорила о семье сестры, тем более это раздражало. — Разве он просто Мерджан? Он им был при Шах-султан. Теперь это Мерджан-паша, который получил не только должность, когда женился, но и семью. Я была удивлена, когда узнала, что у него всё так хорошо, что он счастлив. И даже, если он не любил свою жену, то точно смог это сделать, — размышления о бывшем слуге даже заставляли улыбаться, ибо тут была заслуга именно женщины, которая стояла за ним. И в данном случае Джихан вызывала у Фатьмы уважение, — А у Рустема-паши не удалось вызвать у тебя даже симпатии. Луноликая Госпожа нахмурилась, понимая, что всё это правда. Сестра с мужем уже много лет жили душа в душу и никто не смел потревожить их счастье. Младшая дочь повелителя с завидной частотой становилась матерью, на свет появлялись невероятные дети, которых нянчил весь султанский двор, а сам падишах был невероятно рад тому, что всё у этой пары так хорошо. И Михримах, которая жена Великого визиря, которая во всём потакает отцу, с подачи матери, которая имеет баснословные богатства и влияние, тоже от матери, не так счастлива, как её сестра.        Когда-то Мерджан был лишён не просто семьи, а даже мыслей о том, что она у него может быть, что у него могут быть свои дети, жена и свой дом. И все это, к его счастью, он имел, хоть и не сразу принял. Было тяжело, но результат его не просто радовал, он теперь жил за счёт этого самого результата. — Мне нужно за ней теперь бегать, пап, а она могла бы ещё посидеть, — Ханым принялась рассказывать отцу о том, что ей теперь приходится бегать за сестрой и следить за ней, ибо Мелике теперь ходила, падала, даже пыталась бегать и за ней нужно было больше внимания. — Но ты ведь так хотела сестру, — на слова дочери только улыбаются, поскольку Ханым точно не ждала такого разворота событий. Все привыкли, что Мелике маленькая и сидит на руках, но время не стояло на месте и она тоже росла. — Хотела. А Мурад хотел брата, — около отца пристроились, собирая цветы в букет, чтобы потом его подарить родительнице, в то время, как другой ребёнок сползал и заползал на поверхность скамьи, — Он и сейчас хочет. Я ему даже письмо писала для аиста. Слова заставляют несколько нахмуриться. Если бы дело было в аисте, то все непременно разрешилось, как можно скорее. Но дело было совсем в другом, о чем детям, конечно же, ничего не скажут, поскольку те малы и вряд ли поймут. Дело было исключительно в матери сие семейства, которая отошла от потери ребёнка, отошла от депрессивного состояния, вернулась в былое русло и несказанно радовала этим. Но о своём горе весьма быстро забыли только по той просто причине, что где-то Джихан-султан услышала, что клин клином выбивает, поэтому, чтобы окончательно забыть утрату ребёнка нужно всего ничего — родить ещё одного. Данное желание усилилось ещё и тем, что в гости наведалась Фатьма-султан, которая рассказала о том, что произошло в последнее время во дворце. — Хюррем теперь бегает по гадалкам и предсказательницам, — родственницу не ждали, но приняли весьма радушно, — Ищет утешения в их словах. — Имеет право, — Джихан разводит руками, поскольку к таким методам прибегали многие и она в том числе. — Ты совсем не весела, что у тебя случилось? — Фатьма смотрит на младшую из племянниц с некоторым беспокойством, ибо не веселье было не столько в настроении, сколько во внешнем виде. Взгляд, слова и даже вздохи — это все выдавало не самое лучшее расположение духа, которое трудно было не заметить. Всё-таки различать эмоции племянницы было намного проще, чем у кого-либо. — Ничего такого, Госпожа, — делиться с Фатьмой каким-то своими переживаниями совсем не хотелось, однако вряд ли кто-то, кроме неё, мог и правда что-то подсказать ибо Фатьма-сутан была именно той личностью, которая хорошо знала натуру мужчин, поскольку у неё их было много, — Просто мой муж ко мне охладел. Слова вызывают смех у старшей из монарших особ и та даже не верит в сказанное. Порыв смеха проходит и Фатьма смотрит на племянницу, как на умалишенную, ибо не верила в то, что услышала. — Охладеть может Мустафа к своей жене, во что я поверю больше, но не твой муж к тебе, моя дорогая, — Джихан думала примерно так же до некоторых пор, пока не стала замечать слишком явного избегания своей персоны со стороны мужа. Изначально это не так сильно било по самолюбию и не особо замечалось, но вечно игнорироваться подобное нельзя было, поэтому рано или поздно в глаза это бросилось, — Все говорят о великой любви между твоим отцом, нашем повелителем, и Хюрррем. Но ведь даже твой отец смотрел в сторону других женщин, пренебрегал законной женой. — Отцу это даже положено. У него гарем, в конце концов, — слова о родителе вызывают усмешку, поскольку отец долгое время пренебрегал гаремом, а потом редко, но метко переставал обращать внимание на свою Хасеки, но он всё равно оставался рядом с ней. — А Ибрагиму-паше тоже было положено? — вопрос заставляет даже обернуться, ибо он прозвучал очень внезапно и звонко, — Моему мужу, например? У них нет гарема, но женщин на стороне достаточно. И тут уже дочь властелина мира несколько замялась, потому что ей было совсем нечего ответь. Джихан, в принципе, не была сильна в вопросах любви и отношений, поскольку замуж она вышла, к счастью, всего раз, а до мужа мужского внимания, как такового она и не знала, старательно избегая любых знакомств. Поэтому ей было труднее всех об этом рассуждать, поскольку в её жизни был и есть всего один единственный мужчина. — Дело не в наличии или отсутствии гарема, совсем нет. Дело в том, что внутри у человека, Джихан. Ничто не мешало найти девушку на стороне и завлекаться с ней. Сколько девиц к нему подсовывал Рустем, сколько девушек, в принципе, рядом, потому что во усложнении у вас, но что он сделал? — слова родственницы неприятно скребли, поскольку задавала Фатьма-султан не самую приятную тему, — Он остался с тобой. И будет с тобой, потому что любит и беспокоится о тебе. А не охладел, придумаешь же! Вот увидишь, но скоро всё изменится и будет у вас ещё какая-нибудь миленькая девочка или очаровательный мальчик! Султанша улыбается, озаряя всё своей улыбкой, буквально предвкушая, как будет держать на руках младенца, но тут же меняет тему, чтобы отвлечь племянницу от тяжелых мыслей.        Родственницу выпроваживают, хоть от её слов не становится легче, но всё-таки какие-то выводы из сказанного были сделаны. Конечно, она утешила, но эффект был недолговечный. Потому что это были слова, а не действия. Какое-то время удаётся забыться, поскольку проверяют домашние задания и как-то не до тяжёлых мыслей, но совсем внезапно возвращается глава семьи и к нему летят дети, бросая все и вся. Теперь уже к нему могла бежать даже Мелике, которая очень старалась успеть за остальными. — Ты сегодня рано, — это очень радовало, но при этом и немного настораживало. Все тетради откладывают в сторону, поскольку их проверили, да и не было необходимости смотреть дальше. Из всего, что было хорошего в сегодняшнем дне — это лишь то, что Фатьма уволокла на прогулку невестку, поэтому пока в доме было тихо и мирно. На удивление, но султанше удалось найти общий язык со своенравной Дерьей, а все только потому, что сестра повелителя была верной союзницей Мустафы, поэтому дочь Бейхан-султан охотно вела с ней диалоги. По большому счету, домой не сказать, чтобы очень хотелось вернуться пораньше, потому что присутствие Дерьи нарушало привычный покой дворца и словно поселило какую-то грозовую тучу, из которой периодически гремело, но хуже была распространяемая ею духота, от которой почти не было спасения. Однако игнорировать собственный дом только из-за того, что в нём поселилась своенравная Госпожа без приглашения, было как-то слишком большой честью для нее. Во всем этом был лишь один плюс: присутствие Мерджана раздражало Дерью даже больше, чем Мерджана её. И причин задерживаться или не вернуться раньше, когда была такая возможность, он не видел, поэтому и воспользовался тем, что осталась лишь работа с документацией, которую можно доделать и из дома. — На сегодня осталась только та часть работы, которую я могу и дома доделать, — он поочередно обнимает всех домочадцев, включая самую младшую, — Сделаю до обеда, а после можем вместе пойти прогуляться? Слова звучат вопросительно, потому что не исключено, что у супруги совсем другие планы, хотя не то, чтобы она сильно считалась с присутствием гостьи, которую за настоящую гостью не считали даже дети, хотя всегда были вежливы со всеми, кто оказывался в их доме. Но эта родственница не вызывала симпатии даже у них. Прогуляться было бы неплохой идеей, однако Мелике могла бы начать капризничать, хотя иной раз она спокойно засыпала на руках, как в свои ранние периоды жизни. — Посмотрим на то, как себя кое-кто поведёт, — всё-таки всю погоду в доме по-прежнему строила младшая дочь, стоило придерживаться её распорядка дня. Родителю тут же принялись рассказывать о том, как прошёл день, а после детей всё-таки разгоняют, потому что близилось обеденное время и, если все хотят погулять, то нужно было садиться за стол, только кому-то за документы, а кому-то за еду. К общему удивлению младший ребёнок уже питался за общим столом, однако она очень капризно себя вела. Могла не доесть, могла и вовсе не съесть что-то и это что-то меняли на столе, в общем-то, в ней все узнавали её же мать и местами даже Михримах проскальзывала. К детскому сожалению, но младшая сестра уснула, а глава семьи за столом так и не появился, что говорило только о том, что прогулка переносится. В последнее время, по ряду причин, Джихан стала ужасно раздражительной и восприимчивой, как в старые добрые времена. Её умело подевала сестра и это только усугубляло внутренний конфликт. — Думаешь, просто так к Шехзаде или султану не допускают девушку, у которой был выкидыш? Это правило, наверняка, относится не только к ним, но и ко всем, кто вхож в состав династии, а Мерджан с определённых пор в ней числится, — после ряда конфликтов, которые произошли между сёстрами, Дерья-султан все больнее колола свою родственницу, не гнушаясь ни чем. — Замолчи! — ей буквально шипят это, гневно оглядывая с ног до головы, желая чуть ли не в глотку вцепиться острой на язык девице. Именно эта фраза сестры заставляла страдать на фоне того, что муж старательно избегал тех моментов, когда действия переходили черту приличия. И это сильно било по нутру и самолюбию.       Когда детей отправили в сад, Джихан буквально напрягло то, что из стороны в сторону мельтешит Айше. В другой день, а правильнее сказать, в другой месяц, на это не обратили бы внимания, а сейчас за всеми передвижениями следили так, будто бы в доме шпионы, а служанка вызывает очень серьёзные подозрения. Без задней мысли о поручениях, которые выполняет служанка, вслух сказала Ханна, чего лучше бы не делала. — Ты в своём уме, какой кофе?! На дворе день, а он его пьёт всегда только по утрам! — в общем-то было совсем непонятно, что так вывело из себя, но Айше и правда заглядывала на кухню лишь за кофе и не более, но, видимо, на то были свои причины, которые тут же побежали выяснять. Без стука и приглашения служанку застали почти на пороге, но едва ли её это спасло от гнева, который испытывала хозяйка дворца. С документами хотелось разобраться поскорее, но снова было слишком тепло и душно, и давали знать о себе предыдущие бессонные ночи. Погода не очень нравилась Мелике, и она плохо спала по ночам, вынуждая подниматься родителей. И теперь это выливалось в то, что никак не удавалось сосредоточиться, потому что клонило в сон, а мысли плавали. Поэтому Айше просят приготовить крепкий кофе. Работу все же нужно было доделать, чтобы, если и не прогулка, то все же вечер был бы свободным для семьи. И если появление служанки даже с кофе Мерджан едва ли заметил, то на появление Джихан поднимает глаза сразу, потому что оно было слишком резким. — Что случилось? — то, что что-то случилось, было очевидно. Она, конечно, всегда появлялась без стука, с первого дня их знакомства, но дело было не в этом, а в том, что выглядела она негодующие, и вероятнее всего причиной тому была Дерья, поэтому документы он отодвигает немного в сторону и поднимается навстречу супруге. Служанку были готовы задушить на месте, но что-то попридержало от этого действия. Поэтому она со скоростью звука исчезла, понимая, что сейчас будет что-то скандальное. — Где он?! — по комнате тут же принимаются шарить глазами, выискивая причину захождений служанки, — Где кофе, который тебе якобы принесли?! Но к разочарованию, кофе и правда был, стоило чуть ближе подойти к столу. Однако настрой на ссору был и его ничем не сбить, поэтому от негодования вновь побледнели. — Почему она так часто к тебе заходит? — Айше и впрямь бегала, как казалось часто, даже слишком часто, — Тебе так хочется её видеть, что-то она говорит или делает, что тебе нравится? Или что?! В данный момент напрягало абсолютно все, даже если бы на месте Айше была бы Ханна, то и её приревновали бы, и её бы ждали разборки, и таились внутри сомнения. — Он? — первой мыслью было, что она в поисках Мурада, который иногда сидел у него в кабинете, пока Мерджан работал, хотя при этом странным был тон, с которым задавался этот вопрос, потому что Джихан явно была в ярости, и фантазии Мерджана не хватало на то, чтобы вообразить, чем тихий и послушный Мурад мог довести до этого состояния. Но пояснения про кофе вызывают ещё больше недоумения, — Кофе на столе. Смущало слово якобы, да и не понятно, чем не угодил кофе и что вообще не так. И Джихан так активно засыпала требовательными вопросами, что он едва понимал, о чем они вообще. — Джихан, о чем ты? Она принесла кофе, чтобы я мог, наконец, сосредоточится и быстрее закончить с работой, чтобы провести время с тобой и детьми, — все это даже звучало нелепо, с учётом того, что присутствие Айше, когда она что-то приносила, он едва ли вообще замечал. Госпожу швыряло из стороны в сторону, поскольку эмоций было настолько много, что хотелось тот самый кофе опрокинуть. Или разнести половину стола, или ещё что, но хоть как-то выпустить весь свой негатив, который копился уже неизвестно сколько. — А что тебе мешает сосредоточиться?! — к словам цеплялись, вымещая тем самым свое негодование, которого было очень и очень много. Конечно, сейчас очень не помешали бы слова недавно уехавшей тети, которая несколько раз сказала о том, что, в общем-то, Мерджан совсем не падок до женского внимания, каким бы то ни было. Но это сейчас напрочь забылось и внимания требовали к себе, причем больше, чем вообще могли бы дать, — Как это о чем я?! Ты меня избегаешь! Ты чаще тут сидишь со своими бумагами, чем находишься рядом со мной! Вопрос задаётся на повышенных тонах, но отвечает он вполне серьезно, потому что причина тона ему все ещё не ясна. — Духота и недосып, — при том душно было и в доме, и на улице, что очень непривычно для этого времени года, но ощущение было, что просто совсем к вечеру непременно хлынет дождь, и станет свежее и как-то попроще, но об этом пока можно было только мечтать. — Милая, ты сейчас точно обо мне? — последние пару месяцев он старался быть возле жены, даже, если не чувствовал, что ей это нужно, и все ещё старался проводить больше времени с ней и с детьми, но с ней в большей мере, поэтому претензия звучала очень странно, — Что на тебя нашло? Тебе что-то наговорила Дерья? Он берет ее за руку, притягивая к себе ближе, чтобы обнять. Причина какого-то скандала виделась именно в родственнице, потому что вообще, как казалось ему, во всем остальном у них все было в порядке.       Дело было не столько в Дерьи, сколько в том, что её слова сочетались с действительностью. Либо это была какая-то случайность, либо всё это намеренная конфронтация. В голове просто не могло уложиться то, что супруг сторонится всякого контакта. — Причём тут она?! — о родственнице даже слышать не хотелось, поскольку её последние слова о том, что после потери ребёнка до женщин вообще не принято касаться, били по больному. Впрочем, так когда-то больно было и самой Дерьи, когда она не могла забеременеть, а сейчас была в завидном, хоть и скрываемом, положении, — Ты меня сторонишься, уже сколько времени! Он безусловно был рядом в самые тяжёлые моменты, он всегда был рядом и бросал все, приезжая домой. Но при этом жену прям очень явно сторонились, стоило определённым действиям стать более настойчивыми. — Я больше не представляю никакого интереса? Или что? — в общем-то, как уверяла тетя, себя просто накрутили, а муж знатно изматывается на работе, да и гости накладывают определённые ограничения, но об этом и слушать не хотели, продолжая гнуть свою линию. Дискуссия шла недолго, однако её логический конец просто добил, почти что убил Джихан, как женщину. Мерджан ей никогда не лгал, не собирался и сейчас этого делать, поэтому сказал всё так, как есть. Они не так давно оправились от потери ребёнка, что значительно ударило по жене. Но с учётом всех прогнозов, которые давал лекарь, то, что потеряли только ребёнка, а не мать и дитя вместе — это уже было поводом для счастья. Повторения не хотелось, поэтому на подсознательном уровне для себя решили, что лучше от супруги будут держаться на некотором расстоянии, чем её действительно потеряют, если она вновь окажется в положении. Он стал слишком от неё зависим и от её присутствия рядом, жизнь без жены будет не просто не в радость, это будет его личный ад, переживать его совсем не хотелось. Конечно, вечно так быть не может, но пока получалось, причём неосознанно, но очень удачно.       Время неумолимо тянулось и таким своеобразным темпом дни сменяли друг друга. Обиженная на мужа Дерья продолжала своё существование в доме сестры, ожидая вердикта падишаха. Мустафа же так и жил во дворце Михримах, благодаря её за то, что она приняла его. Сама же султанша в этом ничего такого не видела, но ей было приятно, что брат ценит её заботу. Иной раз ей хотелось даже больше заботиться о брате, но вклинивалась мать и это уже было невозможно. Больше не было Хафсы-султан, которая запрещала настраивать наследников друг против друга, поэтому султанша всячески старалась оградить своих детей от общения с Мустафой. Но выходило это не столь хорошо, ибо все дети выросли и уже имели свои взгляды на жизнь. Подмять под себя всё ещё можно было лишь Михримах, которая время от времени подавала голос, но её тут же глушили, поражаясь дерзости и глупости. То, что старший из сыновей султана всё ещё живёт во дворце дочери, Госпоже не нравилось и она принялась настраивать Михримах-султан против брата, обвиняя его во всех грехах, которые только возможны. — Обвинять очень удобно. Но разве не Вы одобрили покушение на брата? — султанша не очень поняла к чему мать вспомнила свою пропажу, ведь Мустафа не имел отношения к этому. Конечно, она этого никогда не забудет, но Михримах помнила то, как переживал Мустафа, да и виновника тоже нашли, поэтому брат не был при этих грязных делах, к счастью. А вот то, что матушка активно взялась за устранение наследника, луноликой Госпоже не нравилось и она осуждала родительницу за это. — Что это значит? — Хюррем выгибает бровь в вопросе, поражаясь таким словам от родной дочери, которая должна быть всецело на её стороне. — Мы все не ангелы, мама, — султанша поджимает губы, мысленно качая головой, — Вы считаете, что поступаете правильно и они уверены в своей правоте. — Ты, что все ещё не понимаешь? Да не во мне дело! — Хюррем взбесило сказанное и она чуть ли не вскипела от такой глупости. И ладно бы так рассуждала какая-нибудь наложница или же Джихан, которая, к слову, имела очень чёткие рамки и убеждения, но так рассуждала Михримах, родная дочь великолепной Хасеки Хюррем-султан. Женщина поверить не могла в то, что её Михримах заняла этакую нейтральную позицию, что, в общем-то, было очень мудрым решением. Но дочь долгое время была главной поддержкой для султанши, именно она была с ней во всевозможных ссылках и передрягах, именно она видела и знала, как маме тяжело, как с ней не считаются и как её унижают, а теперь решила отойти от того, чтобы быть на стороне родительницы лишь по той причине, что Мустафа брат, коим Хюррем не считала его для своих детей. Мустафа был не так прост, как казался. Госпожа ожидала, что тот не ввяжется в борьбу против неё, что он испугается, поскольку нет рядом Ибрагима, а теперь нет и Хайреддина. Но сын Махидевран-султан трусом не был, поэтому его так любили янычары. Мустафа смелый и честный, что очень не нравилось его врагам, ибо запугать его было невозможно, если не начать причинять боль его окружению. Никто не верил в то, что старший сын повелителя способен на бунт или восстание, кроме Хюррем и его сторонников. Это она и начала доносить своей дочери, причём делала это весьма настойчиво и агрессивно, убеждая, что именно Мустафа — это угроза для падишаха, что именно он строил заговор за спиной и готовился захватить престол. — Научись думать, Михримах! Твой отец столкнулся с предательством! — женщина в гневе это произносит, со злостью бросая взгляд на дочь. И Михримах вновь ощущает себя той девочкой, за которую всё решают и только приказывают, которая не имеет ни сил, ни голоса.        Мустафа старался не сильно привлекать внимания отца, ожидая его решения, однако он успел встретиться с теми, кто был всегда на его стороне. Одним из таких верных людей являлся Матракчи. Он отдалился от дворца и государственных дел, погрузившись в свои книги и труды. За долгое время, что его не видели, мужчина постарел и поседел, но не осунулся. От былого весельчака едва ли что-то осталось, он молчаливо слушал Шехзаде, прекрасно понимая, что в политической элите очень неспокойно и всё идёт по весьма плачевному сценарию. Насух-эфенди очень любил наследников падишаха, но тех, которых воспитывал Ибрагим. Они были для него, как дети близкого друга, которых он видел и с которыми общался, которых по-своему любил, а когда они выросли, то уважал. Однако дети от рыжеволосой ведьмы тоже не были дурны. К Матракчи привязался Баязид, которого не особо любили родители. Отец был строг и вечно недоволен из-за вечных ссоры Баязида с Селимом, а матушка за это отчитывала, ведь это бросало тень на неё. Так вышло, что наставником Баязида стал именно этот человек, который разглядел в молодом человеке те качества, которые видел в старшем наследнике и они привлекли внимание к юному дарованию. И Шехзаде Баязид оправдал надежды и смог стать другом для одинокого миниатюриста и некоторой отрадой. Мужчина был очень рад, когда получил приглашение на прогулку от Мустафы, поскольку он всё больше предпочитал уединённый отдых среди книг и черного чая в своей скромной обители, изредка прогуливался у воды и ещё реже появлялся на рынке, чаще всего вечером, когда народ почти покидал лавки и закрывал их. Мустафа старался встряхнуть приятеля, взбодрить и дать понять, что он ещё нужен и ему, и падишаху, ведь Матракчи был с самого начала с его отцом, он верный слуга этого государства и таких верных людей очень не хватало именно сейчас, когда вокруг полно гиен, которые отравляют мир около султана. Около государя вились люди Хюррем, которых она мастерски подсовывала на нужные и важные посты, либо — приближённые Рустема. И те, и другие отравляли жизнь отцу. Насух-эфенди, как и многие осудили поступок Мустафы, поскольку это и правда было не столько смелый, сколько глупый поступок. — Простите, но как могли Вы совершить такую ошибку? Вы льёте воду на мельницу своих врагов, — Матркачи не мог не спросить, ибо совершить такую оплошность мог, разве что Селим, даже если бы так поступил Баязид, то не так страшно было б, ведь тот всё-таки не так давно в самостоятельной жизни, а Мустафа управляет санджаком, причём уже вторым, порядочное количество времени. На поставленный вопрос Шехзаде ответил молчанием, поэтому Насух тут же поспешил продолжить озвучивать свои мысли вслух, дабы тишина не смутила ни султанского отпрыска, ни его самого. — С одной стороны, Хайреддин-паша, с другой — Али-ага, конечно, повелитель будет прав в любых своих предположениях, — историк выдыхает, стараясь хотя бы так разрядить обстановку и не вогнать Мустафу в депрессивные мысли, но при этом старались подготовить наследника к любым решениям отца, даже если те будут не самыми лучшими, — Увиденному нет объяснения. Упаси аллах, но это похоже на бунт. Босниец никогда не сомневался в этом молодом человеке, но всё-таки никто не отменял того, что под воздействием внешних факторов, коих было достаточно, Мустафа мог измениться. Ещё несколько лет назад он заприметил, тогда ещё будущую, жену Шехзаде и несколько напрягся, девушка могла вполне реально настроить супруга на бунт. — Это и есть бунт, Матракчи. Бунт против Хюррем-султан и Рустема-паши, которые отравляют жизнь моему отцу, — Мустафа произносит это очень осознанно и твёрдо. И диалог непременно бы продолжился, но Шехзаде звал к себе падишах. Причём это было что-то важное, срочное и очень серьёзное, ибо отлагательств не терпели.        Повелитель, как Фемида у древних греков, стоит посередине с весами в руках. Однако богиня правосудия имеет повязку на глазах и тем ей проще осуществлять свою деятельность, падишах же видит всё, что только усугубляет его положение и притупляет чувство справедливости. Он думал о том, что произошло, пожалуй, больше, чем положено. Изначально были мысли о том, что Рустем всё-таки сам виноват, не смог себя сдержать и получил то, что получил. Зять был острый на язык, не мог не поддеть или не высказать что-то, о чём повелителю было известно, но в этом и был весь Рустем, который неоднократно высказывал мудрые вещи и подходящие решения. Безусловно, то что произошло касалось двоих, но до недавних пор падишах был склонен к тому, что Рустем зазнался, новая должность внесла определённые коррективы в его поведение и образ жизни, что очень ожидаемо, ибо всякий, кто попадал на должность Великого визиря так или иначе, но зазнавался. Если бы не поступок сына, который выбил почву под ногами, то падишах забыл бы эту историю, которая опорочила корпус янычар и очернила Рустема, однако Мустафа сам всё испортил и теперь будет вынужден самостоятельно выносить приговор главе янычар. Али-ага отличный воин, он хороший полководец и как личность он тоже очень достойный человек. Однако доверие потерял и он, и бывший адмирал, и сам сын. Поэтому Мустафа, как тот, кто всегда уверял отца в своей верности и непоколебимой преданности, должен будет лично привести приказ падишаха в исполнение. И это сильно ударило по Шехзаде, который ожидал чего угодно, но не того поворота событий, который произошёл. — Как же так вышло, Мустафа никогда бы на такое не пошёл, — Гюльфем узнала о том, что Шехзаде в столице позже всех, возможно, если бы муж в последнее время не задерживался на работе и не возвращался уставшим, то про прибывшего в столицу сына Махидевран она знала раньше и непременно встретилась бы с ним. — Я тоже так думаю, но то, что видел повелитель говорит само за себя, — Касым-паша был совсем не в восторге, когда данная новость дошла и до него, но какого-то объяснения не мог найти и он, — Выглядело это как бунт. А бунтовщиков наказывают известно как. Слова мужа заставили поперхнуться чаем. Гюльфем была готова рухнуть, благо сидела. Но её поспешили тут же заверить, что накажут главу янычар, в немилость падёт адмирал, но сам Мустафа просто отдалится от падишаха ещё больше — в этом всё его наказание. И бывшей наложнице падишаха это не нравилось настолько, что она слегка побледнела. Она больше не жила в Топкапы, не знала всех новостей, но то, что происходило в столице и то, как жила именитая семья она знала, поскольку все новости ей приносил муж, либо она ездила в гости к дочерям повелителя, чаще, конечно же, к младшей. Проводив супруга на работу, она какое-то время не знала, что ей делать, ибо всё сказанное было совсем неутешительным, хоть и было просто предположением. Но она воздержалась от того, чтобы помчаться к Джихан, поскольку считала, что та либо в курсе, либо решение будет иным. По крайней мере, ей так хотелось в это верить.        Дорога до корпуса янычар не несёт в себе никакой радости и энтузиазма, хоть Мустафа и питал светлые чувства к данному месту, когда сюда заезжал. Он всегда восхищался этими ребятами в красной форме, которые были готовы положить свою жизнь во благо государства. Они относились с почтением к нему, а он, в свою очередь, уважал воинов. Это была очень интересная и крепкая связь между янычарами и султанским сыном, которая не могла не раздражать и не напрягать. И теперь враги ждали, что связь прервется, что янычары возненавидят Шехзаде за то, что он сделал, что его лишат той поддержки, что у него была. Мустафу встречают восклицаниями о том, что ему желают долгих лет жизни, а ему паршиво так, что хоть из кожи вон лезь. — Шехзаде долгих лет жизни! Шехзаде долгих лет жизни! — Да коснётся твоя сабля небес! Да коснётся твоя сабля небес! Он идёт ровно, за ним его приближенные, но на душе груз, который будет его мучать долгое время, если не всю жизнь. Янычары ему рады, встречают так, будто перед ними султан — не меньше. Такой популярностью среди воинов пользовался только Селим Явуз, отец нынешнего правящего султана. Жестокий человек, который сверг своего отца, убил всех своих братьев, их детей, всё своё родство по мужской линии и неоднократно покушался на собственного сына. Янычары любила Селима, однако трепетали перед ним, боясь его гнева. Мустафа же был соратником, этаким негласным другом, за которого готовы рвать и метать. — Шехзаде, — глава янычар встречает гостей, склоняя голову перед тем, кого тут рады видеть, — Добро пожаловать в наш корпус. Для нас большая честь принять Вас здесь. Мустафа был бы рад появиться тут по иному поводу, но причина была ужасная, поэтому с ответом несколько медлят. Встретить султанского сына выстроился весь корпус, абсолютно все считали своим долгом поприветствовать Мустафу, который боготворился за свою храбрость и честность. — Я пришёл с недобрыми вестями, — старший сын султана говорит честно, понимая, что он не может ослушаться приказа отца, как бы не хотел. Он не уводит своего соратника куда-то в сторону, а говорит на плацу, как есть, чтобы слышали все. И если эти все возненавидят непутевого наследника, то так ему и надо, всё загубил сам, — Я пришёл, чтобы забрать тебя. Это приказ повелителя. Былое радушие спало с лица главы корпуса и в этот самый момент солнце скрылось за облаками. От природы рыжий цвет волос, который достался и бороде, перестал отливать чем-то теплым, а лицо стало бледнее и серее из-за того, что светило закатилось и притаилось, будто бы специально, чтобы ещё больше нагнать драмы. — Из-за вашей ссоры с Рустемом, я должен…— Мустафа запнулся и взгляд вновь уцепился за главу корпуса. Али-ага всё понимал. Всё было ясно без слов и каких-то предсказаний, ибо ничто не заканчивается мирно, если связано с Рустемом. Воин поднимает глаза к небу, плакать он не умеет, как и испытывать что-то, кроме чувства долга и отваги, но сердце у него на пару минут сжимается сильнее, ведь прощаться с жизнью вот так — это неприятно. Умереть на поле боя, во славу своего государства — именно так завещают умереть мальчикам, когда те попадают на обучение. И Али хотел бы, чтобы он умер героем, а не тем мерзавцем, который посмел оголить оружие при Великом везире и покуситься на него. Пожалуй, расстраивало его только это. — Шехзаде, — он только хотел сказать о том, что смерти не боится, потому что так оно и есть. Страх вообще не знаком эти людям, которые тут собрались. — На самом деле, Али-ага, это предлог. Повелитель хочет отрубить тебе голову из-за меня, — Мустафа перебивает его, озвучивая истинную причину. Так ведь оно и есть. Возможно, если бы главы янычар не было в доме паши, то всё обошлось бы. Но вернуть время нельзя, чтобы что-то изменить, поэтому стоило принять свою участь. И её принимают, пожалуй, быстрее, чем можно было ожидать. Ничего не изменить, ничего не вернуть, двигаться стоило дальше. — Шехзаде, — к сыну Махидевран-султан обращаются вновь, но мысли уже иные, как и слова, которые выходят ровно и спокойно из мужчины, — Вы надежда этого государства. Будущее Османской династии. Жизнь одного человека не имеет значения, когда речь идёт о государстве. Один Али умрёт, другой Али родится. Я готов отдать свою жизнь во имя нашего великого государства. Он говорит это ровно и так, будто его не на казнь сейчас поведут, а на что-то иное. На что-то, что не лишит его головы и жизни. Свою саблю сдают, передавая её одному из тех, кто пришёл с Шехзаде. Не было ни сожаления, ни каких-то слов в упрёк наследнику. Потому что все совершают ошибки, все люди грешны, а султанские дети тем более. И держать обиду, а тем более в свои последние мгновения, Али-ага был не намерен. Он знал истинную причину приезда Шехзаде, знал о том, что произошло и то, что привело наследника в дом паши. Мустафа поступил по совести и это вызывало уважение. — Если меня позвали, идёмте, Шехзаде, — мужчина отзывается бодро, глядя своей смерти прямо в глаза. — Благослови меня, — Мустафа не двигается с места, не намереваясь уходить, пока не получит то, о чем попросил. — Благословляю, Шехзаде, — ага даже слабо улыбается, — И Вы благословите. — Благословляю, — Мустафа кивает в заверение своих слов, а после они обнимаются, как старые друзья. И становится ещё паршивее, что безвинный человек будет лишён жизни из-за поступка, который ещё вчера казался непорочным, а уже сегодня это была сама страшная вещь, которую Мустафа совершил.        Погода стояла замечательная. Жара наконец-то спала и осень стала осенью, потому что стало прохладно, но при этом грело солнце, хоть и желтели кое-где листья, деревья всё ещё были зелены, как и трава. Конечно, в озере детям уже не искупаешься, но в саду они могли играть сколько угодно. Дворцовый сад наполнился желтыми и оранжевыми красками, а у главных ворот своим красным цветом заливалась роза, которая так разрослась, что заполонила собой огромное пространство. Ветер разносил лепестки цветов и срывал слабые листы, которые катались по тропинкам. И всё это было замечательно, но день был очернен, поэтому погода счастья в себе не несла. Мустафа уже ждал на месте, понимая, что ему не сбежать и не убежать, ему придётся на всё это смотреть. Его несменной поддержкой был Джихангир и он прибежал первым, кто желал поддержать брата. Мустафа был рад ему, хоть это и сомнительный повод для встречи. Ещё он был искренне рад тому, что тут не оказалось его сестры, которая наверняка переживала больше остальных, но Джихан не было во дворце и Мустафа благодарил господа за то, что до сестры эти вести не долетели. — Хорошая работа, меня радует то, как всё идёт, — падишах закрывает папку, слабо улыбаясь зятю. С тех пор, как он создал для Мерджана целую должность, он ещё ни разу не пожалел о том, что пошёл на такой шаг. Зять справлялся, жалоб на него не было и свою работу он выполнял всегда на высшем уровне, работая на совесть. — Это всё, повелитель, — Мерджан кивает, надеясь, что на этом его визит закончится. Обычно падишах его тут же отпускал и на этом рабочий день подходил к логическому завершению. Аналогичности хотелось и сейчас, но вместо того, чтобы получить кивок на прощание, государь поднимается со своего места, несколько раз кивает сам себе, но не отпускает зятя. Он не спрашивает о том: желает муж его дочери составить ему компанию в каком-то важном деле, куда падишах собирается, или нет. Повелитель очень напоминал сейчас собственную жену, которая очень любит ставить перед фактом. Сулейман рассуждал о каком-то строительстве, после о том, как было бы неплохо за него взяться зятю и кое-что изменить, но это всё уже они обсудят позже. Мерджан не мог уйти, ибо его не отпускали, но при этом и желания идти куда-то у него тоже не присутствовало. И удивлению не было предела, когда вместе со всей султанской свитой он был вынужден выйти на улицу и очень удивиться всему происходящему. Безусловно он понимал что происходит и к чему всё идёт, но как же он опасался, что в Башне справедливости находится его жена, которая вполне реально могла раньше всех узнать о том, что творится. Проходящий на казнь ага едва заметно кивает Мустафе и тот делает такое же движение в ответ. Можно было бы порадоваться за то, что казнят агу янычар, но Мерджан понимал, какой визг ждёт его дома, если жена не в курсе. Али-ага и Джихан имели общие виды на Мустафу. С тех пор, как он сменил бывшего главу, то золота не брал от сестры Шехзаде. Ему было достаточно того, что она поддерживает Мустафу, что всеми силами бьётся за него. Единственное, что было — это принимали небольшое количество в праздничные дни и по пару монет добавляли солдатам, но сам для себя Али-ага ничего не брал и другим не позволял. Он уважал Джихан-султан также, как и её брата, считал, что она достойная личность из всех тех женщин, о которых он был наслышан. Уважали мать наследника, тепло относились к дочери и жене, но к сестре было уважение по более, чем ко всем остальным. Но в этот час Джихан не было в Башни справедливости, однако зрители там имелись. Хюррем с самого начала была довольна тем, как сработал её план. И она ждала казнь аги янычар. — Надеюсь, Шехзаде Мустафа сделает определенные выводы. Это в его же интересах. И янычары будут знать своё место, — султанша наблюдала за всем с нескрываемым злорадством и удовольствием, ибо лишила своего врага такой поддержки. Рядом с ней, как и всегда, была Михримах, однако Госпожа небесных светил радости матери не разделяла и смотрела на всё с некоторым страхом и даже отвращением. — С воинами надо соблюдать дистанцию. Иначе эта казнь будет не последней, — Хюррем-султан вздергивает нос повыше, оглядывая всех и вся с высокой башни. И молчание дочери она воспринимает, как должное согласие. — Но такая казнь аги янычар… может… привести к очень серьёзным последствиям, — Михримах смотрела на всё не столько с недовольным видом, сколько с некоторым сожалением, ведь считала невиновным, как брата, так и воина, которого вот-вот лишат жизни. — Бунт поднять против султана не посмеют! — Госпожа высказалась так резко и громко, что дочь слегка поёжилась, однако только эхо от её слов стихло, как открылась дверь и появилась Фатьма-султан.        К казни всё было готово, однако не все к ней были готовы. Происходящее очень не нравилось Мерджану, поскольку он желал бы отправиться домой, а не лицезреть на то, как человеку рубят голову. Джихангир же переживал за брата и за то, как тот поведёт себя после казни, не замкнётся ли в себе. Переживали все, кто был сторонником Мустафы и кто оказался на данном представлении случайно. Али-ага пошёл к плахе сам, укладывая голову, чем вызвал даже слабую улыбку у государя, который не сомневался в том, что в свои последние минуты этот человек будет проявлять смелость и отвагу. Воину даже предоставили последнее слово, которым он воспользовался. Было это зря или не совсем — понять сложно. Мужчина начал за здравие, произнося янычарские восклицания, но вскоре они сменились воспеванием славного Шехзаде Мустафы, что первым делом отметил Джихангир, когда об этом ещё не заикнулись, но к этому подводили. Он бросил взгляд на брата, а потом на зятя, который тоже уловил что-то не очень доброе и слегка покачал головой. Хвалебные речи в свой адрес с некоторым негативом воспринял и Мустафа, чьи карие глаза забегали, но он не мог прервать, поэтому ждал, когда тот закончит, доведет до точки. Недовольно на всё это смотрел султан, у которого тут же спала улыбка и взгляд стал холодным. Соколлу был доволен тем, что видит и слышит, поэтому усмехнулся всем этим речам, выпрямляя спину. Больше всех изумления было у Ташлыджалы, который даже обернулся на Мустафу, не понимая чего тот ждёт, ведь происходящее лишь накаляло и без того неспокойную обстановку. Рука поднимается вместе с мечом у палача, главу янычарского корпуса казнили именно тем оружием, которое он с себя снял. Ему позволяют закончить, после чего тяжелый звук метала расходится по окружающим и голова летит с плеч, из-за чего многие отворачиваются и жмурятся, а в нос ударяет запах крови. Мустафа успевает лишь моргнуть, приведя приказ отца в исполнение. Он поворачивают голову не к государю, который был первым, кто ушёл, а обращает свой взгляд на небольшое оконце башни, где точно стояла Хюррем. Не было сомнений, что она там. Стоит и тешит самолюбие тем, что удалось вновь нашептать что-то отцу и убить неповинного человека. Это ведь её стараниями султан наведался к паше, её стараниями Мустафа терпел неудачи в общении с отцом, и это она была виновата во многих потерях Шехзаде.        — Аллах, прости его, — Фатьма произносит это печальным тоном, не решаясь взглянуть в окно. — С каких пор для казнённого предателя стали выпрашивать прощение, Госпожа? — Хюррем была оскорблена слова сестры своего мужа, что с надменностью взглянула на султаншу, которую совсем не ждала в этом месте. — Его казнили не из-за предательства, — Госпожа горько усмехается, поднимая глаза с пола на свою родственницу, — А потому что он посмел выказать неуважения к Рустему-паше. Кажется так было озвучено, верно? — А этого недостаточно? — к диалогу подключилась Михримах, которая до сих пор стояла тише воды, но стоило заговорить о муже, как она тут же отошла от сожалений и скорби, — Рустем Великий визирь и к тому же он мой муж. Фатьму несколько позабавили слова племянницы. Она любила говорить о должности и о том, кем ей приходится Рустем, однако на этом её любовь к нему, как можно было заметить, ограничивалась. — Если смотреть с этой точки зрения, то казнить нужно всех, — женщина поджимает губы, бросая два резких взгляда на родственниц, — Ведь Рустема никто не любит. Даже ты его не любишь. Султанша выкидывает последнее предложение своей племяннице и уходит, оставляя её один на один с матерью и собственной совестью. И это высказывание изрядно напрягает Хасеки, которая переводит недоумевающий взгляд на дочь. — Михримах, — Хюррем смотрит внимательно на собственное дитя, которое внутренне вскипело от такой фразы, — Объясни, что ты рассказал Фатьме-султан. — Что я могла ей рассказать?! — Михримах-султан ещё больше начала злиться, когда прилетела такая фраза от матери, будто бы её нелюбовь к мужу была тайной, — Это не тайна! Всем известно, как я замуж вышла. Михримах фыркает, слегка потряхивая головой, будто это её спасёт от режущих сознание мыслей. Мать не пристала с расспросами, недовольно посмотрела на дочь и исчезла, понимая, что данный разговор бессмыслен и ничего хорошего не принесёт, если его начать развивать.        Возвращение домой было будто бы чем-то недосягаемым. Сначала потащили на казнь, на которую идти желания, как и планов, не было, а потом за Мерджаном увязался Джихангир, которому отказать было невозможно, и пришлось перекинуться парой фраз по одному проекту, а потом что-то произошло с лошадью прямо в пути. Все это заставляло нервничать, потому что неимоверно хотелось к себе домой, к своей семье, а его будто намеренно отводили в сторону. Что, в общем-то, не зря. Гюльфем, которая до обеда не могла успокоиться, всё-таки поехала в Топкапы, навестить Фатьму-султан и Хуриджихан, в этот самый момент взъерошенная сестра султана рассказала, что вердикт вынесен и Мустафа отправился за несчастным. Как известно, сплетни разлетаются быстро, а свежие новости ещё быстрее, поэтому Гюльфем поспешила во дворец на ипподроме, будучи уверенной, что Джихан-султан точно в курсе, а в таких ситуациях она всегда спешит подбодрить брата, быть рядом. Только Гюльфем-хатун сильно ошибалась и ошарашила султаншу так, что та выронила горшок с цветком и в ужасе осела на пол. — Дети в саду, а Госпожа в спальне, — Ханна встречает главу семьи, докладывая о том, кто и где. — Неважно себя чувствует? — с учётом того, что Дерья у них все ещё «гостила», было не удивительно, если после общения с ней, даже самого мимолетного, могло отравить супруге целый день. — Можно и так сказать, — служанка поджимает губы, потому что у неё было желание смягчить последствия, которые могут быть, — Госпожа узнала какие-то дурные вести про Шехзаде Мустафу. Целый час успокаивали. Узнать это из пустоты было невозможно, кто-то намерено донёс, причём кто-то, кто был в Топкапы и знал о планах государя с самого начала. Даже Мерджан узнал случайно об этом. И то, что у жены будет столь яркая реакция он, конечно, предполагал, поэтому недовольно покачал головой. Джихан лезла туда, куда не надо, о чем он неоднократно ей говорил, мягко доносил и старался оградить от этого гиблого дела, название которого — политика и дела государства. В такие моменты он понимал, что лучше бы у них был ещё ребёнок, ещё хлопоты и заботы, которые утаскивали бы жену в детскую комнату и не позволяли оттуда выйти, а не то свободное время, которое она не знала куда девать.        То, что жена хотела ещё детей, он знал. И не был бы против, поскольку дети, безусловно, цветы жизни, а младшая дочь повелителя питала к ним особую симпатию. Но в данном случае эти соцветия смертельно опасны и ни о каких детях речи и не шло. И он был уверен, что детям тоже расхочется иметь брата или сестру, если они лишатся матери. Это просто не обсуждалось, но в свете последних событий это стало одним из самых острых моментов. — Ханна сказала, что ты неважно себя чувствуешь, — в спальню зашли тихо, ожидая, что растянулись вдоль кровати и уснули, но ничего подобного, супругу застали у окна, но судя по всему, с кровати недавно поднялись не очень давно. — А как я ещё должна себя чувствовать? — на спокойную интонацию мужа отреагировали крайне резко, оборачиваясь на пару мгновений, — Я должна быть счастлива? Радоваться? — А у тебя есть повод для горя? — Мерджан, конечно же, понимал, что у кого-кого, но у Джихан такой повод найдется, с её-то манерой драматизировать и нагнетать там, где этого не стоит делать. Но объективных причин для горя точно не было. Дети здоровы, все живы и, очевиднее всего, скоро уедет Дерья, хотя её и так не было во дворце, её словно ветром сдуло, стоило Гюльфем сказать о том, что произошло. Но у дочери государя были иные взгляды на всё, что происходило, поэтому от окна тут же отошли, направляясь в сторону вошедшего очень решительным шагом. То, что что-то не так он уже умел определять по внешним признакам. Если бы не красные глаза, то Джихан сдали бы волосы, которые она заплетала, ибо они мешались и расплетались только на ночь, либо когда она очень сильно нервничала. В такие мгновения она жаловалась на то, что голова болит, будто что-то сдавливает очень сильно виски и как будто что-то тяжелое ударило по затылку. И в таких случаях она моментально распускала волосы и всё вынимала из прически, поэтому то, что сейчас причёску распустили не было ничего удивительного. — Считаешь, что нет?! — женский голос прозвучал слишком внезапно и слишком звонко, что прошлось неприятной резней по слуху, — Всё так хорошо, что просто вообразить себе нельзя! Муж сторонится меня, брат совершает ошибку за ошибкой, творит невесть что! Отец под влиянием этой ведьмы! Ополоумевшие сестры! Рустема вернули в столицу, а главу янычар казнили! Мне нужно радоваться?! Со всех сторон какая-то неразбериха и я должна радоваться?! Она, как и обычно слепила всё в одно, без разбору, выбрасывая обвинения в одного человека. Конечно, годами ранее он непременно бы возмутился и указал на то, что во всех грехах обвинять его точно не нужно, окружение не зависит от него, впрочем, как и он сам от окружения. Однако за столько лет Мерджан научился принимать выходки жены и сейчас понимал, что в ней больше обиды на брата, который очень подставил своих соратников, больше нервов и усталости от племянницы падишаха, которая у них обосновалась. Свою вину он тоже принимал, но уже неоднократно говорил, что это не попытки её избегать, а беспокойство за то, что самоконтроль может покинуть его и тогда всё обернется не так хорошо, как хотелось бы. А жертвовать женой и её здоровьем в его планы не входило. На зятя повелителя обрушились с волной обвинений, что он знал о том, что будет, что намеренно ничего не говорил, что утаил и всё это переходило от гневных обвинений в истерику, которая выбивала женское тело из колеи и заставляло ослабленно падать. Она слишком много нервничала в последнее время, а причинность была в том, что в их доме была Дерья-султан, не упускавшая возможность поддеть, приезжала Фатьма-султан с не очень добрыми вестями из Топкапы, ну, и самым сильным ударом, как для женщины, безусловно было то, что муж её сторонился, хоть дело обстояло иначе, но в данный момент Мерджан даже не пытался переубедить супругу в этом, намного важнее было её успокоить, поэтому он лишь покрепче прижимал к себе женское тело, которое содрогалось от слёз.        Шехзаде Мустафа сам копал себе яму, в которую мог запросто упасть, если хлынет дождь. Стенки размоет и он упадёт на дно, утопая в глине, а сверху его присыплют землей. Он это и сам осознал, но было уже поздно, Али-ага предстал перед всевышним. — Ненужная казнь, — Джихангир старался не оставлять Мустафу и везде следовал за ним, к слову, старший брат был ему очень благодарен за поддержку, — Повелитель без веской причины встревожил янычар. — Янычары встревожились не из-за повелителя, Джихангир, — сын Махидевран это понимал с самого начала, но ничего не мог поделать, ведь приказы отдавал не он, — Причина их беспокойства — это Рустем-паша. — Рустем не из тех, кто может летать высоко, — звучало это серьёзно из уст самого младшего Шехзаде, что Мустафа даже слегка удивился, — Если бы не крылья моей матери, то он бы упал. Замешательство на лице старшего брата невозможно было не заметить и проигнорировать тоже нельзя. И Джихангира это даже позабавило, хотя и Мустафу можно было понять, ибо никто из детей Хюррем так смело не высказывался о зятя. — Я всё прекрасно вижу, Мустафа, — молодой человек усмехается реакции брата, — Меня никто не считает претендентом на трон. И до моих ушей многое доходит, а глаза многое видят. Это была чистая правда, которую особенный Шехзаде принял уже очень давно и не рассчитывал ни на трон, ни на санджак, ни на что-либо ещё. Он воспринимал это как данность и со спокойной душой смотрел в сторону того будущего, где был Мустафа, ибо достойнее него не имелось. Стоило закончить говорить, как появился Рустем. О том, что он вернулся многие знали, однако то, что он появится вот так сразу, стоит о нём прекратить говорить — это было некоторой неожиданностью. Его работа в пограничной зоне закончилась и он довольный вернулся в столицу. Но дома его встретили очень прохладно, чего он не очень ожидал, ведь жена была так расстроена, когда он покидал столицу. Михримах сказала лишь о том, что и она, и дочь просто беспокоились о нём, но не скучали и не ждали возвращения, а он именно этих слов и ждал. Это слегка задело, но при этом были и хорошие новости. Махмуд-ага его не подвёл и получил похвалу от своего Господина. Этот человек не только оберегал семью Великого визиря, но и смог знатно насолить старшему сыну султана. Рустем перебросился парой фраз с наследниками, сделав вид, что очень рад их видеть, после чего исчез к падишаху, ведь заставлять того ждать было нельзя. Стоило исчезнуть одному недругу, как появился другой. И на этот раз это была Хюррем, которая крайне недовольно смотрела на то, что Мустафа проводит столько времени с её детьми. У Хасеки было четкое убеждение, что это всё не просто так и Шехзаде настраивает её детей против неё же. Поэтому она решила лично узнать, когда ненавистный ей человек, совместно со своей женой умчит в свой санджак, ибо их присутствие ужасно раздражало.        Дерья примчалась в Топкапы, как только Гюльфем сказала о том, что по предположениям её супруга, главу янычар должны казнить. Такие слухи бродили по совету, сеяли их сторонники Рустема. Трудно было в это поверить, но Дерья поверила, поэтому когда слухи подтвердились, девушка уже стояла на пороге Топкапы. Поддержать мужа после всего произошедшего нужно было, поэтому она осталась в главном дворце, тем более, что тут была Фатьма-султан. И тётушка, и жена старалась оградить своего Шехзаде от встреч с Хюррем, но везде ходить по пятам за Мустафой было невозможно. Встреча, к сожалению, состоялась, даже Джихангир не смог как-то предотвратить её, ведь был с братом, но матушка отправила его в свои покои, а ослушаться её он не смог, поэтому бросая прощальный взгляд на брата — исчез. И изначально диалог был относительно дружелюбным, Хасеки имела весьма спокойную интонацию, хоть и не лишённую надменности. Ей очень хотелось знать, как скоро сын знатной черкешенки умчит к себе, чтобы глаза её его не видели. Но вскоре разговор сменил свой окрас и проявилось истинное лицо этого диалога. — Не забывай, что каждый твой вздох теперь на вес золота, — стоило скрыться младшему сыну и в саду остались они вдвоем, как Хюррем резко изменилась и в интонации, и в словах, — Упаси аллах, на месте Али-аги мог быть ты. — Я вижу Вы разочарованы, — Мустафа не смог сдержать усмешки, поэтому она брызнула прямо в лицо жене его отца. — Я ведь понимаю, что просто так в жизни ничего не бывает. Сомнения, словно червь. Стоит ему залечь в сердце, как оно начинает точить человека изнутри, — Госпожа была мастером сеть сомнения, поэтому говорила очень уверенно, облекая каждая слово во что-то острое, колючее и до жути стервозное, — Особенно, когда речь идёт о верности. Ведь ты знаешь почему был казнён Ибрагим-паша. — Совсем недавно, стрела, выпущенная в меня, убила невинную женщину и моего ребёнка. Это и есть Ваша верность, которой нет границ? — Мустафу несколько смешило то, что озвучила Хюррем. В вопросах верности, безусловно, ей не было равных, ведь никто кроме неё так верно не убирал невинных людей и не отравлял жизнь падишаху, — Сейчас Вы торжествуете, но Вы не убежите от своей собственной судьбы. Придёт день и Ваша жизнь будет зависеть от моего собственного слова. Он бросает эти слова Хасеки, резко разворачиваясь и покидая сад. Их диалог смогла застать Фатьма, которая вышла на балкон и недовольно глядела на то, как удаляется её племянник и с каким видом по саду пошла жена брата. — Всё-таки нашла и место, и время, — султанша фыркает, наблюдая за тем, как исчезает рыжеволосая бестия. — Не упустила возможности, — с Фатьмой отныне имела прочную связь жена Мустафы, которая видела в данном союзе большие перспективы, поскольку именно с помощью этой родственницы получится усадить мужа на престол, — Ужалила, как змея, пуская свой яд под кожу. — В этом вся Хюррем. Настраивает отца против сына. Брата против брата, — султанша отрицательно качает головой, так и не оборачиваясь к собеседнице, — Но у всего есть свои последствия и свой конец. Кто вечно разжигать вражду людскую любит, того в конце концов его огонь же и погубит.        Фатьма-султан искреннее переживала за Шехзаде, понимая, что всё происходящее попахивает гарью, как бы чего серьёзного не произошло. Но переживать ей стоило, в первую очередь, как считала Хюррем, за себя и только за себя. Её время в столице подходило к концу, ибо никях состоялся и после праздника в гареме её, как и требуют обычаи, ждал муж, а после Фатьма-султан и Мустафа-паша должны будут уехать туда, откуда приехали и на этом путешествие сестры султана закончится. Однако Хюррем-султан совсем не ожидала, что сестра супруга закатит пир на весь мир и будет сидеть довольная, будто бы выходит замуж по большой и взаимной любви, а не возвращается к своему сварливому и безобразному супругу. На праздник пригласили всех, поэтому гарем ломился от количества гостей. — Госпожа, Вы сидите темнее тучи, — Хуриджихан специально села к своей двоюродной сестре, которая явилась с детьми. Гюльфем, Назенин и иные личности пристроились около невесты, а девушка не могла упустить из виду родственницу, поэтому подсела к ней, тем более, что та была с детьми, — Где же Ваш очаровательный Мурад? На слова дочери Хатидже-султан слабо улыбаются, обращая на неё свой взор. Не то чтобы её не ожидали увидеть, но было приятно, что она оторвалась от компании и с большим удовольствием усадила на свои колени Ханым. — А он с папой пошёл, он ведь мальчик, ему тут не место, — Ханым резво ответила вместо матери, оглядывая платье родственницы. — Вы абсолютно правы, Госпожа, — ребёнка аккуратно целуют в кончик носа, умиляясь этой замечательной девочке. — Вокруг все неспокойно, Хуриджихан. Ты это понимаешь не хуже меня. И свадьба… она лишь, как напоминание, что пока около повелителя Хюррем, мы будем терпеть поражения, — мероприятие было совсем не в радость, однако невеста ощущала себя просто прекрасно, что несколько смущало. — Вы правы, неспокойно. Но если об этом постоянно думать и вгонять себя в тоску, то что тогда станет? — вопрос был больше риторическим, поэтому на него не ждали ответа, но Хуриджихан ожидала хотя бы того, что с ней согласятся, — Мы уже ничего не можем изменить. Последние события Вас потрясли и это видно, но знаете… Она на пару мгновений притихла, что-то обдумывая в своей голове, а после все-таки продолжила, поправляя ленточки в светлых волосах ребёнка: — Как говорит Фатьма-султан, недруги не должны знать, что у нас на душе. Свадьба ей совсем не в радость, но по ней и не скажешь. Враги смотрят и радуются, что смогли Вас сломить, они добивались этого. Но стоит Вам немного оживиться и улыбнуться, как их собственные улыбки полетят с лиц, — султанша слабо улыбнулась, оглядываясь по сторонам, — Тут так весело и так здорово, что Хюррем-султан и Михримах-султан не пришли, ибо радость им режет глаза. В словах родственницы была доля правды и на её высказывания слабо улыбнулись, согласно кивая. Ни Хасеки, ни её дочери видно не было, хоть и не исключалось то, что их глаза и уши в виде слуг где-то рядом. Поэтому стоило отойти от своего траура и личного горя, хотя бы на время. Тем более складывалась очень хорошая компания, в которой весь вечер и провели. Удалось отпустить тяжелый груз с души и отвлечься, беседуя с Хуриджихан, которая рассказывала о игре на скрипке, о своих увлечениях, о прогулках с Джихангиром и о том, как было бы здорово, если бы братья навещали его чаще. Ей было в радость всем этим делиться, видя отдачу в собеседнике, хоть она и боялась, что Фатьма уедет, а дочь Хатидже останется, но что с ней будет — вот это уже вопрос. И девушка очень хотела бы верить, что тетя что-то придумает, что-то предпримет, как-то найдёт выход и останется. И Фатьма выход, конечно же нашла, прекрасно понимая, что её дальнейшее пребывание в столице ещё больше разозлит жену государя и вражды им не миновать.