Little dark age

Самое главное, что должно быть в каждой женщине — это чувство собственного достоинства.

       Утверждение, что невозможно всю жизнь любить одну и ту же женщину, так же неразумно, как и считать, что известному скрипачу для исполнения разных песен нужны совершенно разные скрипки. Аналогично и с прекрасным полом. Кому-то достаточно всего одной, а кто-то не может насытится и сотней. Ошибочно считать, что мужчины выбирают женщин, как правило, всё в точности наоборот, это они выбирают себе мужа, но если угодно, то они позволяют выбрать себя, если первая формулировка слишком бьёт по самолюбию. Женщины — это вообще нечто опасное в природе. Трудно видеть их слёзы и невыносимо наблюдать их гнев, а сколько улыбок сгубило мужчин? Всего одной иной раз достаточно, чтобы обезоружить. Женщины — самый сильный из известных наркотиков. Некоторые экземпляры вызывают привыкание ещё до первого употребления. И это мог подтвердить и один, и второй зять повелителя, чья жизнь была связана с разными из дочерей. Только одному повезло намного больше, его зависимость оказалась взаимной, если это можно так назвать. На самом деле, Мерджану очень повезло. Он это сам начинал понимать по истечению некоторого времени. Когда-то он проклинал поездку в столицу. Он ненавидел Топкапы и был готов отправиться в Старый дворец, потому что его душили стены главного дворца, да и обитатели этого места ему не были ни в какой степени милы. Тогда он был просто брошен на произвол судьбы, совсем не понимая, как будет жить дальше. Но жизнь так сильно закружила его, что теперь он едва ли понимал, как будет жить, если вдруг исчезнет жена и дети. Первая была его личным видом самого настоящего наркотика. Но так было не у всех и даже не у большинства. Зачастую султанские дочери выходили замуж далеко не по любви и даже не по симпатии. Это касалось и пашей, за которых выдавали девушек. Даже если человек был счастлив в браке, любил жену и имел детей, а правящему султану удумалось женить кого-то конкретного, то с семьей порывали все связи, разводились и принимали свою новую судьбу, уготованную правителем. Однако Мустафе-паше очень нравилось то, что он вновь становится мужем Фатьмы-султан. С ней он прожил много лет и когда-то между ними были светлые чувства. Тогда паша был моложе, он понравился своей новоиспечённой жене и они даже смогли полюбить друг друга. Но время шло, супруги узнавали друг друга лучше и привлекательный мужчина превращался в скупого и алчного старика, который не желал тратить деньги на развлечения жены, а Фатьма молодая и красивая, ей скучно было сидеть в четырёх стенах с супругом, тем более таким. Отсюда и пошли их взаимные гуляния направо и налево, которые закончились разводом. Фатьма всегда делала всё по велению своего сердца, она так утверждала. Из всех сестёр правящего султана она была самая бесхитростная, потому что частенько говорила то, что думала, но Фатьма не была лишена небольшого коварства, как и всякая женщина, поэтому иной раз она выкидывала что-то такое, чем поражала или удивляла. Хотя, с другой стороны, это можно было назвать тоже зовом её сердца, только уже каким-то негативным. Госпожа не желала покидать столицу, поэтому сделала всё для того, чтобы остаться в Стамбуле. Свадьба завершилась, никях был оформлен по всем канонам, Хюррем-султан ждала, что этим всё закончится, назойливая сестра мужа уедут туда, откуда явилась и всё будет, как прежде. Однако султанша очень сильно заблуждалась, потому что утром она не увидела сундуки с вещами и прощание брата с сестрой.        Утро должно было быть очень добрым, однако ещё часов в девять в покоях Фатьмы-султан послышались первые визги и вопли, которые позднее разбудили весь дворец. И первым, кто получил весть о случившемся, был, конечно же, повелитель. Он же и объявил траур, потому что его сестра, которая ещё вчера была счастливой невестой, сегодня же стала вдовой. Первые лучи солнца сделали султаншу несчастной, надевая на неё траур. В гардеробе любой уважающей себя женщины, которая из верхушки общества, всегда должно быть платье, которое будет приурочено к похоронам. Такова была традиция и каждая султанши такое платье имела, исключение составляли очень редкие единицы. Такого платья никогда не было у Хатидже-султан и таким платьем совсем случайно обзавелась Бейхан, поскольку их жизнь была в любви и согласии, зачем же им подобное? Траурное платье, как правило, не должно было быть вычурным, но это только у тех, кто будет носить настоящий траур, у той же Михримах такая вещь была очень даже дорого расшита, потому что вряд ли она будет долго тосковать по мужу, а смерти других родственников она не предусматривала. Куда проще было тем, кто в чёрном либо постоянно, либо очень часто. С тех самых пор, как непрошеная гостья, в лице Дерьи, переехала в Топкапы, чтобы быть с мужем, то, в принципе, жизнь вернулась в былое русло и все встало на свои места, как и до этого, за некоторым исключением. На супруга не то злились, не то обижались, не то испытывали что-то ещё, а все лишь потому, что с Джихан-султан не разделяли целый ряд точек зрения. Начиная с пополнения в семье и заканчивая тем, что Мерджан вообще никак не пытается её поддержать при брате, не пытается помочь Мустафе. Дерья уехала, а вот дух её однозначно остался. В какие-то моменты все было настолько плохо, что напоминало их первые дни в этом дворце, когда спали с детьми, а не с женой. Возможно, происходило это и ненамеренно, но встречался глава семьи чаще у Мелике в детской, с которой он засыпал на руках. И это умиляло, но и при этом заставляло заниматься самым настоящим самокопанием. И Джихан непременно бы расклеилась, если бы им вновь не посчастливилось сменить обстановку. Им вновь нужно было отправиться в Манису, куда не очень тянуло, но отпускать Мерджана одного и в мыслях не было, поэтому в этот раз собрались даже с детьми, но не в дом именитого родственника. Туда не тянуло ещё более, чем в сам санджак. Но в день отъезда, ранним утром, пришло известие, что поездка откладывается. Хотя спланирована она была заранее и до всех мелочей. Ещё вчера муж Фатьмы-султан был жив и здоров, а сегодня утром он предстал перед господом. Что-то тут было не очень чистое, но разбираться в этом смысла никакого не было, да и какая разница, если чёрное платье все равно нужно будет приличия ради пару дней носить. — Вечно все не слава богу, неизвестно когда поедем и неизвестно что будет, — на завтрак идут в не очень хорошем настроении, хотя хорошее настроение едва ли вообще было у Джихан в последние недели. — Это рабочая поездка, поэтому мы вполне можем поехать. Если только ты не планируешь поехать в Топкапы, чтобы выразить Фатьме-султан свои… — супруг делает паузу, подбирая подходящее слово, — Соболезнования? Поздравления? Было сложно решить, что в данном случае было бы уместнее. Самого Мерджана события мало как касались, если исключать плохое настроение Джихан. Но траур его не беспокоил, потому что его предпочтения в цветах делали для него траурные дни неотличимыми от обычных. Да и покойного он не то, что не жаловал, он видел его лишь на свадьбе, и даже толком с ним не говорил, и не имел желания этого делать. Больше беспокоило настроение жены, но плохим оно было не только сегодня. В последнее время с ней было очень сложно, она вспыхивала по поводу и без, очень многое сводя к скандалу, и порой было ощущение, что треклятая Дерья по-прежнему во дворце и её змеиный язык не знает устали, вливая свой яд в уши Джихан. Конечно, причины для конфликта у них были и без Дерьи, но ему казалось, что все это можно решить, что тут все просто и понятно, но Джихан отказывалась его слушать, когда он приводил ей доводы своей позиции, и лишь приписывала ему какие-то странные грехи и провинности. В последнее время он совсем устал с ней спорить, хотя и пытался как-то наладить с ней былые взаимоотношения. Но было стойкое ощущение, что он ходит по очень тонкому льду, слыша, как тот трещит под ногами. Насчёт мужа своей тётки Джихан-султан ничего сказать не могла. Его видели пару раз и очень мельком, но этого хватило, чтобы понять насколько этот мужчина мерзкий. Свадьба проходила очень и очень хорошо, невеста была даже счастлива, хоть Хуриджихан уверяла, что все совсем не в радость Фатьме, по ней было трудно сказать, что она в печали. Умер паша своей смертью или руку приложили — это никак не касалось Джихан, поэтому она крайне недовольно смотрела на сложившуюся ситуацию, которая сорвала ей все планы. — Нам в любом случае придётся поехать. Своего рода как отпроситься у повелителя. Судя по гонцу, который доставил письмо, все очень плохо, — на самом деле было не совсем понятно почему такая реакция. Покойника едва знали во дворце, повелитель не был с ним близок, но все организовали так, будто в мир иной отошёл кто-то очень близкий. И это тоже не нравилось. — Интересно, с чего вдруг, — на слова Джихан он лишь хмурится, лишний раз появляться в Топкапы ему совсем не хотелось, а тем более из-за такой мелочи, — Видимо, потому что ушел из жизни до того, как его настигло проклятье, настигающее всех мужей сестер повелителя. Он не мог припомнить ни одного случая, чтобы по преждевременно усопшему мужу кого-то из сестер падишаха устраивали подобный траур, словно по члену династии. Впрочем, до этого дня и не было таких смертей: они были либо казнены, либо сосланы. Незавидная участь. Так что в каком-то смысле покойному паше даже повезло. На мужа бросают недовольный взгляд. Не настолько, что его хотели бы таким образом заткнуть, а такой, когда говорят что-то лишнее. Или что-то, чего лучше не говорить, если они не один на один. Но весь негатив уходит, стоит сесть за стол и оказаться в окружении детей.        За столом все было куда спокойнее. Мелике прилипла к Мураду, стараясь его поцеловать, но на деле она просто слунявила ему все щёки, а тот не решался её как-то убрать от себя, ведь это его сестра, а Ханым прыгала со своим котёнком, который уже был, как настоящая кошка, заметно подрос и вытянулся. И стоило родителям появиться, как все внимание перешло к ним. Дети уже дожидались, поэтому каждого обнимают, а Мелике Мерджан уже привычно усаживает к себе на колени, потому что она ведь все равно тут же переползет к нему на руки, как только он сядет. — Мне теперь тоже вот так делают, как мама носит, — Ханым по привычке садится рядом, потому что когда отец являлся со своей работы, она всегда садилась рядом и рассказывала, что произошло за время его отсутствия. И очень часто новости были и в её личной жизни, как она выражалась, причём весьма глобальные, потому что не каждый день тебе приносят какое-то очень красивое и новое платье, похожее на родительское или же разрешают надеть браслет, который очень дорогой и его важно не потерять в очередной клумбе ил фонтане. В этот раз Ханна прикрепила к волосам платок, который был совсем невесом, но так подходил этой девочке, что вместо замороченной причёски ей прицепили изумрудного цвета вуаль, а ребёнок схватывал все налету и прекрасно помнил, что так носят все взрослые. Другое дело Мелике, которая хоть и ходила сама, даже говорила, но ещё не могла похвастаться длинными прядями и довольствовалась ленточками. С поездкой им придётся немного повременить, но хотелось верить, что хотя бы завтра они уедут, потому что дом изматывал, хотелось покинуть его хотя бы на время. Но вместо Манисы после завтрака отправились в Топкапы. Мерджан этой поездки не очень желал, но не мог отпустить супругу одну. Он предложил отправиться после завтрака, поскольку планов на день не было, да и Джихан — это не тот человек, который откажется от своей затеи, если что-то задумала, то своего добьётся. С учётом того, что завтрак закончился, то стоило ехать. Детей передали в надёжные руки и волноваться было не о чем. А вот в главном дворце все заметно нервничали или же это была видимость. Дворец облачился во все чёрное, будто умер кто-то очень важный. С одной стороны, и правда трагедия, ведь муж сестры султана умер на утро после свадьбы. Но, с другого ракурса картина открывалась иная, ведь многие знали, как Фатьма относилась к мужу и как желала остаться в столице. — По Ибрагиму-паше такого траура не было, как по едва знакомому человеку, — Джихан фыркнула, не очень понимая к чему весь этот цирк, ведь иначе не назовёшь. Если по Ибрагиму можно было скорбеть, он много сделал для государства, семьи султана и самого повелителя, то тут было что-то не совсем понятное, потому что Мустафа-паша огромных заслуг не имел и близким знакомством с правящей семьей похвастаться тоже не мог. — Обстоятельства смерти Ибрагима-паши совсем не предполагали траур, — Мерджан сам несколько поморщился, произнеся это. Он был в задумчивости, поэтому откликнулся как-то машинально, не задумываясь, и тут же об этом пожалел, потому что об этом точно не стоило напоминать. И это было чистой правдой, но Джихан слишком трепетно относилась не только к своей покойной тете, но и к её мужу, который у самого Мерджана никаких теплых чувств не вызывал, но тем не менее, нельзя было не признать его заслуг перед государством, хотя и грехов за ним было немало. Но траур по нему не поощрялся, хотя и прямого запрета на это повелитель не сделал, скорее всего, чтобы хоть как-то сгладить то, что Великий визирь был казнен без объявления во все услышанное его вины. Извиняться за собственные слова было поздно, потому что они уже слетели с языка по досадной оплошности, и, пожалуй, вспышки гнева не последовало лишь потому, что в их компании появился Джихангир, искренне радуясь появлению этой части родства. Насильно тащить супруга к тетке не стали, тем более что их подловил Джихангир и, как показалось, эта компания Мерджану нравилась больше, чем женский коллектив с наигранным горем. Поэтому этих двоих оставили у двери. Более того, младший брат будто бы ждал, чтобы их оставили. И своего он дождался.       Нельзя было сказать, что Джихангир считал Мерджана своим другом, друзей у него в принципе не было. Но он ему доверял и считал достойным человеком, в отличие от Рустема, которого очень недолюбливал. Мерджана он очень смутно помнил ещё с детства, но припоминал его, как слугу тётки: молчаливого, угрюмого и мрачного. А потом он помнил его, как уж зятя, но весьма отстранённого от их семьи, не такого активного, как Рустем. Джихангир был ребёнком и мало, что смыслил, но видел, что у Михримах, что у Джихан семейная жизнь не задалась. Однако позднее у младшей из сестёр все выровнялось, а её супруг стал менее мрачным, он более не производил того гнетущего ощущения, что раньше, когда был подле другой родственницы. Он даже внешне изменился, Джихангир считал его живым, не таким, каким помнил раньше, а ещё с этим человеком можно было поговорить, если не о всём, то о многом, что не могло не радовать. У младшего сына Хюррем была одна тема, которую он не мог поднять ни с Мустафой, которому доверял и которого любил, ни с Джихан, которая, как женщина могла бы его понять и помочь, ни тем более с матерью или родными братьями и сестрой. — Я хотел у тебя спросить, но все не решался. У Джихан есть ожерелье, она сказала, что это ты ей подарил, — начинать из далека было как-то глупо, поэтому начали с того, с чего считали нужным, — Где ты его взял? Изделие так запало в душу, что захотелось подобное подарить Хуриджихан, потому что она обмолвилась о том, как ей понравилось украшение. А украшение и правда было красивым, а что в нём запоминалось больше всего — это камни. Они не были с чётким цветом, что и привлекало больше всего, камни были тёмными, но отливали то сиреневым, то зелёным, что просто невозможно было отвести глаз. Ожерелье подходило под любое платье, поскольку носили в основном тёмные наряды, оно было и правда очень красивым, на него даже засматривался повелитель, который в ювелирном деле очень даже разбирался и знал про тягу дочери ко всему дорогому и красивому. Вопрос был очень неожиданным и выбил Мерджана из привычного самообладания, заставив даже несколько смутиться и потому помедлить с ответом, хотя эту паузу можно было списать на то, что он вспоминает, о каком колье идет речь, потому что дарил он жене далеко не одно, но ответ был бы все равно один. — Сделал, — он говорит это очень осторожно, переводя на Джихангира вопросительный взгляд, потому что было очень странно, что он вдруг этим заинтересовался, так как никогда ранее подобные вопросы не поднимались, да и о хобби Мерджана знали лишь Джихан, дети и несколько слуг. Но задать напрямую такой вопрос Шехзаде он счел невежливым, поэтому лишь выжидал, что тот скажет, если сочтет нужным как-то пояснить свой вопрос.        Симпатия к двоюродной сестре росла в геометрической прогрессии. И молодой человек это начинал сам понимать, что его смущало. Дочь покойной Хатидже казалась ангелом во плоти, чем-то невероятным и в один момент недостижимым. Она была самой красивой, самой умной, самой милой и самой-самой для Джихангира. Поэтому её хотелось как-то порадовать, раз уж ей понравилось изделие его сестры. Джихан была не такой, какой её видели мать и Михримах, хотя последняя тоже изменила своё мнение на какое-то время. Джихангир видел и слышал очень много, но он не шёл на поводу у матушки, этот Шехзаде умело составлял свои портреты о тех или иных людях. Так, например, он, наперекор мнению своей матери, очень тепло общался с Мустафой, любил его и всегда старался как-то оказать ему помощь, пусть и моральную. Точно так же было и с сестрой, которую Хасеки одно время была готова изжить из дворца, если не из столицы. Джихангир видел в этих людях своих родственников, тех, кто его мог поддержать и протянуть руку, а не сражаться за престол. Ответ заставляет молодого человека несколько расстроиться. Не столько удивило, что изделие изготовили сами, сколько огорчило то, что такого украшения уже не будет. Но отчаяние сменилось на нечто более позитивное и голубые глаза просияли, когда до разума кое-что дошло. — У тебя не осталось наброска на бумаге? — наверняка он не в голове держал картинку, а что-то перед глазами точно должно было быть, — Если да, то я хотел бы попросить у тебя его. Возможно, ювелир при дворце сделает нечто подобное. Мне бы очень хотелось порадовать одного человека. — Я посмотрю, что у меня есть, и дам Вам знать, Шехзаде, — набросками это было назвать сложно, и едва ли в них кто-то что-то поймет, потому что он зарисовывал лишь те части, в которых были сомнения, а основную идею Мерджан держал всегда в голове, потому что все, что он делал, имело какое-то значение, несло посыл и оно же и вдохновляло, но Джихангир ему был приятен, и поэтому особой проблемы пойти ему навстречу зять падишаха не видел.        За дверями, где собрались одни женщины, все было спокойно. Фатьма-султан, как вдова, была облачена в чёрное платье, но оно было действительно хорошо, будто намеренно подчёркивало то, что нужно подчеркнуть в этой женщине. Когда к ней зашёл повелитель, то, конечно, в женских глазах было достаточно скорби и боли, что те были красными. Весь дворец был в чёрном цвете, что не могло не отразиться на сестре султана, ибо именно этого она и добивалась. — Паша был уже не молод, — Фатьма произносит это с наигранным сожалением, когда к ней заявляется племянница, — Его смерть очень объяснима. — Вы правы. Она легко объяснима, — Джихан только успевает подавить усмешку, когда поднимает глаза на родственницу, — Вы не желали уезжать из столицы и сделали все возможное, чтобы остаться. Хюррем не упустит возможности донести повелителю, что смерть Вашего мужа не случайна. — Ничего подобного. Хюррем тут бессильна, — Фатьма с некоторым недовольством смотрит на племянницу, не очень одобряя такую тему для разговора, — Она ничего не сможет сказать, всем известно сколько всего съел покойный паша перед сном. И всё было сладким. И тут поспорить едва ли можно было. Весь дворец об этом знал, а Хасеки даже посмеялась, конечно, не прилюдно, а весьма тихо и мирно в своих покоях вместе с Сюмбюлем, но тем не менее. Смех был её искренним, но непродолжительными, ибо пришло осознание, что сестра мужа остаётся, а это означало лишь то, что на горизонте мельтешит ни одна стычка с Госпожой радости и веселья, которая неоднократно что-то выкинет. Отъезд родственницы облегчил бы жизнь Хасеки в том плане, что вряд ли кто-то мог помочь наложнице повелителя, за которой Хюррем могла наблюдать спокойно, предпринимая действия, когда ей угодно, делая всё свободно и без оглядки на кого-то. Теперь это было невозможно, потому что этим траурным утром Фатьма-султан велела все вещи Назенин перенести к себе. В её покоях места хватит точно всем, поэтому наложницу падишаха султанша взялась охранять лично, дабы с ней ничего не случилось.        Стоило женщинам появиться, как каждого из ожидающих разобрали в свои руки. Фатьма-султан исчезла вместе с Назенин, Мерджан тут же отправился за женой, а Джихангира сдуло ветром за Хуриджихан, которая направлялась куда-то в сторону сада или около того. Она была для него чем-то невероятным и он был готов идти за ней хоть куда, если ему позволят. А ему позволяли, что делало самого младшего Шехзаде самым счастливым на свете. — Как Фатьма-султан? Она отошла? — Джихангир поспевал за Хуриджихан, стараясь любоваться ею не так открыто, чтобы не смутить ни её, ни себя. — Да, ей стало легче. Назенин будет жить с ней, — девушка произносит это спокойно, но при этом как-то эта новость её не очень радовала и не печалила при этом. — А как же ты? Куда тебя денут? — Джихангир очень испугался, что Хуриджихан куда-то уедет, причём навсегда. Будто у неё свои планы, о которых он не знал и они унесут эту невероятную девушку от него. — Я? Никуда, — султанша слегка нахмурилась, а когда поняла, что имеют ввиду, то негромко рассмеялась, — Там же очень много комнат, мы все там поместимся. Там даже для тебя место бы нашли. И, наверное, Джихангир отдал бы все, чтобы не то что не жить, а просто раз побыть целый день около этой невообразимой Госпожи, которая сражала его наповал, как только появлялась в поле зрения.        Такой убийственной любви у Мерджана к жене не было. Хотя, он также любовался женщиной, на которой женился дважды, видел её привлекательность и красоту, он не терялся перед ней и осознавал всю важность этого человека в своей жизни. Джихангир мог растеряться перед своей возлюбленной, причём делал это с завидной частотой, он был влюблён, а не любил, влюблённость кружила голову и он не мог осознать важность Хуриджихан в своей жизни. Да и была ли она? Его зять всё это осознавал и принимал, возможно, это было из-за возраста, возможно, из-за личностных качеств или же из-за всего вместе. Мерджан четко осознавал и надобность жены, и свои слова по отношению к ней, и поступки, а едва ли всё это мог в себе укладывать Джихангир. Он был готов на всё, что только захочет Хуриджихан, а его зять был готов лишь на то, что будет безопасно для его семьи, потому что хотеть супруга могла всё, что угодно, порой её желания были уж очень специфичны и местами очень опасны, в первую очередь, для неё самой. Например, ярким примером, который их сопровождал уже довольно давно, было то, что разнились взгляды на дальнейшее количество детей, ибо дочь султана пищала о том, что ей нужны ещё дети, которыми она будет заниматься, а вот её муж имел иной взгляд, поэтому был категорически против, потому что он видел угрозу жизни своей жены, которая уперлась в одно и не желала ничего слышать. И хотя угрозу видел не только Мерджан, но и все лекари, закон этой султанше был совсем не писан. Именно поэтому пошли на крайние меры, которые, конечно же, не нравились, но они точно могли обезопасить физически. Эти же крайние меры губили морально. Мерджан это понял не то чтобы поздно, но для него это осознание было очень горьким. Когда они вернулись из главного дворца, то настроение Джихан очень резко изменилось, она не пошла наведываться к отцу, а поспешила домой. И уже дома он ощущал напряжение, которым было переполнено женское тело, которое он бережно обнимал, потому что она ожидала, что он вновь уйдёт, сославшись на дела или же кто-то появится в комнате и разрушит сложившуюся идиллию. Однако весь оставшийся день провели вместе, причём по-настоящему вместе, когда нет ни дел, ни забот, ни желания оставлять друг друга. Хоть он и покидал её, об этом сам же жалел, особенно сейчас. Взаимоотношения выстраивались у них весьма своеобразно. Но Мерджан был четко уверен в том, что он очень нуждается, как в человеке, так и в отношениях с эти самым человеком. Это было очень странно, что они во многом не сходились, во многом у них были абсолютно разные взгляды и мнения, но при всем этом их тянуло друг к другу. Можно было сказать, что это была какая-то магия или приворот, но тогда тянуло бы лишь одного из них, а данном чувстве и тяге к нему были подвержены оба. И это было больше хорошо, чем плохо, поскольку Мерджан просто не смог бы в себе уложить то, что в какой-то момент он перестанет быть нужным для своей жены, как и она абсолютно точно не переживёт того, что муж в ней перестанет нуждаться.        Поездка в Манису была самым ожидаемым событием и её очень желали. Добрались они довольно спокойно и без приключений, что не могло не радовать, и так же спокойно обосновались там, где и собирались. И если исключить то, что уехали они на день позже, чем было в планах, все остальное получалось точно по расписанию, без каких-либо неожиданностей или неприятностей. Даже Мелике вела себя очень спокойно, то глазея по сторонам, то просто завладевая вниманием родителей или брата и сестры. Трудовой день прошел очень гладко, и удалось сделать все то, что не получилось за весь прошлый приезд, хотя еще оставалось не мало того, что здесь предстояло сделать прежде, чем вернуться, но изначальный темп определенно радовал. Дорога вышла вполне сносной и дети усталости не испытывали. Ожидали все, конечно, худшего, а все вышло совсем неплохо. Мелике оценила их небольшое путешествие, периодически засыпая то на руках у кого-то из родителей, то где-то между братом и сестрой. Их точка остановки была вполне себе неплохой. По некоторым источникам, то место, где они остановились, было построено по приказу покойной Валиде, которая очень скучала по своей семье и Крыму, поэтому построила небольшой дворец, куда частенько наведывались её сестры, братья, племянники и иные родственники. В Манисе, куда Хафса-султан прибыла со своим сыном, у неё было больше свободы, чем рядом с мужем, поэтому она с огромной радостью принимала родственников, а те были такими частыми гостями, что для них отвели отдельный дом недалеко от главного дворца. Тут было все, что нужно и не было тех, кто не нужен. Дети оценили и небольшой сад, и свои комнаты, и много чего ещё, поэтому на гостей никто не был настроен, всем хотелось побыть в новых стенах, которые очень нравились. То, что об их приезде в какой-то момент донесут Селиму, было вполне ожидаемо, но вот приглашения в гости, да ещё и такого настойчивого, как-то никто не ожидал. В планах был тихий ужин в кругу семьи, но никак не поездка во дворец Манисы. Поэтому ехали без особого энтузиазма. Мерджан в принципе не любил светские рауты, да и дети были настроены на домашний тёплый ужин, а не на гости, где полагалось вести себя соответствующе, а ещё красиво выглядеть и не пачкаться, что для Ханым было не такой простой задачей. И все же приглашение они приняли, потому что отказ был бы не то, что не вежливым, но порождал бы ненужное напряжение с обеих сторон, и более пристальное внимание, а Мерджану все же хотелось закончить работу здесь спокойно и без происшествий. Не возражала против похода в гости только Мелике, которая спокойно сидела на руках у отца и крутила головой, с некоторым превосходством глядя на остальных. Но сам Мерджан точно так же, как и дети, как и Джихан, что удивительно, не хотел куда-либо идти. Причём даже в большей степени, чем обычно. Последние дни у него с женой взаимоотношения стали вновь привычными, доверительными, и он намеревался и этот вечер провести рядом с ней, а вовсе не на ужине с тем наследником, который не был приятной компанией, вынужденно отстранённо. — Это визит вежливости, мы сходим, поприветствуем вашего дядю и вернёмся к себе. Несколько часов придется потерпеть, а потом все будет, как и обычно, — по крайней мере он очень на это надеялся, что не произойдет чего-то такого, что изменит их планы или испортит настроение. — А какой ещё дядя? У нас только Мустафа есть, разве Селим нам дядя? — Ханым недовольно поморщилась, складывая руки на груди. Сейчас она очень напоминала свою мать, которая отстаивала только одного старшего брата, отрешая и себя, и семью от остальных родственников. — Наверное, он нам не родной дядя, а какой-то другой, — Мурад поддержал сестру, но постарался быть менее категоричным. Ему тоже не хотелось никуда идти, но выбора не было. В этой ситуации старшие дети могли завидовать младшей сестре, которую нарядили так, что она переливалась в своём платье и сияла. Ей это очень нравилось и она всем была довольна. — Родной или не родной, а мы в его санджаке, немного побудем в гостях и уедем, — родительница появилась очень внезапно, но ей были рады, потому что чем быстрее они уедут, тем быстрее приедут. Джихан прекрасно понимала Селима, причём она даже поощряла его желание показаться радушным и гостеприимным, однако её жутко бесила его фаворитка, поэтому желание исчезало моментально куда-либо ехать. — Такой же, как Джихангир, — Мустафа, конечно, был любимым дядей, потому что это был любимый брат их матери, и в доме к Шехзаде действительно все относились с теплом, и Мерджан в этом плане был исключением. Но номинально у детей были и другие дяди, и тот же Джихангир, хоть и был у них не таким уж и частым гостем, все же тоже встречался тепло, и дети его знали. Хотя Баязид и Селим у них действительно никогда не бывали, и о них могли лишь только слышать, да и то крайне редко, потому что эти дети Хюррем к их семье никакого отношения не имели и дела их сводили крайне редко.        С тех самых пор, как Нурбану вернули из темницы, то не было и дня, чтобы она не мелькала рядом с Шехзаде. Селим был очень ею увлечён, что, конечно же, не могло не действовать на нервы всему гарему. Бывшая фаворитка, которая так и не смогла забеременеть, рвала и метала. И Дильшах можно было понять, ведь она была столько времени любимицей сына Хюррем, а тут за считанные дни какая-то венецианская девка отобрала всё и сразу. Дильшах растили словно цветок для букета в подарок, она была не просто наложницей, а той, которую воспитывали специально для Шехзаде и она это понимала. Она была родом из Боснии и некогда носила имя Рабия, что дословно переводится, как подснежник. Имя подходило ей, ведь Дильшах была весьма белокожая, со светлыми прядями волос и серыми глазами. Внешность у неё была очень даже приятная, поскольку черты лица у девушки правильные, щёки румяные, нос ровный, ресницы длинные и пушистые. Она была хороша не только лицом, но и фигурой, рост у наложницы был не выше и не ниже, чем полагалось, однако среди сверстниц она довольно долго была самой высокой, чем и зацепила Селима при первой встрече. На фоне низкорослой Михримах она вообще смотрелась особенно хорошо. Девушка была весьма статной, плавно двигалась и имела чувство вкуса. Однако господь не наградил её разумом, поэтому в черепной коробке свистел ветер. Приятные голос, милое личико, но Дильшах была глупой. Поэтому Хюррем-султан очень переживала, что эта девчонка так и останется около её сына, который пристрастился к вину и похоти. Дильшах-хатун была воспитана в традициях патриархата, где мужчина, а в её случае Селим, прав во всём и чтобы он ни делал — он прав. Поэтому боснийка очень спокойно относилась к тому, что Шехзаде может позвать какую-то наложницу, ведь ему это позволено, но, как правило, она оставалась номером один довольно долго и соперниц у неё не было. Как-то влиять на Селима, чтобы тот перестал пить, она не не думала, потому что она не смеет осуждать и обсуждать волю своего Шехзаде, да и с вином тот был очень сговорчив и им можно было вертеть как угодно. Селим ничего не жалел для наложниц, в частности для тех, кто бывал у него в спальне часто, гарем у него был всегда на первом месте, однако всё круто изменилось с появлением рабыни из Венеции. Причём не только в гареме Манисы. На этот раз Селим встречал гостей из столицы совместно с Нурбану, которая стояла вся довольная, с прилично круглым животом. Она все ещё была худощава, беременность не принесла ей лишних килограмм, которые бы пошли на пользу костлявой наложнице. Встретили их весьма тепло, впрочем, тепло было напускаемым, как считала Джихан, дабы рассказывая повелителю о поездке, и зять, и дочь сказали о том какой Селим хороший хозяин. — А почему у неё такой живот? — Ханым очень тихо задаёт вопрос Ханне, когда они идут в нужное помещение, где их ждал стол. Селим в очередной раз пытался произвести хорошее впечатление, на что Джихан лишь слабо улыбалась, мысленно качая головой. — Она как будто арбуз проглотила, — Мурад это произносит очень тихо и как между прочим, как очень часто делал. Но Нурбану именно так и выглядела, хоть и говорили, что беременность красит женщину, данную особу даже это не красило. Причём не сказать что совсем, но всё-таки что-то не так было с этой венецианской девчонкой.        Селим был ознакомлен с тем, что на этот раз будут с детьми, поэтому очень надеялся, что на столе будет что-то, что любят дети. Ему хотелось, чтобы данный ужин прошёл намного лучше, чем в прошлый приезд. Он с интересом наблюдал за племянниками, которых он видел, по правде говоря, впервые. За стол гости уселись не в том порядке, что и дома, с тем изменением, что Мелике сидела на руках у отца, а Ханым и Мурад между родителями. Обычно дети сидели более самостоятельно, но тут от них этого не требовали. Стол был весьма неплохим, хозяин данного дома знатно потратился и Джихан не могла этого не отметить, придирчиво оглядывая тарелки. В какой-то момент в комнату зашла служанка и по разные стороны стола поставили по графину с оранжевой жидкостью. — Я наслышан, что дети любят апельсиновый сок, — Селим слабо улыбается, наблюдая за тем, как оживились племянницы. Мурад, из соображений приличия никак это не прокомментировал, хоть он и любил другой сок, решил, что лучше будет промолчать. Он переводит взгляд со стола на отца и понимает, что все сделал правильно, ибо родитель ему еле заметно кивнул, в знак того, что лучше промолчать и не огорчать хозяина дворца, тот ведь очень старался. До этого Селиму не доводилось видеть своих племянников с этой стороны родства. Он постоянно видел дочь Михримах, а этих детей мог наблюдать впервые. И он мог смело заявить, что это были невероятно милые дети, которые взывали улыбку. Селим с родителей переключился на наследников и сам что-то накладывал в их тарелки, докладывал и старался им угодить, ведь это дети и очень хотелось, чтобы они были всем довольны. — Как это мило с твоей стороны, — Джихан не могла не съязвить, Селим это оценил и слабо усмехнулся, — Скорое пополнение так влияет? — Скорее присутствие таких очаровательных племянников, — сын Хюррем говорил это искренне, наблюдая идиллию между родственниками. Ему было приятно наблюдать за тем, что внутри этой семьи все так спокойно (пусть и на первый взгляд), дети понимали все с одного взгляда и вели себя надлежащим образом. В какой-то момент они совсем притихли, хотя соблюдали принятый этикет безукоризненно, сначала они приветствовали Шехзаде и его фаворитку, как положено это делать, потом уселись за стол и даже за столом не было громких разговоров или баловства. Конечно, сели они не так, как дома и говорили только, когда их о чем-то спрашивали, отвечая со всей подобающей учтивостью. Главу санджака это очень умиляло и он наблюдал за всеми тремя, искренне улыбаясь детворе. Взрослые вели свои беседы, поэтому в них не лезли, а аккуратно ели все то, что им накладывали. — А Ханым ведь родилась ещё до того, как вы поженились? — вопрос Нурбану сбивал с толку не столько потому, что было удивительным, что она навела об этой семье справки, сколько просто родители давно уже забыли о том, что Ханым у них появилась действительно после своего рождения, которое было ранее, чем свадьба, пусть и с небольшим промежутком. — Что за глупости? — голос неожиданно подал Мурад, при том говорил он абсолютно ровно, не повышая голоса, однако на Нурбану смотрел, как на редкостную глупышку и явно эту глупость осуждал, — Мама вообще-то дочь правящего султана, а не наложница, а у Госпожей рождаются дети после свадьбы, а не наоборот, как у вас. Никто толком и не успел среагировать на вопрос, поскольку тут же все внимание отошло к Мураду. А тот очень удивил своим высказыванием и даже порадовал такой находчивостью. — Какой начитанный молодой человек, — Селим был приятно удивлён такой сообразительностью маленького племянника. Он пропустил мимо ушей то, что это прозвучало в адрес его фаворитки, что это могло задеть её, — В его годы я понятия не имел кто такие наложницы. — Зато сейчас едва ли мыслишь себя без них, — мать сие детского сада отозвалась весьма радушно, бросая ядовитую улыбку на наложницу, которая ожидала, что её защитят от такой выходки. Но Селим был поглощён племянником, настолько Мурад произвёл на него впечатление и тот был рад ещё послушать ребёнка. — Ханым не могла родиться до того, как мы поженились. Родилась в тот же год, когда состоялась свадьба, — Джихан отвечает весьма спокойно, благо у неё было немного времени, чтобы создать гармоничный ответ, который она бросила Нурбану. И та ничего не ответила, но взгляд на сестре своего любимого всё-таки задержала, выражая своё недовольство только так. — А мы с Мурадом были на свадьбе у мамы с папой, — Ханым тут же вспомнила то событие и принялась про него рассказывать. Таким образом Нурбану узнала, что данная пара несколько раз женилась и Джихан могла бы смело сказать, что у неё было три, семь, а то и десять свадеб и в это можно было поверить. Негатив, вроде как, сошёл, но Джихан запомнила эту выходку и просто так это не хотела оставлять, однако напакостить нужно было масштабнее, чем просто испортить настроение. Мурад умилял не только своего дядю, но и отца, поскольку улыбки даже Мерджан не смог сдержать. У них был разговор на подобную тему буквально на днях, на свадьбе Фатьмы-султан. Тогда Мурад спрашивал о том, почему мама и сёстры не с ними, о гареме, о наложницах и очень много о чем, что ему было не знакомо. И когда разговор среди пашей ненароком зашёл о том, что если наложница повелителя родит ему Шехзаде, то, как знать, может быть, она станет и его женой, все же в такое время это будет настоящий подарок султану. И Мурад, конечно этим заинтересовался, засыпая родителя вопросами и уточняя, что мама тоже стала ему женой после того, как у них родилась Ханым. И теперь ребенок почти слово в слово повторил то, что сказал Мерджан о том, что Джихан — Госпожа, а не наложница, и традиции соблюдаются иначе, а не наоборот, как иногда бывает с фаворитками, да и то не с каждой. — Я ещё не умею читать, я только начал учиться, — Мурад не имел привычки лгать и вводить в заблуждение, поэтому и тут признает то, что ему приписали не его, как ему казалось, заслуги, — Но пишу я почти без клякс, правда пока не все и медленно. Мурада аккуратно поглаживают по голове, зачёсывая волосы на одну сторону и он слабо улыбается родительнице, будучи уверенным, что всё сказал правильно. Однако он тут же спешно добавляет: — Это была не просто свадьба, у них был повторный никях, — сестру Мурад поправляет, потому что про это ему тоже объяснили, что это не просто торжество, это особая клятва любви и верности, и он это отмечал особенно, потому что был не просто рад, как Ханым, но он скорее испытывал гордость за то, что между родителями такая вот священная связь. Селим наблюдал за всем с очень живым интересом. Маленький племянник его очень тронул и он был готов вообще уйти с ним куда-то, чтобы просто поговорить, настолько мальчишка запал в душу и был просто невероятным, так по-взрослому рассуждая и озвучивая очень осмысленно. — Какая разница, у мамы было очень красивое платье! — Ханым отмахнулась от слов брата и внимание своего рыжего дядьки перетащила на себя. И тот с не меньшим интересом смотрел и на это белокурое существо, которое тараторило без умолку. — Никях — это священный обед, который любящие дают друг другу перед аллахом, а свадьба — это просто праздник, — сестру Мурад просвещает, потому что, ну, она то должна понимать разницу. Во-первых, потому что отношения родителей тоже считала очень особенными, и, как ему казалось, это принципиальное отличие и в ней должно было вызывать гордость. А во-вторых, она же всё-таки тоже Госпожа, хоть и маленькая, и не может показать себя невеждой, особенно при гостях, поэтому сестру он спешит оправдать перед их родственником: — А Ханым учит несколько языков и очень много знает о разных животных и умеет их рисовать даже, но она девочка, поэтому говорит не о серьезных вещах, а о платьях.        Все это было замечательно: разговоры, обсуждения и милые улыбки. Но ровно до тех пор пока на руках отца не рассвирепел третий ребёнок. Мелике очень явно ощущала дефицит внимания, поэтому подала голос, прежде чем дотянулась до стола и с него что-то снесла, дабы привлечь внимание. И этот ребёнок тоже вызывает улыбку на лице хозяина данного дворца, в то время как его фаворитка сидела мрачнее тучи. Младшую дочь приходится успокаивать до того, как она поднимет громкий крик, уверяя её, что о ней никто не забыл, но из-за стола приходится все же встать, чтобы вместе с ней пройтись по комнате, но, когда она продолжает противиться, Мерджан опускает ребенка на пол, и Мелике тут же успокаивается. Она держит родителя за ногу, хотя вполне уже уверенно стояла и самостоятельно, но так ей нравилось больше, и она выбирала, что ей интереснее, и куда направиться, чтобы внимание перешло к тому, какая она замечательная и самостоятельная. А она у них была и правда замечательная, заметно отличаясь от своих старших родственников. От своего родителя далеко не отходили, бродили с ним за руку, заглядываясь на то, что блестело. Мелике точно отличалась от остальных детей тем, что если её и тянуло на что-то блестящее или яркое, то брать сразу данную вещь она не спешила, а хватала вещь только в том случае, если она была действительно дорогой. — Мелике у нас больше папин ребёнок, — причём это было без шуток и это принимали все, но особую радость это вызывало у самой Мелике. Со стороны Ханым или Мурада не было ревности, которую могли бы выражать дети, когда видели, что один из родителей проводит больше времени с их младшей сестрой. Как-то так было заведено, что именно самый младший ребёнок больше тяготел к отцу и все это воспринимали очень спокойно, зная, что и папа, и мама любят всех одинаково. — Джихангир поучаствовал в наречении? — Селим слабо усмехается, когда с племянницы взгляд переводит на сестру. Он очень плохо знал Джихан, но сейчас мог с уверенностью сказать, что она была похожа на Михримах своим поведением и разница у них только внешне, а так, Джихан-султан такая же язва, что и его родная старшая сестра. — С какой-то стороны, — султанша кивает, поскольку помнила о том, что Джихангир очень хотел племянницу и что ему очень нравилось имя Мелике. Впрочем, оно подходило дочери и выбор имени был оправдан. — Она у нас Гевхерхан Мелике, но мы зовём её просто Мелике, — Мурад очень хорошо запомнил тот день, когда родилась сестра, ибо тогда разбились его мечты о брате и тогда он серьёзно заболел. — Но ей очень нравится, когда её зовут Мелике-султан, — Ханым этим поделилась как бы между прочим. Мелике охотно побродила по комнате, посмотрела все, что её интересовало, а после вновь забралась на руки, когда ей прилетало несколько комплиментов касательно платья. На какое-то время Мерджан выходит с дочерью на улицу, чтобы через время вернуться. Эта прогулка не должна была быть долгой, но успокоила бы дочь лучше, чем просто внимание, и скорее всего по пути в их временный дом она уже просто будет спать на руках. И в общем-то так оно и было, но ребенок заснул ещё быстрее, чем ожидалось, очевиднее всего, на ней сказались и переезд, и сборы в гости и само мероприятие. Она с любопытством глазела на цветы, на обстановку вокруг, а потом как-то незаметно для себя уснула и уже обратно глава семейства возвращался с Мелике, спящей на руках, оттого шаги его были особенно аккуратными и тихими. И на одном из поворотов он буквально замирает, невольно прислушиваясь к голосам в относительной дали. — Это я была любимицей Шехзаде! Это я должна быть в той комнате с гостями, а не она! Как ей вообще удалось пробраться в его постель?! Он на нее даже не смотрел, Шехзаде нравятся совсем другие женщины! — негодовавшую пухленькую (в сравнении с костлявой Нурбану) девушку он как-то видел, но значения ей не придал, а сейчас это могло бы быть любопытно Джихан. Поэтому, задержавшись ненадолго, Мерджан все же продолжил свой путь, возвращаясь в комнату, где их принимали. — Мелике уснула быстрее, чем предполагалось. Думаю, нам пора возвращаться, — им и вправду стоило ехать обратно, потому что вообще-то и старших детей скоро нужно будет укладывать в постели. Ужин проходил неплохо, но Джихан было мало одного такого вечера, ей нужно было непременно ещё тут появиться. И к некоторому удивлению, но звучит приглашение наведаться в этот дом в любое время, ведь глава семьи будет занят своими делами, в таких очаровательных гостей тут очень ждут, да и сестра не заскучает в данном месте. — Непременно появимся тут ещё, — Нурбану этого порыва гостеприимства не оценила и выглядела недовольной, но ничего не говорила, наблюдая, как семейство младшей дочери падишаха покидает дворец.        Хозяина благодарят за приём, дети поочерёдно прощаются, однако Селим спешит проводить до порога и ещё приставляет дополнительную охрану. — Неужели твой санджак не безопасен? — Джихан не упустила возможности поддеть брата, который тут же смутился, но поспешил перевести все в шутку. — С такими сокровищами, как ваши дети, переживаю, что не так уж безопасен, — скорее он сделал этот жест по привычке, ибо всегда брал дополнительную охрану, всегда переживал, а все из-за того случая на рынке. Но не скажет же он об этом. Когда гости исчезают, то глава санджака заметно расслабляется. Он разворачивается и направляется к себе более вальяжно. И на удивление в своих покоях застаёт Нурбану. Селим планировал выпить бокал вина, который его должен был расслабить, и наконец-то улечься спать. Этот вечер его вымотал, поскольку он должен был держаться подобающе и показать себя с лучшей стороны. Селим такие игры не любил, но вынужден был сидеть на приеме гостей так, будто напротив сидит отец. Хотя, частичка отца тут была и выражена она в глазах сестры. Многие считали, что Михримах — это отражение отца, а не их матери, но Селим был уверен, что именно Джихан — это отец во всем его живом проявлении. И именно в её присутствии он старался быть учтивым и милым, ведь Михримах-султан прикроет своего брата, по доброте душевной, а Джихан вряд ли на такой шаг пойдёт, ведь Селим не Мустафа. — Что ты тут делаешь? — он задаёт вопрос без задней мысли, когда встречается взглядом со своей наложницей, которую должны были проводить в её покои. Он ей их выделил, лишь бы девушке ничего не угрожало и никто не мешал, но та все равно лезла к наследнику, нарушая личные границы, — Гости уехали, время позднее. Пора спать, Нурбану. — Спать? Сможешь ли ты спокойно заснуть, после всего, что было? — она произнесла все это с такой обидой, будто Селим её не позвал на этот ужин. Наложница выглядела очень расстроенной, но к этому ещё шла щепотка негодования. — Ты о чем? — рыжеволосый искренне не понимал о том, что было. Этот вопрос заставил наложницу буквально вспыхнуть, ведь для неё этот ужин был очень неприятным. — О чем?! Считаешь, что все в порядке?! Меня за столом унизил твой племянник! А ты его поддержал! — пока девушка поднимала клубы пыли своими громкими речами, Селим медленно раздевался, не планируя менять свой настрой на этот вечер. Поэтому не слова девушки слабо усмехнулся. — Мурад ребёнок. Ты злишься напрасно, Нурбану, — Селим не видел ничего дурного из того, что сказал Мурад. Этот мальчишка ему очень понравился, он очень спокойно обо всем рассуждал и говорил на весьма серьёзные вещи, в том числе, серьёзные для своего юного возраста. — Какой-то мальчишка оскорбил меня за столом! При всех! Я мать твоего ребёнка! — венецианку разозлило все это не шуточно и она в гневе была готова лопнуть на месте, настолько у неё негодование было сильным. Однако слова обернулись для неё же не лучшим образом. — Следи за тем, что говоришь! — Шехзаде знатно взъелись, оборачиваясь очень резко, — Это не какой-то мальчишка, а внук повелителя! У него есть статус в иерархии! Запомни это, Нурбану! И то, что ты мать моего ребёнка ничего не меняет, ты привезена рабыней, а не свободной женщиной, не забывайся! Слова тут же вонзились в наложницу острым ножом, заставляя её замолчать и опешить. Она не ожидала, что её так отчитают. И эти слова сильно въелись в неё. Она стояла посреди комнаты совсем растерянная, будто её водой окатили. И из покоев своего ненаглядного она уходит в расстроенных чувствах, успевая на прощание хлопнуть дверью. Ей было ужасно неприятно и она очень ждала, что Селим поддержит её, защитит, в конце концов, извинится хотя бы сейчас, но ничего подобного, он лишь напомнил ей о том, кто она такая и со спокойной душой улёгся спать.        Спокойный сон будто навсегда покинул Мустафу. С момента казни Али-аги не было ни дня, чтобы Мустафа не думал о том, что он пережил в последнее время. Ему не позволили уехать, оставляя в столице до момента, пока не объявят нового главу корпуса. И это ожидание, хоть и было не долгим, но оно давило и истощало. Мысли о том, что было смешивались с теми, которые отвечали за то, что будет, а ещё он очень переживал за жену, которая все еще была рядом с ним и не соглашалась уезжать. О её положении никто не знал, что было очень даже хорошо, но Мустафа переживал, что Дерьи могут навредить. А это могло привести к очень трагичным последствиям, которые точно убьют Дерью и однозначно в край разобьют Мустафу. Поэтому всеми силами он пытался отвести её в сторону от интриг, которые словно девятый круг ада, закручивали всех и всё, кто попадался на своём пути. Общение с Фатьмой-султан сейчас было совсем не к месту, однако кроме как с ней, Дерья ни с кем связь не поддерживала, ибо больше не с кем. И Мустафа ужасно нервничал и дёргался, когда оставлял жену одну, зная, что та отправится к их родственнице. Тревогу вызывало не столько их общение, сколько то, что Хюррем-султан не сможет смириться с тем, что сестра султана осталась в столице. Смерть Мустафы-паши можно было считать самым настоящим объявлением войны. Поэтому Шехзаде переживал лишь за то, что Хасеки начнёт ослаблять Фатьму с помощью того, что уберёт её окружение и первым, кто выступит будет точно Дерья, которая любви к султанше не питала. — Хуриджихан и Джихангир так замечательно общаются! У них очень милая дружба, которая Шехзаде на пользу, — Фатьма говорила так воодушевлённо, отойдя от своего горя, которое мало кто за горе принимал, — Джихангиру тут ужасно одиноко и скучно, кое-как вырвался к Баязиду. — И Хуриджихан поехала с ним? — Дерья имела очень нейтральные отношения с двоюродной сестрой, хотя в свои первые приезды в столицу, она частенько была за няньку для детей Хатидже-султан. — Конечно! Чего ей сидеть около меня? Пусть посмотрит, как живет её брат, да и чего ей чахнуть в четырёх стенах, она молодая, на одном месте сидеть не должна, я в её годы старалась везде успеть! — женщина лучезарно улыбается, припоминая себя в возрасте Хуриджихан. Однако то, что сын Хюррем и дочь Хатидже уехали вместе несколько напрягло Дерью. — Хюррем наверняка этому пыталась помешать, — в этом не было никаких сомнений, но Дерью интересовало другое. — Ещё как. Но она не учла главного. Эту поездку очень просил Джихангир, а не Хуриджихан. Он спросил разрешение матери, но та отказала. И он пошёл к повелителю. И уже повелитель, как примерный отец, не смог ответить сыну отказом, — султанша победно вскидывает голову, вновь озаряя всё вокруг своей улыбкой, — Хюррем не учла того, что Джихангир правда пойдёт к отцу. А ещё Хасеки не учитывала того, что Джихангир, привязанный к ней, в буквально смысле этого слова, никогда и ничего не просил у своих родителей. Повелитель был искренне рад, что его младший сын решил поехать к брату, ведь так важно было то, чтобы братья общалась между собой, однако Джихангиру было труднее остальных, ведь он, в силу своей болезни, мог иной раз с постели не сходить, настолько боли бывали сильными. Поэтому получить согласия отца — это было самое легкое испытание в жизни Шехзаде, который на радостях повёз свою двоюродную сестру к своему родному брату. Он воспринял все это как что-то совсем обыденное, будто они всегда так катались.        Джихангир ехал в Кютахью окрылённым прекрасными чувствами, думая, что там станет ещё более счастливым. Он и мыслить не мог, что когда-то судьба так улыбнётся ему. Он впервые оторвался от дома, от матери и её надзора, уезжая к брату вместе с девушкой, которая ему очень нравилась. Хуриджихан-султан на пару лет была старше самого Джихангира, возможно, именно поэтому она воспринимала его исключительно, как младшего брата. Они не очень общались в детстве, когда были живы родители двоюродной сестры, но маленькая Хуриджихан очень хорошо помнила не менее маленького Шехзаде, который и закрепился в её разуме, как младший брат. Огромную роль играло и то, что её собственный брат, который был рождён на минуту раньше, чем она сама, её брат-близнец, с которым она была всё время вместе, больше не являлся частью её жизни. С Османом они были близки, впрочем, как и все близнецы между собой, всё время вместе и рядом, а теперь его не было. И это несло свои последствия, поскольку покидая дом Бейхан-султан, Хуриджихан теряла не только брата, но и часть своей души, поскольку они были связаны друг с другом ещё до рождения. И ей было очень тяжело, особенно в Топкапы, где беспощадно убили её отца, где страдала её мама, где было очень много недругов её семьи и куда её вновь привезли. Стены тут не были родными, а дом, в котором родились и прожили был уже приурочен другой семье. Но Хуриджихан была даже рада, что дворец остался за двоюродной сестрой, которую покойная мать любила больше, чем родных детей, как иной раз казалось. — Когда нас увезли к Бейхан-султан, то Осман был очень опечален, — она не охотно делилась теми событиями, поскольку они насквозь были пропитаны горечью и трауром. — А ты? — Джихангир в дороге был занят рассказами своей великолепной сестры, внимательно слушая всё то, о чём ему говорили. Для него любой её рассказ был важен и интересен, а тут такие откровения, которые ни одной живой душе не открывали. — Я была зла. Зла на этот мир, на ту несправедливость, которая была, — она очень порывисто выдохнула, отворачивая голову к окну, — Наш дом, наш дворец был больше не нашим. В нём поселилась Шах-султан, а мы уезжали непоянтно куда. Знаешь, когда Хюррем-султан говорила о том, что с приездом этой Госпожи всё перевернулось с ног на голову, ей мало кто верил. А ведь это правда. Стоило ей приехать и отца казнили, мама потеряла сон и рассудок, мы… оказались никому не нужными. В ней сидела обида, но не столько на Шах-султан, сколько на повелителя. Он ведь гарант справедливости и он эту справедливость не допустил по отношению к её семье. И Джихангир в женских словах уловил те же ноты, что и ловил в словах старших сестёр. — Её никто не любит во дворце, — он слабо усмехается, вспоминая как отношение к данной женщине менялось у всех, по мере того, как её узнавали лучше. — А за что её любить? Она никого не любит и ей платят этим в ответ. Она заслужила всё то, что с ней произошло, — от милой и нежной Хуриджихан это звучало очень резко, однако Джихангир её мнение даже поддерживал. Родственнице всё вернулось бумерангом, причём дважды. Её никто не ждал и не звал в столицу, она уединённо жила в Алжире, с мужчиной, который на неё даже не смотрел. Если Лютфи-паша пытался как-то подступиться к своей супруге, он её даже любил, считал красавицей, возвышал в своей душе, то брат Хайреддина-паши на неё не смотрел и не пытался этого сделать. Она была ему совсем не интересна, а её выходки, которые удавалось проворачивать с бывшем мужем тут не работали, ибо Арудж-паша был тоже знатного рода и за ним стоял повелитель. Он не позволял с собой обращаться так, будто он какой-то раб, по крайней мере женщине, которую ему навязали в жёны.        Приезд брата был некоторой неожиданностью, ибо Баязид не надеялся, что Джихангир приедет. И тот явился, да ещё и не один. Встреча с Хуриджихан-султан для него было, как что-то невероятное, как глоток свежего воздуха. Он постоянно думал о ней, писал письма, но ответа на них не было. У Баязида была прекрасная жена, которая родила ему наследников, добрейшей души человек, который верно ждал своего Шехзаде, она всегда поддерживала и была верна ему по гроб. Рана-султан очень заботилась о том, чтобы гость расположился в самой лучшей комнате, со всеми удобствами, поскольку знала об особенностях Джихангира и желала, чтобы тот провёл время в их санджаке с комфортом. Но она и подумать не могла, что прибывшая родственница будет той, которая похитила покой её ненаглядного и отняла сердце из её рук. После возвращения Шехзаде из столицы, он стал проводить с матерью своих детей меньше времени, чем раньше. Кроткая и спокойная наложница не решалась узнавать в чём дело, скидывая на дела государства. Она понимала, как сильно бьёт решение повелителя по вспыльчивому Баязиду, который всё время конкурировал со своим старшим братом. И все, что ей оставалось — это создавать уют в их дворце, заниматься детьми и ждать, когда Баязид позовёт её к себе. А тот с этим не спешил. Он охладел к супруге, но требовать чего-то девушка не могла в силу своего характера. — Шехзаде велел готовить эти покои? — султанша проходит вдоль коридора, как замечет, что готовят одну из комнат, которую обычно держали под замком и никого сюда не заселяли, если гости наведывались, ибо эти лучшие покои хранили для матери. — Да, от него поступило распоряжение, — Элиф-калфа, которая служила во дворце уже очень давно выглядела очень недовольной, ибо не любила, когда готовить приходилось что-то в спешке, а не заранее, — Прибыла Хуриджихан-султан. Рана кивает, хоть и не совсем мыслила кто это. Она знала очень хорошо Михримах-султан и несколько раз ее видела лично, восхищаясь красотой и умом этой Госпожи. Так же она была наслышана о Джихан-султан, которую она ни разу не видела, но была о ней наслышана. Хуриджихан-султан была упомянута Баязидом, но он не говорил кем она им приходится, однако раз та прибыла с Джихангиром, значит, это очень близкая Госпожа для братьев. Рана даже не догадывалась насколько эта девушка будет близкой для её возлюбленного, поэтому она лишь слабо улыбнулась и отправилась к детям. Пожалуй, только в них она и могла забыться, отметая все свои переживания и горести.        Охоту пришлось отложить, ведь приехали гости из Стамбула. Поэтому с прибывшими родственниками решили прогуляться вокруг дворца, всё-таки тут тоже было на что посмотреть, пока они шли до входа. Лала-паша и Джихангир шли впереди, приближённый делился последними новостями, которые были в санджаке, а Шехзаде внимательно его слушал. — Когда Вы не ответили на мое письмо, я подумала, что Вы забыли обо мне, — Хуриджихан произносит это очень спокойно, слабо улыбаясь. Она не показывала своих истинных чувств, хоть девушка и не была обижена, но то что ей не ответили всё-таки несколько коробило внутри, поскольку письмо писалось после её спонтанного поцелуя на рынке и она очень боялась, что этим отпугнула Шехзаде. — Что за письмо? Я никакого письма не получал, — молодой человек очень удивился, когда ему сказали про письмо, тем более, что он не так давно разбирал письма и там ничего подобного не было, — Кроме того… я первым отправил тебе письмо. — Если бы я получила Ваше письмо, то ответила незамедлительно, — дочь Хатидже привычно одаривает его своей улыбкой, обращая взгляд вперёд. И Баязид тоже смотрит прямо, упираясь в затылок Лала-паши. Только он мог объяснить такое странное стечение обстоятельств, если не явление. Вообще с приближённым были весьма хорошие отношения. Лала Мустафа-паша был отправлен в санджак совместно с сыном по приказу Хюррем-султан. Он был верным сторонником Хасеки, поэтому принял её предложение очень охотно, а она уже смогла обеспечить переезд паши к сыну, устраняя тех, кто ей был не близок по духу, но кто метил в наставники. Поэтому паша справлялся со своими обязанностями, оберегая вспыльчивого наследника от неверных действий и резких слов. Паша умело подстраивался под ситуации, старался сглаживать углы и сделать все так, чтобы огласке многие вещи не были преданы, но чтобы урок из них вынесли. Поэтому письма с обеих сторон он бросил в огонь, понимая, что это нужно пресечь на корню. И это удалось, если бы Джихангир не привёз Хуриджихан. Такого приближённый Баязида никак не ожидал и очень надеялся, что гости ненадолго задержатся.        Пока прибывшие оправлялись после дороги, немного устав от небольшой прогулки, Шехзаде тут же решил узнать о письмах, которые очень взбудоражили его. Их точно кто-то не отправил, намеренно это делая. С учётом того, что все письма шли именно через этого человека, то требовать стали с него. — В чем дело, Лала? Письма, которые присланные мне, до меня не доходят. И письма, которые пишу я, не доходят до адресата, — молодой человек принялся расхаживать из стороны в сторону, озвучивая своё негодование, пока что без ярких эмоций. — Шехзаде, — мужчина поджал губы, обращаясь к Баязиду, но тут же собрался с мыслями, разгоняя неловкую тишину, и продолжил, — Я не буду Вас обманывать. Но в произошедшем я виноват. Я препятствовал вашей переписке. Лала слегка склоняет голову, понимая свою вину, но ведь все это было во благо. Баязид выслушивает его и мысленно считает до трёх. Все говорило о том, что Шехзаде в гневе: он слегка побелел, глаза у него сверкали очень не по-доброму, в ноздри раздулись, втягивая воздух. — Как ты посмел?! — он выпаливает это очень громко, голос срывается на что-то около крика, с подтоном рыка. И Лала склоняете голову ниже, отводя взгляд куда-то в сторону. Ему было ясно негодование наследника, тот вообще не выносил, когда шло вразрез его интересам, правилам и взглядам. И Лала знал это лучше остальных, ибо проводил с сыном Хюррем все своё время и знал его характер, как свои пять пальцев. — Как… как ты смог пойти на такое? — Баязид произносит это уже спокойнее, хотя голос всё-таки ломался от негодования и возмущения. — Ради Вашего же блага Шехзаде, — Лала тут же спешит оправдаться, хотя тут кто угодно бы возмутился столь тёплым отношениям, зная о том, сколько всего было из-за вражды старших родственников, — Подобные отношения могут быть очень нежелательны… Приближённого тут же заставляют замолчать, выставляя ладонь перед собой. И мужчина замирает, так и не договорив, обращая глаза к собеседнику. — Лала, для тебя не будет новостью, что мой брат, Мустафа, несколько лет назад заключил никях. Его женой стала Дерья-султан, дочь Бейхан-султан. Мне ведь не нужно пояснить кто есть кто? — вопрос был риторическим, поэтому Баязид подавил усмешку и выпрямился, глядя на приближённого. Для него поступок Мустафы был будто бы примером, этаким сигналом, что так делать можно, хотя едва ли Шехзаде понимал, что свадьба была лишь после невероятного скандала и нервотрепки. — Хуриджихан-султан является дочерью покойного Ибрагима-Паши. И Хюррем султан если узнает Вам конец. А если об этом узнает повелитель … Даже думать не хочу, — аргумент был действенный, однако и это не очень вразумило молодого человека, который слегка свёл брови. — Бейхан-султан отказалась от родства, когда казнили её мужа. Мой отец был для неё врагом им же и остаётся. — Неужели Вы думаете, что та свадьба была радостным событием для родителей молодожён? Бейхан-султан на свадьбе отсутствовала. На мгновение образовалась тишина, которую паша тут же поспешил рассеять, вновь одёргивая своего подопечного от дурного действия: — Хюррем-султан не понравится то, что происходит между Вами и дочерью покойного Великого визиря, Шехзаде. А если это не понравится ей, то не ждите мягкой реакции повелителя, — мужчина понимал то, о чем говорил, поэтому очень надеялся, что к нему прислушаются. — Будь что будет, Лала, — ответ не заставляет себя долго ждать, — Но, если ты ещё раз вмешаешься в это дело, тебе не поздоровится. Баязид тут же ушёл, хлопнув дверью, оставляя своего наставника в одиночестве. Сказанное его никак не вразумило и он не намеревался отступать, поскольку уже влюбился по уши.        Влюблённость кружила голову не только Баязиду, но и его младшему брату, который ехал в санджак родственника окрылённый, в надежде, что тут-то он сблизится с сестрой. Но вместо совместных прогулок его ожидало времяпровождение с племянниками, а разговоры с братом почему-то проходили не с ним, а с его приближённым, Баязид куда-то исчезал. Так продолжалось совсем недолго, что, в общем-то было больше хорошо, чем плохо. Периодически Шехзаде пытался как-то выманить Хуриджихан из комнаты, но та сначала отходила от дороги, потом она жаловалась на головную боль, так и не выйдя. К вечеру он собрался пройтись вокруг дворца и всё-таки решился попробовать вновь пригласить сестру с собой. Он планировал выпить с ней немного чая, поговорить о чём-нибудь, поскольку эти несколько дней, что она была будто бы затворницей, он успел за ней заскучать. Он скучал по ней и день, и ночь, постоянно думая о том, какая же необычная и превосходная эта девушка, сразившая его наповал. И тут Джихангир внезапно поймал себя на мысли, что если ему откажут в прогулке, то он предложит выпить чаю у себя, а если она не захочет куда-то выходить и ей комфортнее у себя, то чай принесут и в её покои. Однако все это вело лишь к тому, что ему просто не хватало общества девушки, которая так сильно запала в душу и сидела там, царапая стенки живота, потому что каждый раз, когда она смеялась или улыбалась в животе пархали бабочки. Она была очень нужна ему, пусть на пятиминутный разговор ни о чем. И в какой-то момент, лёжа поверх покрывала и подушек, Шехзаде ловит себя на мысли, что он не сможет так дальше существовать. Чувство, которое сидело в нем, как окрыляло, так и приземляло. Причём местами слишком жестко, заставляя ощущать себя потерянным, ненужным и подавленным. А ещё это чувство хотелось разделить, причём именно сейчас, пока оно было столь тёплым и приятно щекотало всё внутри. Поэтому пока это не прошло, он поспешил к заветной двери, однако около неё он задержался и крайне долго не решался получить приглашение войти. Ладонь, сжатая в кулак, то тянулась к деревянной поверхности двери, то опускалась в нерешительном жесте. Так продолжалось буквально минуту, молодой человек уже почти постучал, как заслышал шаги, которые следовали со стороны комнаты. Но такие же звуки слышались и с другой стороны. Не долго думая, от двери отшатываются, тут же скрываясь за углом.        В Манисе семейство младшей дочери падишаха не задержалось, и вернулись они, едва Мерджан завершил там все дела. И в рабочем плане поездка получилась довольно плодотворной, потому что повторно ехать ему туда уже не придется, а на момент строительства уже вполне можно будет отправить одного только Синана, самому же остаться в столице. Пара дней ушло на составление проекта, но домой он старался возвращаться пораньше. Единственное, что последние его вечера занимало ожерелье, о котором спрашивал Джихангир. Никаких эскизов у Мерджана не было, и ему проще было сделать ещё одно, чем кому-то объяснять, что и как должно быть. Тем более, что Шехзаде никогда его ни о чем не просил, а это было малостью, которую Мерджан мог для него сделать. Но он старался при этом не обделить вниманием и Джихан, хотя сегодня засиделся совсем допоздна. Было бы проще, если бы он знал, чем именно так приглянулось ожерелье, потому что повторять один в один он не собирался, а зная, что именно привлекло, изменения можно было бы вносить смелее и не ломать над этим голову так, что терялся счёт времени. Домой из Манисы спешили все, но больше Джихан и Мелике: одна в свою кровать, другая к своей кошке. Дочери все дни объясняли, что её животное ждёт её дома, что она не убежала и не потерялась, когда та начала ходить по новому дому в поисках животного и мяукать. И пушистого зверька встречают радостным визгом, когда переступают порог дома. Все вновь стало, как раньше. Не было никаких дурных мыслей, никаких гнетущих ощущений, все вновь стало так, как и должно было быть, как у них было. И это очень приятно грело душу и все внутри, когда спать они ложились вместе и не было какого-то страха, что сейчас супруг встанет и уйдёт. — С чем ты там постоянно сидишь? — в кабинете мужа цветов было немного, но они были обязательным элементом декора. И сюда частенько заходили, чтобы их лично полить и проверить. Муж периодически сидел с какой-то вещью и было очень интересно взглянуть на то, что у него выходит. Обычно он делал ювелирные вещи сам, его никто не просил о том или ином изделии. Но Мерджана иногда заставали за работой, когда вещь не хранилась в секрете. Поэтому свои цветы оставляют, склоняясь для того, чтобы обнять мужа со спины. Вопрос был простым, но ответить на него как-то односложно не получилось бы, потому что любой короткий ответ породил бы новые вопросы. И он на несколько мгновений задумывается. Не то, чтобы это было каким-то секретом, но в прошлый раз Мерджан не вдавался в подробности их разговора с Джихангиром. Отчасти, потому что он в принципе очень был осторожен в словах, находясь в Топкапы, а отчасти потому, что это вроде как было личное дело Шехзаде. Но тот не просил это держать в секрете, поэтому, после некоторых размышлений, зять падишаха приходит к выводу, что супруге он может об этом и рассказать. — Джихангир как-то расспрашивал про твое ожерелье, оно очень пришлось по душе его знакомой, и он хотел её порадовать таким же, спрашивал, не сохранились ли у меня эскизы, — в том, что эскизы у него какие-то были крайне редко, да и то лишь на отдельные элементы, которые вызывали сложности, супруга как раз знала, поэтому для нее не было бы удивительным, что он занялся этим самолично. Это было очень даже ожидаемо и на эти слова лишь слабо улыбнулись, вглядываясь в камни, которые блестели на поверхности, привлекая внимание. — Почему-то мне кажется, что эта знакомая — Хуриджихан, — он говорит это как бы между прочим, но на самом деле не просто так, а собираясь узнать мнение Джихан на этот счёт, впрочем тоже не любопытства ради, а чтобы попытаться понять, что именно могло понравиться девушке. Вообще Мерджан делал очень красивые вещи, которые хранили в отдельной шкатулке. Он не только жене что-то делал, но и детям, хотя чаще всё-таки ей. Причём раньше, когда детей было меньше, муж преподносил что-то по каким-то особым случаям, а потом он мог что-то подарить просто потому что хотел, не боясь того, что подарок без повода. И это было очень даже мило и по своему ценно. Когда речь заходит о брате, то уже не очень церемонясь, к мужу забираются на руки, отодвигая его занятие на второй план, внимательно вслушиваясь в то, что говорят. Она очень внимательно рассматривает то, о что сделали, потому что это было очень интересно что выйдет. У Джихангира не могло быть никаких знакомых, в этом Джихан была уверена абсолютно точно, однако стоило упомянуть двоюродную сестру, как все встало на свои места. — Тебе не кажется, — выходит слабая усмешка, после чего взгляд переводится на украшение, — Ей и правда очень понравилось мое ожерелье. — Чем именно? — вопрос следует сразу, потому что это главное, что его заботило. Он мог бы, конечно, сделать просто что-то условно похожее, но он к любому своему занятию относиться слишком серьезно и ответственно, и всегда старался сделать в лучшем виде даже то дело, которое ему было не по душе. Тем более, что к Джихангиру он питал добрые чувства, и исполнить его пусть и не самое перспективное желание было почти делом чести. Джихан очень хорошо запомнила, что ожерелье понравилось, хоть и не узнавала, чем именно, но она припоминала и то, что сердце этой девушки занято другим молодым человеком. И ожерелье она, если и примет, то только как от друга. А Джихангир вряд ли с таким посылом его будет дарить, он всё-таки очень видимо по ней, если ещё не страдал, то влюблённо вздыхал. — Ему не стоит дарить ей эту вещь, — она произносит это очень спокойно, ставя себя на место того же младшего брата. Джихан бы было очень больно, если бы подаренную ею вещь носили, бегая за ручку с другим. А если бы ей подарил украшение человек, который ей был бы не любим, то изделие и вовсе не носили, а вещь только раздражала своим присутствием. Поэтому, по её мнению, украшение лучше не дарить, а, следовательно, и не делать. — Я тоже так думаю, но ещё на его месте я бы не слушал ничьих советов, — Мерджан ничего не знал о тех откровениях, которые Хуриджихан доверила некогда его жене, но он не мог не заметить то, каким взглядом Джихангир смотрит на свою сестру, как ловит каждый её взгляд. Этот взгляд был слишком хорошо знаком ему самому, как и то, что за ним таится. И этот союз был изначально обречён, даже, если чувства были бы взаимны, а в этом Мерджан как раз сомневался, это не одобрил бы ни повелитель, ни Хюррем. И лучше бы избранницей Шехзаде была какая-то другая девушка. Султанша очень недовольно морщится, понимая, что ситуация не самая красивая. Ожерелье либо будет пылиться, либо бросаться в глаза и колоть их. — Ей нравится другой. Джихангир будет очень расстроен, когда узнает, — младший брат и тут был лишён счастья. Он вообще собрал на себе все горести и неудачи либо своей матери, либо всей семьи, — Мне не хочется, чтобы он страдал из-за неё. К Хуриджихан питали весьма тёплые чувства, в большей степени потому, что она дочь любимой тети. И её нельзя была осуждать, поскольку о чувствах Джихангира она совсем не знала. Да и её можно было понять, по крайней мере, Джихан её очень хорошо понимала, поскольку сама была в ситуации, когда тебе нравится один, а ты нравишься другому. И она даже предполагала чего ради брат умчал к Баязиду, а с ним увязалась Хуриджихан. — Поездка к Баязиду разобьёт ему сердце, — она произносит это с сожалением, рассматривая камни на столе. Ситуация была нехорошая, и едва ли здесь можно было что-то предпринять. Падения, разочарования и сердечные раны были частью жизни каждого человека, у кого-то в большей, у кого-то в меньшей степени, хотя казалось, что по отношению к Джихангиру это было несправедливо, на его долю выпало слишком много страданий, при том, что он единственный из всей династии был человеком с по-настоящему светлой душой. — Я думаю, он и сам понимает, что его чувства обречены, но знание ничего не меняет. Разбитое сердце сможет залечить только другое новое чувство, — здесь можно было лишь уповать на то, что, возможно, Джихангир перенесет это легче, потому что во многом имел рациональное мышление, и с Хуриджихан-султан его связывало не так много, и, вероятно, ему удастся вытравить это из себя, оставив лишь светлые воспоминания. Джихан же этот расклад не очень нравился, но что-либо сделать уже нельзя было, поэтому следует тяжелый выдох. Она поджимает губы, понимая, что они ничего не предпримут, да и лезть в чужие отношения дело не самое благодарное. Но Джихангир этого всего определённо не заслуживал. — Где же он возьмёт это новое чувство? Закроется ещё больше в себе, — это было очень скверно осознавать, но именно так и было. Джихангир с Хуриджихан познакомился по огромной случайности, а тут где он кого возьмёт. У мужа устраиваются на плече, с грустью рассматривая пуговицы, которые так любила перебирать их младшая дочь. Джихангира нужно было с кем-то познакомить, но с кем? Джихан понятия не имела ни с кем, ни как это устроить, ни как вообще помочь брату со всем тем, что на него свалится. Все это действительно было печально. Даже если бы Хуриджихан и не нравился кто-то другой, результат, скорее всего, был бы тем же. Мерджан обнимает супругу, целуя ее с нежностью в лоб. Он когда-то был в чем-то схожем положении, но ему на пути встретилась Джихан, которая излечила его сердце, хотя он отчаянно этому сопротивлялся. — Может быть, ему повезет, как и мне, и ему встретится очаровательная хатун, которая заставит его забыть обо всех горестях? — в конце-концов в гареме появлялись новые девушки, и вполне вероятно, что одна из них могла бы запасть Шехзаде в душу. Это точно помогло бы младшему сыну падишаха. Но он больше проводил времени у себя и иногда в саду. Поэтому встретить кого-то ему было крайне сложно, практически невозможно, ведь на девушек он не особо смотрел. А все из-за того, что Джихангир считал, что на него все смотрят с жалостью или же с отвращением. А иногда со всем и сразу. — Мне бы очень хотелось, чтобы он нашёл себе кого-то, кто принял бы его, — конечно, мечтать о том, что младший брат заживёт такой же жизнью, как Джихан — это несколько глупо, но то, что его сердце должно быть кем-то занято — это, конечно, факт, который все никак не осуществлялся. Джихангир не стремился занять трон, его мысли не занимали размышления о политике, о том, как попасть в Манису. Он был чист в этом плане и хотя бы за это хотелось наградить его любящей девушкой, которую он тоже полюбит.        Милая беседа и совместное время закончилось четко по расписанию. В дверь неуверенно постучали. — Ма-а-ам, — стук повторился, а голос Ханым заставил замереть на местах, — Мам, я, кажется испортила волосы. Обычно Ханым не сильно дожидалась какого-то ответа родителей, а просто после некоторой паузы входила в комнату, но сейчас она с этим не спешила, потому что полагала, что за это будет наказана, но и не сказать она не могла, потому что на самом деле едва сдерживалась, чтобы не расплакаться. Она пыталась вплести в волосы ленточку, но та так торчала в сторону, что ее хотели отрезать покороче, но вместо этого, смотрясь в зеркало, Ханым отрезала себе локон волос. И теперь не знала, что ей с этим делать, и к кому ещё пойти, как не к родительнице, хоть та и исчезла к отцу в кабинет, а, значит, их лучше не тревожить. На голос дочери реагируют моментально, стараясь уловить то, с какой интонацией ребёнок позвал родителя. И интонация совсем не нравилась, как и то, что озвучили. Поэтому из мужских объятий очень быстро выбрались, спеша к двери. И её тут же открывают, впуская Ханым, которая стояла со светлой прядью в руках, не зная, как её прицепить обратно. Хотя Джихан ожидала, что там будет что-то более масштабное, что-то пострашнее, раз испортили волосы. Она могла залезть в какие-либо кусты или ещё что и там-то волосы точно будут испорчены. — Милая, это совсем не страшно, — светлая прядь волос вызывает улыбку, а ребёнка целуют в обе щеки, — Не бери больше ножницы, можешь ими пораниться. Конечно, это было не смертельно, но при этом все могло быть хуже. Прядь волос была отрезана не очень аккуратно, поэтому её выравнивают самостоятельно, понимая, что нужно будет закалывать это место, чтобы остатки волос не торчали в разные стороны. — В этом нет ничего страшного, но больше так не делай, лучше подойди ко мне и я тебя заплету. Или к Ханне, — ребёнка опять целуют, уверяя в том, что не злятся. И по виду дочери можно было сказать, что та успокоилась и уже не переживала, потому что привычно улыбалась. При первом взгляде на дочь Мерджан никакой большой трагедии не заметил, однако в глазах ребенка стояли слезы, когда она только вошла. Она поспешно рассказывала, что это совсем не специально, что она просто хотела сама заплести и показать маме, а ещё потом самой заплетать Мелике. Она ведь старшая сестра и должна заботиться о младшей, но лента некрасиво и неровно торчала. — Я теперь некрасивая, да? — Ханым уже успокоилась и начала улыбаться и, несмотря на вопрос, это не звучало как-то горестно, скорее просто буднично, но ребенка целуют в щеки и спешат заверить, что это не так, ничего страшного не случилось, а волосы отрастут. И Мерджан в этом и правда ничего страшного не видел, да и Ханым это не портило. — А куда мне это деть? — состриженный локон протягивают родительнице, потому что выкидывать было жалко, а что с ним делать — не понятно. Дочь была такой замечательной, что её вряд ли что-то испортило, даже если бы себе остригли больше волос. — Самая красивая, — ребёнка вновь целуют, очень надеясь, что ножницы больше не возьмут в руки. Ханым не имела привычки не слушаться, поэтому тут все было очень даже спокойно, поскольку дочь травмоопасные вещи никогда не брала, — А это оставь мне, я знаю, куда это нужно убрать. Локон непременно уберут в коробку с теми вещами, которые хранили и которые принадлежали ребёнку. Поэтому он точно должен быть там, вместе с иными особо важными и дорогими вещами, которые собирали от Ханым и в каждом была своя история. Маленькая Госпожа кивает, довольно глядя на мать, соглашаясь с отцом. Если Михримах делала все в угоду матери, не могла ступить шага без неё, то Ханым просто восхищалась родителями, поскольку те были для неё каким-то центром и она никогда не смогла бы им перечить и меньше всего желала их расстраивать. Стоило им разобраться с одной проблемой, как появилась другая. Если бы они лично не услышали очень сильный рёв, который принадлежал уже младшей дочери, то вряд ли кто-то мог поверить в то, что девочка так умеет верещать. — Она всё-таки испачкалась, — Ханым произносит это так спокойно, потому что знала, как сестра не любит пачкаться и какая это для неё трагедия, а они как раз играли около свежей клумбы, которую полили и сестра все норовила понюхать цветы и точно плюхнулась в мокрую землю. Так оно и было, Мелике внесли на вытянутых руках, она была вся в земле, которая размокла и стала грязью. Причём грязными были не только руки и колени, но и все лицо, и платье. Поэтому было не удивительно, что так завопили. — Кажется, кого-то будут мыть, — Ханым моментально перебралась к отцу, понимая, что родительница кинется к сестре. — Кажется, сегодня у нас день маленьких трагедий, — Ханым отец поднимает на руки, потому что для него она все еще оставалась достаточно легкой, чтобы носить её на руках. Он думал, что Ханым, успокоившись, вернется к своим занятиям, и они с Джихан вновь останутся одни и если не решат вопрос с ожерельем, то просто пробудут вдвоём, но ожидания не оправдались, и ближайшее время жена действительно будет занята отмыванием Мелике, чей вид вызывал легкую улыбку. Она действительно перепачкалась с ног до головы, — Тебе помочь? — он сам нисколько не боялся испачкаться, поэтому целует Ханым в кончик носа и усаживает на диван, а сам шагает вперед, чтобы взять на руки ребенка, и её он тоже целует, но в макушку, на которую грязь не попала. Даже если все мытье Джихан возьмет в свои руки, пока будут готовить воду, младшую дочь все равно нужно будет подержать, тем более, что родительские руки — единственное, что могло её успокоить.        Горе дочери можно было понять, поскольку она не любила пачкаться. Если Ханым никогда подобного не боялась испачкаться, лезла в землю к червям и кротам, то тут все было иначе. Поэтому Мелике ещё долго всхлипывает, жалобно что-то лепеча отцу, который без промедлений решился её держать. То, что вдвоём они останутся очень не скоро, было ясно с самого начала, как явилась Ханым, потому что за ней тянулись ещё дети и все они липли к родителям. Это было очень привычно для данной семьи, поэтому было глупо ожидать, что они сразу же останутся вдвоём. Мелике отмывают сразу же, когда её усаживают в воду, а в комнате появляется третий из детей, который мчит к отцу, потому что нашёл какую-то книгу, которую он сам ещё не прочтёт, но она была точно очень интересная и, возможно, понравится родителю, потому что у него видели похожую, в таком же переплёте. Дети как-то сами по себе оккупировали те места, где ступали их родители, проявляясь с шумом и смехом, который был уже очень привычен и без него этот дом не мыслили. Не менее шумно было и в Манисе, хотя дети это место давно покинули. Негодование Дильшах, которое услышал Мерджан, невозможно были оставить без внимания. И, в силу того, как неосторожно высказалась Нурбану, он не мог не умолчать и не рассказать жене о том, что слышал. Однако его слова произвели не совсем тот эффект, который можно было ожидать. Джихан весьма остро восприняла новость о беременности Нурбану, а та очень остро отреагировала на остроумных детей родственницы брата. Очень хотелось насолить надменной наложнице, которая принялась мнить из себя невесть что. И когда разговор зашёл о Дильшах, её очень хорошо понимали. Нурбану вознесется до небес, станет мнить из себя царицу мира, а это совсем не хотелось, ведь она и без того была противна. Поэтому тут мыслили в том же русле, что и Хюррем по отношению к Назенин, у этой наложницы должна родиться девочка, которая ничего фаворитке не даст. Сам факт рождения мальчика будоражил не только разум будущей матери, но и сознания сестры Селима, которая создала такой план в голове, что его хотели реализовать. Ей уже не столько была важна вражда с Нурбану, сколько в голове теперь кружилась мысль, связанная с тем, что Нурбану скоро родит. А рождение детей с некоторых пор стало больной темой. — А если она родит девочку. Или будет так думать, — султанша слабо усмехается, более детально продумываю план, — После родов ей будет не до ребёнка. А когда ей принесут его, то вместо мальчика окажется девочка. Это ничего не даст Нурбану и она просто останется фавориткой. Наверняка у мужа возник вопрос о том, куда денут мальчика. И ответ был, но его нужно было очень аккуратно преподнести. Поэтому не очень долго думая, к мужу прилипли, надеясь, что он согласится и поможет, пойдёт навстречу, поскольку без его участия точно будет не легко. — А её ребёнок… я хочу, чтобы мы забрали его себе. Никакого вреда моему здоровью, все тихо и мирно, — ей казалось, что эта будет с родне тому, как у них появилась Ханым, только тут все немного иначе, но схоже, — Как с Ханым, только чуть-чуть по другому. Тем более, что дети хотели брата, а тут такое. Мерджан смотрит на нее несколько мгновений, полагая, что ослышался или что-то понял не так, но она продолжает, разуверяя его в этом, и он протягивает руку, чтобы потрогать ладонью женский лоб. Потому что у нее, должно быть, жар, не иначе. Но нет, температура тела была немного ниже, чем у него, поэтому руку он опускает. — Ты не перестаешь меня поражать, — очевидно, что он очень зря сам же подстрекнул её к всем этим интригам, но он никак не рассчитывал на такой масштабный подход к ситуации, когда их это толком и не касалось. Мерджан вообще позволил себе подобное впервые, до этого все интриги он старательно обходил стороной и супругу вёл в свою же сторону, как можно дальше от всего опасного и неоднозначного. — Как ты себе это все представляешь? — ещё несколькими годами ранее, он бы спросил, в своем ли она уме, но теперь ему хватало самообладания даже в таких случаях подходить к ситуации рациональнее, потому что иначе он лишь заденет её, она вспылит, и на какое-то время они оба потеряют покой, оказавшись на разных сторонах, — Где ты найдешь новорожденную девочку, которую родители готовы будут просто отдать? Где ты найдешь во дворце Селима настолько верных и умных людей, которые обойдут близких слуг Нурбану и провернут все так тихо и гладко, что это никак не всплывёт? Это все же был не дворец Топкапы, где среди огромного количества людей можно было легко затеряться, если обладать должными качествами. Во дворце Селима, да ещё и с его паранойей это было уже маловероятным, да и Газанфер был достаточно предан своим господам и весьма внимателен и исполнителен, чтобы такое провернуть прямо у него под носом. А одно неосторожное действие грозило разоблачением и таким скандалом, что этого им не простит ни Сулейман, ни Хюррем, а им все же было, кого терять, и этот риск того совершенно точно не стоил. Но свою супругу он понять мог. Не то чтобы о последствиях она не думала, но в данный момент голова мыслила в ином русле. Настолько в другом, что дурило весь разум и сознание, туманя здравый смысл. — Зато эта венецианская девка не будет о себе мнить невесть что и мы заберём себе ребёнка, он будет жить не с кем-то, а с нами, у Мурада будет брат, — вот последнее было важнее всего. Поэтому она и принялась виснуть на шее и уговаривать, чтобы ей помогли. Она с трудом тогда устроила переворот и изгнала Михримах, не сказать, что Джихан не была осторожной, но она могла наследить. И все озвученное мужем было чистой правдой, тут нужно быть очень осторожными, все просчитать и продумать, чтобы все получилось. И без мужа она не справится, но не факт, что и у Мерджана выйдет, ведь все это в дали от дома и на такой своеобразной территории, где они второй раз появляются. В какой-то момент Джихан становится все равно на эту проклятую наложницу, сколько ей нужен был ребёнок, даже если он будет от Селима и Нурбану. Поэтому изнывали больше по ребёнку, чем по всей этой непонятной канители, которая ей и не сдалась совсем, если так помыслить. Она, казалось, была одержима этой идеей, очень нездоровой идеей, и она наперебой засыпала его сомнительными доводами, после чего перешла на просто уговоры, и тогда, до него, наконец, дошло, что дело совсем не в Нурбану. И с одной стороны это было хорошо, потому что то, что она предлагала, было безумием, к тому же неоправданно опасным, но, с другой, все было слишком плачевно, потому что они вновь возвращались к своему камню преткновения. И это заставляет вновь задуматься, и он хмурится, перебирая в голове возможные варианты. — Джихан, послушай. Мы не станем в это вмешиваться и рисковать благополучием нашей семьи из-за наложницы Селима, — мужской голос звучит тихо, но его тон сейчас не терпит каких-либо возражений на этот счёт, потому что это было просто самоубийством, а главное, не понятно, чего ради, — Но, я пока не знаю как, но мы можем взять в семью ребенка, который на самом деле в этом будет нуждаться. Если ты этого хочешь, если тебе это необходимо, я приложу все усилия для этого. Вообще, по сути в империи даже не было каких-то сиротских домов, которые были почти по всему остальному миру. У мусульман детьми и правда дорожили, и даже очень бедные семьи не оставляли сирот за дверями своих домов. Но, наверное, можно было найти какой-то способ и убедить одну из таких семей отдать на воспитание ребенка в хорошую семью. Им, конечно, не полагается знать, в какую именно, да и с совсем маленькими расставаться было не принято, особенно с мальчиками, но попытать счастья было можно. По крайней мере, он был готов приложить все усилия к этому.        Все то время, что они провели в Манисе, было каким-то странным. Туда ехали за какими-то новыми эмоциями, чистыми и радостными, а все складывалось так, что в первый же вечер столкнулись с неприятной темой. Она постоянно всплывала, отравляя все вокруг, возникая то внезапно, то очень ожидаемо, но каждый раз ощущения после были одними и теми же — неприятными и горькими. И какое-то время внимание дочери повелителя отчаянно пытались переключить на что-то иное: на детей, на благотворительность, на фонды и иные дела вне дома, к ним даже чаще стала наведываться Гюльфем. Но ничего из этого не помогало убрать навязчивую идею, которая при реализации может стоить жизни. Однако в этом была вся сущность Джихан, которую Мерджан успел выучить наизусть от и до. Он мог сколько угодно говорит ей о том, что у них все хорошо, и им ничего не нужно более, они счастливы, но это никак не влияло на то, что она себя таковой не ощущала. У него были надежды, что это только временно, что она отойдет и через время сама это увидит, но время шло, и это никак не менялось, только сводило её с ума настолько, что она вполне серьезно была готова пытаться забрать ребенка нелюбимого брата себе. И вовсе не назло ему или кому-то ещё. И он точно знал, что если дать ей выбор, она всегда предпочтет короткий миг радости долгим годам несчастья. Это с ней было всегда, такой выбор она делала и в шестнадцать, и с возрастом — это никак не изменилось. Ей проще было расстаться с жизнью, чем быть несчастной. Он очень долго ограждал её от своего внимания, потому что игнорировать женскую привлекательность легче, когда её нет поблизости. Это как пытаться не заснуть, имея под боком кровать, которая так и манит, точно так же и с женщиной, которую любишь. Теперь она была перед ним и куда её отпускать он не был намерен, хоть и ощущал себя паршиво. Наверное, как-то так должен себя ощущать человек, который подмешивает в чай любимому яд, чтобы тот умер быстро и спокойно, среди родных, а не медленно и мучительно где-то среди чужих людей. В общем-то, наверное, как-то так оно и было. Все слова лекарей он помнил наизусть, но вопреки сказанному сам пошел на то, чтобы через время услышать приговор (для него это будет именно приговор), когда жене объявят о беременности. И она будет очень счастлива, в чем зять падишаха не сомневался, а он будет грызть самого себя изнутри за то, что подверг её опасности, хоть и по её просьбе. В какой-то степени он был бы рад, если бы беременность обошла их стороной, но об этом говорить пока была бессмысленно, хоть себя во всю грузили тяжёлыми мыслями, мучась от беспокойных снов. Он просто помнил, как супруга была несчастна, как она становилась серой и печальной, а потом резко всё изменилось, когда на утро после того злополучного ужина супруга проснулась с сияющими глазами и счастливой. И больше конфликтов не было и жизнь стала иной.        Отпустить мысль о ребёнке Селима удалось не сразу, но после первой же ночи в Манисе о своём безумном плане забыли. Однако нагадить Нурбану очень хотелось. Шехзаде звал повторно в гости и туда наведались за день до отъезда, на ужин, который смело можно было назвать прощальным. Часть семейства приехала пораньше, но встречать их вышел приближённый Селима, который раскланивался и извинялся за то, что некоторые планы Шехзаде изменились и он не может встретить дорогих гостей лично. — В этом нет ничего страшного, Газанфер-ага, мы дождёмся Шехзаде, — куда-то уезжать Джихан не собиралась, поскольку то, что Селим занят ей даже на руку. — Если желаете, то Вас и детей сопроводят в сад, они могут погулять там, — эта идея очень понравилась, в первую очередь, детям, которые тут же дали понять, что им нужно в сад. И с ними остались их служанки, в то время, как сама султанша отправилась внутрь. Газанфер следовал за ней везде, охотно делясь теми или иными новостями, время от времени нахваливая Селима. Проводя этакую экскурсию по дворцу, Джихан изъявила желание заглянуть в гарем, а отказать ей в этом слуга не мог. Он очень хорошо понимал то, что эта особа не просто так не осталась со своими детьми, а пошла внутрь, явно что-то разнюхивает по просьбе своего отца. Он всячески старался быть везде около этой Госпожи, но в гареме сопровождать он её уже не мог, а та будто специально туда направилась. Как будто намерено в гареме не было и калфы, что ещё больше раздражало агу. Ему очень не хотелось, чтобы Джихан-султан что-то этакое узнала. Он припоминал, что Джанфеда должна была быть где-то около Нурбану, но и фаворитки видно не было. Все это было очень не вовремя, заставляя Газанфера нервничать. И все что он мог сделать — это всё-таки оставить гостью один на один с наложницами и поспешить на поиски Джанфеды-калфы, которая могла бы следить за сестрой Шехзаде там, где не может он. — Какой красивый цвет, — платье у одной из наложниц было синего цвета, но при этом это не был какой-то глубокий синий, не был тёмным, а будто бы выцвел, но при этом выглядело это весьма интересно, такого ещё не видели, хотя именно у Джихан была любовь к данному цвету и он почти во всех оттенках имелся в её гардеробе. Стоило поднять глаза выше, с платья на лицо, как стало ясно кто перед ней. Любимая наложница Шехзаде, которая когда-то проводила всё время около него, теперь была вынуждена слоняться по гарему. И увидеть её среди остальных девушек было большой удачей. Поэтому взгляд тут же просиял стоило понять, что перед собой видят именно ту, о ком ещё недавно рассказывал супруг. — Дильшах, — девушка выглядела расстроенной, однако ничего не произнесла и лишь склонилась. — Госпожа. — Ты чем-то расстроена? На мгновение все притихли, ибо вопрос бил по больному и, конечно, Дильшах расстроена, ведь и причина известна, но белокурая красавица продолжила молчать, потупив взгляд в пол, поджимая губы. Она сейчас однозначно вспылит, а ей не хотелось разгневать ту, которая, по слухам, имела не самый миролюбивый характер. — Пойдём, пройдёмся, — приглашение звучало очень дружелюбно и отказать наложница не могла, поэтому с легкой улыбкой последовала за султаншей, довольно ухмыляясь окружению.        Ещё вечером, когда Мерджан обмолвился о негодовании наложницы, Джихан подумала о том, что было бы очень неплохо переманить её на свою сторону. Но как это сделать, увы, непонятно. Но Дильшах не обладала каким-то большим умом и подкупить её можно было золотом, сделав убедительный вид, что новое платье обязательно поможет вернуть ей Шехзаде. Хотя. по факту, девушка просто заручилась бы поддержкой именитой родственницы и пёрла напролом, желая отодвинуть щуплую венецианку. — При всём гареме такую вещь не обсудишь, понимаю, но всё же, — стоило им выйти на улицу, как наложница Селима оживилась, втягивая свежий воздух. — Тут и рассказывать нечего, — блондинка фыркнула, поправляя волосы, — С тех пор, как появилась эта венецианская девка, всё пошло наперекосяк! Дильшах-хатун во всех подробоностях принялась рассказывать о том, как круто изменилась жизнь в гареме, да и в жизни Шехзаде, как в гарем попала темноволосая Сессилия, которая уже в Манису прибыла под именем Нурбану. Она была на таких эмоциях, что рассказала обо всем, что лично видела и о чем слышала. Ей очень хотелось, чтобы Селим вернулся к ней и чтобы все было, как раньше, но едва ли так будет. Девушка была уверена, что и калфа, и ага, которые близок к Селиму, совсем не просто так помогают Нурбану. И это было очень интересно послушать, ведь некогда Джанфеда была очень верна Джихан, когда та была главой гарема, что могло изменить служанку, Джихан сказать не могла. — Эта щуплая курица увела его буквально из-под носа! — блондинка вскидывает нос к небу, недовольно фырча, чем вызывает улыбку на лице своей собеседницы. — В гареме через ревность приходят все женщины, — когда-то нечто подобное произнесли в адрес своей сестры и Дерья жутко вспылила на этот счёт. — Вам легко говорить, Госпожа. У Вашего мужа нет гарема, он верен Вам одной, а если он изменит, то лишится всего и жизни в том числе! — от наложницы Селима это прозвучало довольно резко, она все ещё была взвинчена и считала, что у Джихан очень выигрышное положение, как и у Михримах: они свободны, высоко поставлены в обществе, живут богато и за внимание мужчины им биться не надо, а что немаловажно — мужчина изменить не может, ни гарема, ни других женщин. — Не говори о том, чего не знаешь, Дильшах, — на её слова отреагировали спокойно, хотя ещё раньше Джихан непременно вспылила бы, однако время или же возраст, а, возможно, постоянные слова мужа о том, что её любят и только её — свое дело делали, — Все не так просто, как тебе может казаться. В отличие от тебя я не сдалась, а что сделала ты? Отступила, опустила руки. Так было бы перед кем. Слова свой эффект принесли и бледные щёки заметно покрылись красными пятнами. Теперь можно было смело промывать ей мозг, заговаривая её на то, что отступать нельзя, особенно сейчас, когда Нурбану не допускают в покои наследника. Стоило вспомнить о фаворитке, как та появилась около крыльца, она тоже прогуливалась с Джанфедой и встреча вышла очень неожиданной. И стоило двум разным стихиям сойтись, как тут же повисло напряжение. Нурбану вынуждено склоняете голову, в то время, как для калфы это обыденное дело. — Добро пожаловать, Госпожа, — служанка была привычно любезной и милой, стараясь сгладить острые углы. — Джанфеда, приведи детей ко мне, они были в саду с Ханной, — служанка не очень горела желанием оставлять Нурбану рядом с Дильшах, но ослушаться не могла, поэтому вынужденно попятилась назад, — Дильшах-хатун, ты мне нужна. После своего показательного выступления с Дильшах не сводили глаз, поэтому её лучше было забрать с собой. Но при этом не было покоя, когда осознали, что наложница останется один на один с сестрой Шехзаде. — Дильшах нашла и в Вашем лице свободные уши, наплакалась, что теперь я главная фаворитка, а не она? — Нурбану была уверена, что именно её и обсуждали, что ей с одной стороны льстило, а с другой уже и надоедало. — Ты много о себе мнишь. Да и с чего бы мне обсуждать тебя? Кто ты такая? — такого наложница точно не ожидала, ибо она была самой обсуждаемой с момента как появилась. Но падать в грязь лицом Нурбану была не намерена, поэтому выпрямив спину, сделала шаг вперёд. — Я мать будущего Шехзаде этого османского государства, любимая наложница и фаворитка Шехзаде Селима, — ей это все, видимо, очень нравилось, особенно озвучивать. И это вызвало слабую усмешку на лице Джихан. — А с чего ты взяла, что там Шехзаде? — она кивает на живот, который уже невозможно было скрыть, впрочем это и не пытались сделать, — Все, что ты назвала, может стать твоим пределом, Сесилия. Когда родится ребёнок и выяснится, что это дочь. — Я Нурбану, Госпожа. И я стану Нурбану-султан, когда родится мой сын, — девушка говорила очень четко и с резкой интонацией, что очень не нравилось Джихан. Уж очень сильно она кого-то напоминала и все не понять кого. На этом наложница не закончила и спешно добавила, пользуясь моментом: — У меня будет сын. Я стану Госпожой, какой я была в Венеции. Сесилия осталась там, за морем, а здесь я Нурбану — та, что излучает свет. Я родилась Госпожой, ею и умру, — и в этот момент Джихан будто перемкнуло и она поднимает на наложницу глаза, но не те голубые и чистые, а очень холодные, с серым подтоном и синим отливом. — Госпожой родилась я, а ты привезена сюда рабыней. И попала в этот дворец ты самой обычной рабыней по огромной ошибке. Знаешь что бывает с теми, кто слишком много о себе мнит и кричит на каждом метре, что она — Госпожа? — Нурбану заметно напряглась, когда к ней сделали ответный шаг навстречу, сокращая расстояние, — Таких изгоняют куда подальше, Нурбану. Спроси у Шехзаде о том, кто такая Шах-султан и за что она была выдворена из Стамбула. Может быть, её судьба послужит тебе уроком. В этот момент появились дети и с противной наложницы переключились на них. Нурбану не дали последнего слова и она лишь недовольно смотрела и на Джихан, и на её детей, а после исчезла к себе.        Нурбану и правда напоминала противную родственницу. Причём внешне у них было очень много сходств, как теперь считала Джихан. Обе костлявые и черноволосые, обе надменные и высокомерные, мнящие из себя центр мира, коим ни одна из них не является. Одну осадили в свое время, а вторую, видимо, придётся ещё осадить, если не возьмётся за ум. На ужине фаворитки Шехзаде не было, что только к лучшему. Застолье продлилось недолго и вскоре всё вернулось на круги своя, как могло казаться. Дильшах получила золото и активно принялась искать пути в покои Шехзаде, в обход Нурбану и её свите. Дворец в Манисе был поделён на две части. И одна была волеизъявлением Хюррем, а вторая — её противников. Но появилась и третья сила в данной борьбе, так сказать, независимая, которой можно было считать весь гарем, который не принимал Нурбану, но и не отвергал её. Между Хюррем и её соперниками всегда был кто-то третий. И этим третьим выступал повелитель, который старался быть справедливым, однако его справедливость иной раз подвергалась влиянию жены и принимал её сторону. Конечно, так было не всегда, но в большинстве случаев. Хасеки всячески старалась выгородить своих сыновей, наставить их на тот путь, который приведёт их к той власти, которую поощряет повелитель. Она всячески старалась обезопасить сыновей от гнева отца, потому что прекрасно понимала и припоминала самого старшего из сыновей Сулеймана, который заработал себе не самую светлую репутацию. Но у Хюррем не всегда выходило вести сыновей по праведному пути, избегая гнева супруга. Баязид был похож на Мустафу, скорее всего, по той простой причине, что старший брат был примером для него. Будучи не самым старшим ребёнком, Баязид желал быть таким же смелым, справедливым и сильным, как идеальный Шехзаде, имя которому — Мустафа. У него это получалось, однако он имел и свои особенности, например, Шехзаде очень вспыльчив и в ярости свои эмоции он контролировать не мог. Стараясь быть, как Мустафа, Баязид шёл по его стопам, что очень не нравилось его матери, молодой человек имел непокорный нрав, иной раз очень взрывным становилось его поведение. И то, что Шехзаде принял в санджаке своих родственников из столицы, на данный момент Хасеки не очень тревожило, но внутри у неё было не так уж спокойно, как хотелось бы. Материнское сердце чувствовало что-то не ладное и было абсолютно право в данном предчувствии. Джихангир не успел постучать в дверь, поскольку услышал шаги. Он и подумать не мог, что к Хуриджихан направлялся его старший брат. И всё бы ничего, этот визит можно было расценить, как вполне себе безобидную встречу, только дальнейшие действия со стороны Баязида эту безобидность убили. Как только в дверь постучали, её моментально отворили. Хуриджихан-султан застыла в проёме, едва веря своему счастью. Она так долго корила себя за тот поцелуй на рынке, так переживала, боялась, что её больше никогда не захотят видеть и слышать, а тут перед ней стоял человек, который похитил спокойный сон и ровное биение девчачьего сердца. Она им восхищалась, стараясь смотреть не так открыто, когда они были в столице, чтобы никто ничего не заподозрил. Он ей понравился с первой мимолётной встречи и по сей момент не покидал мысли, поселившись там, изредка спускаясь в сердце, чтобы напомнить ему кто теперь им владеет. И всё бы ничего, но иной раз ей становилось некомфортно от таких ощущений, ибо во взаимности этих чувств она не была уверена и это её очень пугало. Однако все то, что испытывала Хуриджихан-султан испытывала каждая девушка раз в своей жизни. Впрочем, первая любовь и бывает только раз, оттого она и первая. Баязид с трепетом целует женские пальцы, понимая, что именно этого ему и не хватало. И всё становится ясно и понятно, ибо чувства взаимны и искренне, а этим двое теперь будет не просто расстаться, ведь в Кютахью приехали не навсегда.        Тело онемело, а внутри всё перевернулось и разбилось, будто ваза из хрупкого стекла, в которую несли букет с цветами, оказалась на полу. Предмет декора выскользнул из рук, делая сальто вперед, приземляясь на пол. После такого зрелища можно наблюдать лишь осколки, которые нужно собирать по всей комнате, потому что какие-то очень мелкие частички обязательно останутся и вонзятся в ногу спустя время, напоминая о таком нелепом происшествии. Цветы, которые собирались поставить в вазу, зачахли, поскольку воды им не дали, так и с чувствами, которые были к сестре притупились, а осколки — это та самая боль, которую испытали, когда узрели милое приветствие. Хуриджихан была однозначно влюблена в старшего из братьев, её выдавали глаза, а Баязид просто терял голову при виде дочери Хатидже-султан. Он прекрасно помнил и понимал, что заключить никях, будучи не правителем — это просто вопиющая ошибка, можно сказать, что грех, который на себя взвалил Мустафа и, по всей видимости, собирался взвалить Баязид. Хуриджихан свободная девушка, в гареме наследника просто так быть у неё не получится, только если брак их сцепит. И отпускать Хуриджихан сын Хюррем был не намерен. Ему хотелось быть рядом с этой девушкой, видеть её каждый день, а не от случая к случаю, оглядываясь по сторонам даже в собственном дворце. Хуриджихан очень боялась, что их увидят вместе, заметят их тёплое отношение, но то, чего она опасалась, то и случилось. Их увидел тот, кто меньше всего желал бы подобное лицезреть. Джихангир в полной мере ощутил себя ненужным и лишним, брошенным и абсолютно разбитым. Сердце молодого человека было разбито на мелкие кусочки, которые едва ли можно было собрать во что-то целое. Он так был воодушевлен, когда ему позволили поехать к брату и он так был подавлен, когда понял, что ехали сюда не из-за того, что переживали за его одиночество, а из-за того, что лично хотели увидеть Баязида. Он мог бы понять сестру, но не в данный момент. Он чувствовал изо дня в день такое великолепное чувство, которое в определенное время сменялось некоторой неопределенностью, которая заставляла хмуриться. Но стоило увидеть Хуриджихан, как всё менялось и самый младший Шехзаде становился самым счастливым человеком во всем мире, искренне радуясь этой девушке, как радуге после дождливого дня. Когда-то, когда все они были детьми, Джихангир и правда увидел радугу, гуляя с Михримах по саду. Природное явление было таким ярким, что маленький Джихангир засмотрелся. — Какая красива радуга, Михримах, смотри! — он показывает указательным пальцем на небо, где можно было разглядеть все цвета так ясно, как никогда. — Говорят, где заканчивается радуга, там можно найти много золота, — старшая сестра улыбается, вглядываясь в радугу, — Но кто-то говорит, что там можно найти то, о чем ты мечтаешь. Тогда Джихангир, как и Михримах, да и все дети Хюррем мечтали о том, чтобы вернулась их мама. А когда Джихангир гулял по саду с Хуриджихан-султан, после небольшого дождика, то он вспомнил тот разговор и подумал о том, что слабая радуга, которая едва просматривалась на небе, точно заканчивается там, где стоит его спутница.        Связь, которая будет в перспективе, между Хуриджихан и Баязидом очень не нравилась Дерье, которая увидела сходство с собственной судьбой и нервно закусала губы. Такого повторения она позволить не могла, поэтому очень недовольно смотрела на то, что родственники умчали в Кютахью. То, что на ней женился Мустфа — это чудовищная ошибка самого Шехзаде, который поддался воле чувств, а не здравого смысла. Дерья должна была быть такой единственной, кто пошёл наперекор всей судьбе и правилам династии и пока таковой она и была. Поэтому ещё одной такой пары, которая пусть и повторила за ними, но все же отважилась на такой шаг, появиться не должно было. В столице вообще все было очень неспокойно. После назначения нового главы корпуса янычар Мустафа уже хотел выдохнуть с облегчением, но отец оставил его по каким-то своим причинам. Противиться воле падишаха никто и не думал, поэтому Шехзаде терпеливо ждал, когда его отпустят, нервно поглядывая на то, как жена всё-таки круглеет, что для неё норма и очень даже радостно, только вот никто не в курсе её положения и очень не хотелось на этом попасться и ещё больше угодить в немилость отца. — Джихангир и Хуриджихан приехали от Баязида, — последние новости всегда узнавали от Фатьмы-султан, которая собирала их по гарему. Однако скорому возвращению султанша не была рада, да и двоюродная сестра ходила какая-то угрюмая. — Если бы у меня была возможность так же свободно передвигаться, как у Джихангира, то я бы тоже съездил к нему, — Мустафа слабо улыбается, понимая, что такое ему может только сниться, а он бы с большой радостью погостил у брата. — Свою возможность свободного передвижения ты уже показал, — Дерья произносит это не столько намерено, сколько обижено, потому что из-за глупости Мустафы они влипли в такую некрасивую историю, которая ещё долго будет всеми припоминаться. Дочь Бейхан-султан очень переживала за репутацию Мустафы и его санджака, поскольку ей очень важно было, чтобы супруга уважали не только подданные Амасьи, но и всей империи, ну, и, конечно же, чтобы великий отец золотого отпрыска тоже был им доволен и почаще оставлял его регентом, раз уж в походы Мустафу не брали. — Не обязательно мне это припоминать всю жизнь, — Мустафа недовольно смотрит на жену. Его эта тема изрядно измотала и он просто встал и вышел из комнаты, не желая раздувать данную тему до конфликта. А Дерья и правда ему это часто припоминала. И как раз в тот момент, когда сам Шехзаде был на некотором взводе ему подвернулся один из стражников, который сообщил, что его ждёт повелитель, который вернулся с прогулки и желает видеть старшего сына.        После возвращения из Манисы жизнь вернулась в более привычное русло, хотя, к досаде Мерджана, ему пока не удавалось свести дела совсем к минимуму, чтобы больше времени проводить дома. Он не задерживался на работе, но и возвращаться раньше пока получалось нечасто. Но он очень рассчитывал, что как только строительство мечети с чертежей переместится в Манису, можно будет выдохнуть и проводить с семьёй гораздо больше времени. В последние недели к ним зачастила Гюльфем, и часто, приезжая с работы он заставал её в гостях, впрочем она была вполне желанным гостем в их доме для всех. Вернувшись пораньше, гостью вместе с детьми приметили в глубине сада. Но Ханым была гораздо ближе всех остальных, она стояла к родителю спиной возле фонтана, внимательно разглядывая что-то, что держала в руках, и первым делом Мерджан направился к дочери. И от звука его шагов Ханым вздрогнула и развернулась, поспешно пряча руки за спину. — Ой, папа! — её лицо тут же просияло, и она бросилась в объятья, забыв о том, что только что прятала, хотя прятала просто как-то интуитивно, она и не пыталась скрыть, просто найденная записка её как-то взволновала. Ей никто раньше не писал писем, а тут оно было неизвестно от кого, и она уже себе разное фантазировала на эту тему, — Пап, смотри, что я нашла! Она вкладывает в его руки скомканную записку и спешно добавляет: — Кто-то привязал её к камню и бросил мне под ноги, представляешь? Это так загадочно! Это мой поклонник? Как мама говорила про тех, что у меня будут, когда я вырасту? Это значит, я уже выросла? Из сада возвращались остальные дети. Мелике довольная шагала вперёд, а за ней уже шли Мурад и их спутница, которая держала ребёнка за руку, давая свободу только самой младшей, которая все руки отсидела. Стоило Ханым упомянуть отца, как того моментально заприметили и тут же помчались в его сторону, радостно взвизгивая. — Ты ещё не выросла, потому что если бы ты выросла, то и я бы вырос, а так мы совсем не изменились, — Мурад слышал только последнюю часть всего сказанного, понятия не имея о чем там сестра вещала, но он четко знал, что вырастут они точно вместе и никак иначе. «Прекрасная Госпожа, я очарован. Пожалейте раба своего и подарите встречу с Вами. Буду ждать у арки дворца Буколеон на закате.» Записка была короткой, но Мерджан перечитывал её снова и снова, словно она скажет ему что-то ещё, поэтому Мурада он обнимал несколько рассеянно, а разговор и вовсе пропустил мимо ушей. — А где ты это нашла? — едва ли это что-то даст, но лучше было знать наверняка. — Вон там, у фонтана, оно перелетело через ограду и упало к моим ногам, — Ханым рассказывала с готовностью, потому что ей это казалось очень захватывающим и таинственным. И об этом она лепетала весь путь до дворца, куда они все дружно отправились на чаепитие, как и было всегда, когда Мерджан возвращался раньше, и до ужина было ещё далековато. Ханым одновременно и хвасталась Мураду, и пререкалась с ним, пользуясь тем, что отец не слышит, задержавшись вместе с Мелике у главы охраны, а Гюльфем никакого замечания точно не сделает. В комнату глава семьи вернулся вместе с младшей дочерью несколько минут спустя после остальных, но вместо того, чтобы обнять супругу и вместе с ней занять место за столом, он передает Мелике Гюльфем. — Мне нужно с тобой кое-что обсудить, — он говорит это супруге очень негромко, исчезая из данного помещения в спальню, где их точно никто не потревожит, — Ханым в саду попалась записка, которая явно адресована не ей.        Неприятности окутывали со всех сторон: с одной стороны какая-то неизвестная записка во дворе у Джихан, с другой, новый глава корпуса янычар и его сомнительные предложения Мустафе, а ещё повелитель отправил по санджак путешествовать своего независимого эксперта, который принялся собирать информацию о санджаке и о том, как идут дела у их глав. Все навалилось одним большим снежным комом на султанских наследников. Михримах старалась выяснить кто же направился в санджаки, чтобы братья были в курсе и чтобы все было мирно, при этом попытки выяснить личность предпринимала и Хюррем, но падишах не давал никаких намёков, ибо желал видеть истинную картину. Матракчи прибыл в санджак Баязида как раз в тот момент, когда его покидал Джихангир со своей спутницей. Поэтому Шехзаде абсолютно точно не мог увидеть приближённого отца, провожая дорогих гостей. Впрочем, Насух-эфенди не смог бы подставить своего подопечного в глазах падишаха. Он очень тепло относился к сыну Хюррем, различая в этом храбром Шехзаде его старшего брата и местами его же отца. Поэтому надолго в Кютахье не задержались, зная, что Баязид справляется с тем, что на него возложил отец. Для Хюррем-султан это было большой удачей, о которой она не знала, потому что никто не знал, что именно Матракчи отправили по санджакам. Тут, конечно, был и минус, ибо кто-кто, а Насух-эфенди не сдаст и Мустафу, а ей очень хотелось бы, чтобы именно у него в санджаке нашлось бы что-то очень нехорошее, что могло бы огорчить Сулеймана. Она вообще всячески пыталась очернить Шехзаде перед повелителем, но всё никак не удавалось. Однако повелитель был обеспокоен тем, как себя чувствует сын. Принимая Насуха-эфенди он надеялся услышать правдивый рассказ о том, как обстоят дела у сыновей. Историк тайно посетил каждый санджак, каждый город, изредка зарисовывая что-то интересное. Он видел Мустафу мельком, когда тот вернулся в свой дворец. Он был ужасно недоволен чем-то и шёл вперед решительным шагом, оставляя жену позади. А Дерья-султан не очень спешила за мужем, шагая медленнее в своем красном платье, которое слегка раздувалось и казалось, что она очень поправилась. — Расскажи мне про Мустафу, Амасья процветает при нём? — сам в Амасье повелитель не был очень и очень давно, всё хотел бы поехать, но всё что-то мешало ему и он оставался в Топкапы, решая свои дела, которых становилось всё больше и больше, — Как живёт народ? Мустафой подданные довольны? — Жители Амасьи считают, что им очень повезло с Мустафой, повелитель. Своими делами он завоевал их сердца, — мужчина отвечает спокойно, слабо улыбаясь. Наследником и правда все были довольны, считая, что именно этот Шехзаде — это их счастливый билет в безбедную жизнь. Мустафа прекрасно справлялся со всем тем, что на него возлагали, старался максимально поднять уровень жизни жителям своего санджака и у него это выходило очень неплохо. Однако сам Мустафа был не очень доволен тем, что происходило в его жизни. Перед самым отъездом, когда отец позвал его к себе, он сообщил о том, что на днях будет официально назначен новый глава корпуса янычар, поэтому Мустафа должен быть знаком с тем, кто заменит Али-агу. Вспоминать своего соратника было всё ещё больно и Мустафа, скрепя сердцем, принимает приглашение, кивая отцу. Ферхат-ага как-то изначально не приглянулся Мустафе, что-то в нём такое было, что оттолкнуло наследника от нынешнего аги. И интуиция не подвела, на следующий же день ага отправил старшему сыну султана письмо, где просил о встрече. До этого кандидатом был другой человек, которого уже вот-вот должны были официально представить воинам, однако падишах пересмотрел своё решение. — Яхья-бей, почему ты здесь? — Дерья мирно гуляла по саду со служанкой Фатьмы и искренне удивилась, когда увидела приближенного своего мужа не рядом с ним, а в той комнате, где они проживали с Мустафой. — Разве Шехзаде не тут? — Ташлыджалы очень удивился этому вопросу, хотя сам только зашёл и не успел никого окликнуть. — Он уехал ещё сорок минут назад, — султанша слегка нахмурилась, ибо была уверена, что Яхья точно рядом с Мустафой. — Уехал? — это очень насторожило поэта, но спустя мгновение он сорвался с места, чем очень напугал Дерью и умчался прочь. Он почуял нечто не очень ладное и желал бы предотвратить неприятность, к счастью, никуда Мустафа не уехал, а Ферхат-ага быстрым шагом удалялся из дворца. У него был неважный вид, впрочем, как и у самого Мустафы. Он стоял весь побледневший с очень ровной спиной и сложенными за спиной руками. То, что ага янычар шагал именно от наследника не было никаких сомнений: во-первых, очень звонко хлопнула дверь на этаже и в том углу, откуда уходил воин, во-вторых, встреча была в очень небольшой комнате, которую Мустафа любил использовать, как комнату для переговоров. — Что он Вам сказал, Шехзаде? — Яхья зашёл очень тихо и уже с порога чувствовал дурное настроение своего повелителя. — Предложил устроить государственный переворот и захватить власть, — Мустафа произносит это с горькой усмешкой, качая головой, — Клялся в верности и уверял, что за меня янычары готовы на всё.        Мустафа понимал недоверие отца. Наверное, на его месте, он бы рассуждал также. Но Мустафа совсем не ожидал, что отец устроит ему такую проверку. Низкую и неприятную, будто бы Шехзаде и правда желает сместить своего отца с трона. Возможно, в Сулеймане говорил его страх, ведь его собственный и родной отец, который был любим янычарами, сверг своего родителя, да ещё и сделал это очень жестоко, разорив столицу убив много невинных, а в завершении отравив Баязида. Поэтому нынешний повелитель очень опасался чего-то такого, ведь пальцем гены не задавишь и совсем неизвестно, что сидит в смирном и спокойном Мустафе, который время от времени выкидывал нечто такое, что глаза на лоб лезли. Однако Мустафу очень обидел поступок отца и он очень спешно покидал столицу. По дороге, в разговоре с женой он получил ещё одну порцию негатива и был готов шагать пешком до Амасьи, лишь бы в гордом одиночестве и без дурных помыслов. — Я ни на что не намекаю, Мустафа, конечно, это была проверка, но твой отец не может вечно сидеть во главе государства, — от жены эти слова он не был готов услышать, а она говорила так спокойно, будто рассуждала о погоде за окном. — Что? — он только и смог это выдавить, выпячиваясь на Дерью, которая тут же поджала губы, — Что ты сказала? — То, о чем многие говорят, — он тут же нашлась и завернулась в шаль, которая была очень к месту, на улице всё-таки не май месяц. — Не смей даже думать об этом, ты поняла меня? Даже мысли не допускай! — Мустафа просто отрезал дальнейшую нить разговора, с очень явным гневом глядя на супругу, которая подлила масла в огонь, который разгорался всё сильнее, стоило вспомнить Ферхата-агу. Яхья, конечно, вывел ещё версию, что это происки Рустема, что ещё хуже, и хорошо, что Шехзаде никуда не поехал, иначе было бы совсем плохо. Но от этого было не легче, было только хуже. Рустем вновь активизировался и принялся, как крыса бегать по углам в поисках чего-то интересного, а интерес у него всегда вызывали интриги и козни. Поэтому именно такому исходу совсем не удивились, но были неприятно удивлены словам аги янычар, а потом и заявление собственной жены.        После своей ссылки Рустем принялся за былые дела. Он был уверен, что Хайреддина-пашу отправят в отставку, но какого же было разочарование зятя падишаха, когда стало известно, что мореплаватель не только пошёл на поправку, но и остался в строю. Сам падишах оставил его и завещал много дел. И, конечно же, это не могло не радовать самого пашу, который был рад, что не утратил доверие султана и может быть ему ещё полезен. Именно поэтому Рустем-паша переключился на тех, кто был с Барбароссой в одной коалиции, ибо он не был готов мириться с тем, чтобы адмиралом оставался тот, кто поддерживает Мустафу. Поэтому у Рустема был очень хитрый план, который он намеревался воплотить в жизнь, но для начала надо было отвлечь некоторых людей, дабы они не сорвали ему всё то, что он запланировал. Его взор упал на тех, кто жил во дворце на ипподроме и именно отсюда Рустем решил начать. И, в общем-то, не просчитался, но совсем не задумался о том, что Мерджан, как и он, такой же отец и муж, который идентично заботится о том, чтобы его семья была в полном порядке. — И что, он отказался? — Нет, ну что Вы, паша, конечно он согласился. Немного поломался, но согласился, сказав, что уговор в силе только, пока его вахта, потом он никому ничего передавать и договариваться ни с кем не станет, — разговор с главой охраны настиг Мерджана прямо у входа во дворец и было очень любопытно выслушать всё то, что ему рассказали. Неизвестный в чёрном плаще выведывал обстановку и подкупил стражника, чтобы залезть в данный дом, причём конкретно в детские комнаты. Главу семьи более, чем устраивало то, что получалось, ибо отказ спугнул бы этого гостя, и выяснить о нем ничего не удалось, а так он по крайней мере будет готов к встрече с этим неизвестным. Уже несколько дней он ощущал на себе чей-то внимательный взгляд и теперь настало время выяснить чей он. — Что если та записка была адресована совсем не Вам, а Гюльфем-хатун? Она ведь тоже Госпожа в какой-то степени, — детей дружно отмыли от грязи, песка и листьев, поскольку Ханым упала в яму, за ней ринулся Мурад, спасать и выручать сестру, а потом их доставали Этери, которая и повела мыться. — Для Гюльфем? — Джихан несколько нахмурилась, вытирая влажные волосы дочери, которые из-за воды стали темнее, — Об этом я не подумала. — Она ведь часто тут бывает, что если это… её поклонник, — вторую часть предложения Ханна добавила тише. Эта тема давно замялась и её не хотели поднимать. Во-первых, тот вечер с той запиской знатно всколыхнул женские нервы, а, во-вторых, Ханым могла вновь заладить с вопросами, а этого не хотелось. Стоило всем заслышать мужской голос с первого этажа, как детей словно ветром сдуло вниз, а Этери, которая мыла Мелике, была вынуждена бежать за маленькой Госпожой, которая просто встала из таза и пошагала прочь из комнаты, будучи мокрой и точно не готовой к выходу в люди. — Госпожа, — Ханна подходит ближе и очень заметно собирается с мыслями, подбирая слова, — На днях Вы просили приготовить комнату для новой служанки. — Да, всё верно, а что такое? — султаншу этот вопрос несколько напряг, однако куда больше её насторожило то, как об этом говорила приближённая. — Конечно, это не моё дело, но зачем Вам ещё одна служанка? Разве я и Этери плохо справляемся с детьми? Или чем-то разгневали Вас или пашу? — вопросы были такими неожиданными, что Джихан растерялась, однако поняла что к чему и тут же поспешила успокоить свою приближенную, которая уже столько лет была рядом. — Девушка, которая здесь поселится… Она не совсем служанка, вернее, она не для нас. Дело в том, что в фонде, который Мерджан закрепил за мной, он увидел очень милую и честную девушку, — когда супруг изначально говорил о той самой девушке, то глаза у Госпожи заметно забегали, но вспышки ревности не произошло, к счастью, — Я хочу, чтобы она пожила у нас и освоилась в дворцовом обществе. Если получится, то станет музой для Джихангира. Ханна выдыхает с облегчением, уже иначе глядя на то, как будет принимать и помогать новенькой. Обе пошагали вниз, где им сообщили, что сегодня дети будут спать не в своих кроватях, им придётся переночевать в другой комнате совместно с матерью. И не сразу поняли зачем и почему это нужно, от женщин посыпались вопросы, которые Мерджан, к счастью, предвидел и тут же поспешил на них ответить.       Ощущения зятя повелителя не обманывали вот уже несколько дней, хотя он сам и списывал их на неуместную нервозность. Но на самом деле и за ним, и за дворцом уже некоторое время пристально наблюдал все тот же, неизвестный ему человек в черном. Зал Махмуд присматривался к людям и к дому, изучал их привычки и распорядки. Рустем-паша дал очень четкое указание: вывести этих двоих из игры. У паши были планы, и он очень не желал, чтобы кто-то из этого семейства в них влез, поэтому этих двоих непременно нужно было занять созданными для них проблемами, чтобы более они никуда не совались. Отчасти было бы проще, продолжай эта семья жить в Топкапы, они были бы как на ладони, но в таком отдалении тоже были свои плюсы, хотя и появилась необходимость долгого наблюдения. Было несколько досадно, что наблюдать за дворцом приходилось только издалека, пробраться внутрь незамеченным просто так больше возможности не было. Сначала Махмуд-ага собирался занять их какими-то мелкими неприятностями, не требовавшими бы от него больших усилий. Он пытался вызвать супружескую ревность, подбросив записку, и она явно нашла своего адресата, но, к сожалению, выяснить, что происходит внутри дома, пока было невозможно, и, видимо, Джихан-султан удалось каким-то образом себя оправдать, но, судя по тому, что ничто в их жизни не изменилось, скандал не только не затянулся, но и не состоялся. Было еще несколько попыток вмешаться в их размеренную жизнь, но они зачахли еще в самом начале, поэтому стоило переходить к более радикальным мерам. Просто так пробраться на территорию теперь было невозможно, зато за определенную сумму получилось договориться со стражником. Если бы Зал Махмуд имел больше информации о семье и о том что и как внутри дворца, он бы предпочел убить, а не подкупать, поэтому в большей мере считал, что купил он именно информацию, и теперь знал, что детские комнаты расположены на втором этаже и даже знал где. Самый младший ребенок был ему не интересен, потому что создавал бы слишком много проблем, хотя именно младшая дочь пользовалась особой популярностью у отца. Ему подошел бы и мальчишка, но старшую дочь он уже видел однажды, и с ней будет проще, особенно с учетом её доверчивости и наивности. Он планировал выкрасть Ханым, и это уж точно заставит эту семью позабыть обо всем, и бросить все свои силы и внимание на поиски ребенка. А уж прятать людей он умел очень хорошо. Стражник получил хорошую сумму, поэтому проникнуть на территорию сада удалось беспрепятственно, впрочем, как и в сам дворец, внутри которого, как уверял охранник, стражу вообще не выставляли, и в этом он явно не солгал. Окна нужной ему комнаты выходили в сад, и там, как и всегда, горел очень слабый свет свечей, видимо оставляли на ночь всего одну или две. На деле оказалось, что это замысловатый ночник, поэтому свет был таким тусклым, больше для развлечения, нежели для света. Но в этом был и плюс: он сам еще больше сливался с тенями, и даже если девчонка вдруг проснется, едва ли она различит его в такой темноте спросонья, а ему вполне хватит этого времени, чтобы схватить её и закрыть рот до того, как ребёнок успеет вскрикнуть. Он прислушался очень внимательно на наличие всяких звуков, но дом был погружен в сонную тишину, и до утра это исчезновение так и останется неизвестным. Тихие шаги мужской фигуры очень тихо приближались к кровати, склоняясь над закутанным в одеяло ребенком, но в этот момент он сам охает от неожиданности, когда правое плечо пронзает острый кинжал, а следом чужие руки берут в захват и приставляют лезвие к шее. Сбежать ему удалось каким-то чудом. Примерно тем же, каким его вообще застали врасплох. Махмуду удалось вырваться и сбежать через окно, но не удалось даже ранить в ответ, и всё это вызывало смесь ярости и досады, и теперь поручение Рустема имело уже личный характер, теперь это были уже личные счеты, но что-либо сообщить об этом он сможет лишь через пару дней, когда подлатает рану. План был составлен с обеих сторон блестяще и реализация была тоже хороша, однако между собой Махмуд и Мерджан были схожи, поскольку каждый из них своё дело доводил до конца и относился к нему очень ответственно. Мерджан за детей и жену не переживал нисколько, но был готов за них рвать и метать. Он всегда предпочитал перестраховываться, если была такая возможность, и охрана дворца была надежна, взять его можно было разве что штурмом большим отрядом, и такое могло произойти только с указа повелителя. Поэтому, даже, если бы гость был не один, ничего страшного бы не произошло, а если бы их была целая группа, то в таком случае их бы все же остановили до того, как они бы попали во дворец. Ожидался один человек, максимум, двое, и это было под контролем, и единственное, что напрягало — это ожидание. Оно всегда было очень тяжелой частью любого плана. Было ожидаемо, что никто не появится раньше полуночи. Сам бы Мерджан и вовсе действовал под утро, когда совершенно точно спать будут все обитатели дворца. И ожидание было томительным даже не столько потому, что начинало клонить в сон, а нужно было ждать, и нечем было себя занять, сколько потому, что он знал, что это еще более напряженным всё это будет для Джихан. Она, наверняка, переживает и не спит, хотя объективно действительно не было причин для волнений. Незваный гость появился уже после трех, и все шло прекрасно, пока из коридора не послышался голос Мелике. В ночной тишине он прозвучал так громко и так неожиданно, потому что зять повелителя был уверен, что дети уже давно спят. Он застыл на мгновения, но их хватило, чтобы неизвестный вырвался из хватки и сиганул в окно, разбивая стекло. Мердажан лишь негромко выругался, надеясь, что падая с такой высоты беглец себе что-нибудь сломает, и его внизу поймает охрана. — Папа, — Мелике снова подала голос, в растерянности стоя в полутемном коридоре и озираясь по сторонам, не зная, где лучше искать родителя. Она вообще никогда бы сама не вышла в тёмный коридор, обычно Мелике делала всё таким образом, чтобы ей всё принесли и за неё сделали. — Мелике, почему ты не спишь? — он выходит к ней в коридор и поднимает дочь на руки, впервые злясь на неё, но внешне это никак не проявлялось, — И где мама? — Мама спит, а я пошла тебя искать. Я хочу пить, — она обнимает его за шею, утыкаясь носом в плечо, и оставалось лишь со вздохом согласиться и спуститься вниз, чтобы её напоить. — Паша, мы его не поймали, ему удалось уйти, — начальник охраны отчитался быстро, и все это вызывало еще большую досаду. Но сделать уже ничего было нельзя, поэтому, утолив жажду дочери, Мерджан вместе с ней отправляется во временную спальню, очень тихо прикрывая за собой дверь, отмечая, что дочь уснула на руках еще по пути.        Ночь была беспокойная не только во дворце на ипподроме, но и в Топкапы. Фахрие-калфа мчалась со всех ног по коридорам, чтобы скорее достигнуть покоев Валиде. Коридоры, темные и пустые в этой части дворца, вели её по хорошо изученному пути, а поскольку гарем мирно спал, как и его хозяйка, передвижение человека было очень хорошо слышно. Кафель звонко передавал шаги служанки, которая шурша юбками спешила к нужной двери. Слегка запыхавшись, она входит в покои, очень спешно пересекая расстояние, чтобы достичь кровати. — Госпожа, — женщина негромко окликает султаншу, подходя к кровати и желая, чтобы пробуждение не было неожиданным и не испугало её, — Госпожа! И второй раз выходит громче, но и удачнее, Хюррем-султан тут же распахивает глаза и привстаёт, удивляясь не столько вольности, сколько самому приходу Фахрие. Она не была из тех, кто дёргал бы султаншу по пустякам, поэтому было очень неожиданно, что служанка явилась и разбудила, видимо, дела были очень срочные, а вести тревожные, ибо вид Фахрие говорил сам за себя. — Что такое? — Хюррем со сна едва ли понимала сколько время и что происходит, однако тут же поднялась, вглядываясь в лицо своей прислужницы. — Назенин-хатун рожает! — эта новость была такой неожиданной, что Хюррем моментально проснулась, отошла окончательно от сна и поспешила подняться. Конечно, вечно ходить беременной у наложницы падишаха не получилось бы, но роды настигли очень внезапно. Хотя, когда этот процесс был четко спланированным, всё всегда выходило не очень во время, чем заставало врасплох. Султанша срочно требовала платье, обдумывая то, что она спланировала временем ранее. — Вы принесли во дворец девочку, которую мы нашли? — Госпожа принялась метаться по комнате, испытывая очень странное чувство внутри, которое пожирало душу, заставляя ежится от одной только мысли, что Назенин воспроизведет на свет мальчика. Это нужно было предотвратить, поэтому пошли на такой отчаянный шаг, дабы не позволить молоденькой фаворитке стать султаншей. — Сюмбюль-ага пошёл в мраморный павильон, чтобы забрать её, но это не поможет, Госпожа, — Фахрие отчитывается очень спешно, тараторя слова, — Фатьма-султан забрала роженицу в свои покои. — Я знала, — Хюррем недовольно рычит, мысленно чертыхаясь и оборачиваясь на служанку, — Знала, что она и в это дело вмешается, непременно. Принеси моё платье! Калфа исчезла за платьем, а султанша лишь раздосадовано покачала головой, хмурясь на всё то, что она услышала. План пошёл коту под хвост, ибо Фатьма не позволит никому не зайти и не выйти из своих покоев. Впрочем, именно так и было, она лично присутствовала на родах, как коршун парила над наложницей своего брата, желая уже увидеть ребёнка. Назенин рожала впервые и едва ли мыслила, что данный процесс будет не только не быстрым, но и точно не таким приятным, как осознание, что рождается ребенок от падишаха. Девушка так растерялась, что в Фатьме-султан искала поддержку, а та, если говорить по правде, не очень стремилась поддержать, сколько желала насолить Хюррем этими родами, ведь должен, по её логике, родиться мальчик. — Что это за мычание? — султанша возмутилась, бросая недовольный взгляд на роженицу, которая была в самом настоящем шоке и желала, чтобы этот девятый круг ада наконец-то закончился, ибо силы её просто покидали, — Лучше кричи, хатун. Кричи, чтобы весь дворец знал, что Шехзаде родится! — Госпожа, если Вы можете подождать за дверью, то нам будет легче выполнять свою работу, — одна из акушерок бросила на сестру султана очень осуждающий взгляд. Назенин было и без того не легко, она просто не понимала, что ей делать и как справиться с болью, так тут ещё и такие нравоучения, причём со стороны той, которая ни разу не рожала. — Это Хюррем-султан дала тебе такой приказ? — женщина подошла ближе, дабы видеть лицо той, кто посмел высказать подобное в адрес сестры султана. — Нет, Госпожа. — Хатун, я с места не сдвинусь, пока она не родит. Фатьма демонстративно встала в позу, ставя руки в бока, оглядывая и акушерок, и Назенин. Позади неё стояла Афифе-хатун, которая всё что и могла, так это наблюдать за происходящим, изредка качая головой, ибо наложница то теряла сознание, то вновь приходила в себя. — А то не приведи, аллах, вы убьёте её, — султанша фыркает, отходя в сторону, чтобы всё-таки не нагнетать. Весь дворец знал о том, что у Назенин начались роды. Хюррем рвала и метала, ведь до сегодняшней ночи у неё только один противник в лице Мустафы, а теперь может появиться ещё один сын, к которому повелитель точно будет не равнодушен. И это её очень пугало, отсюда и все её беспокойные ночи и нервные вздохи. Однако ничего поделать было нельзя, поскольку, когда Госпожа подошла к покоям, стало известно, что уже родился ребёнок, его плач был слышен и он ножом по сердцу прошёлся, заставляя Хасеки остолбенеть. Она пришла на пару минут позже, чем повелитель и всё, что могла лицезреть — это то, как закрывается дверь, как некогда в её сне. Падишах с большим теплом взял младенца на руки, глаза сияли и он вновь ощущал себя счастливым отцом, который прижал к груди своё дитя. Назенин эту картину видела очень размыто, она намучалась и откинулась на подушке, радуясь, что всё закончился и её ребенок жив и здоров. В комнате царила такая идиллия, какой очень давно не было в данном дворце. Все были счастливы, искренне радуясь за властелина мира и за то, что он вновь стал отцом, вновь радуется рождению своего ребенка, над которым кружила Фатьма и её служанка. Это зрелище Хюррем-султан застала на мгновение, но ей было невероятно больно всё это видеть. Судя по тому, как все были счастливы, родился Шехзаде, который полностью изменит данный уклад в этом месте.        Уже утром в Топкапы стянулись все те, кто желал поздравить падишаха с рождением ребёнка. После невероятно тревожной ночи в своём доме, Джихан не особо-то хотела куда-то ехать, но надо было, поэтому со всем своим детским садом и мужем она приехала. Дети не очень интересовались тем, кто родился, они умчались в сад вместе с Хюмашах, которая тоже прибыла с родителями. Мерджан ощущал себя несколько лишним в данном обществе и предпочёл уйти с детьми. Если жена ещё как-то общалась с сестрой, то их мужья никак не питали друг к другу тёплых чувств, поэтому каждый ушёл по своим сторонам. — Как назвали? — вместе с Михримах шли вдоль коридора, чтобы вместе поздравить отца, заодно хотелось узнать последние сплетни. — Разие, — Госпожа Луны и Солнца не выглядела ни счастливой, ни опечаленной, поскольку рождение этой сестры ей ничего не давало и ничего не отменяло. — Разие-султан, звучит неплохо, — Джихан покивала сама себе, припоминая, что имя трактовалось, как «любимая» или «желанная», что, впрочем, очень может быть. Сёстры довольно быстро дошли до нужной двери и принялись ждать, когда им разрешат войти. То, что родилась девочка — ничего не меняло в укладе жизни главного дворца, однако к Назенин принялись относится, как к Госпоже, которая родила мальчика. И это несколько забавляло. Джихангир приехал обратно с весьма скверным видом, что отметили очень многие. Он всё списывал на своё дурное самочувствие, из-за которого он и решил покинуть санджак Баязида. Его состояние было плохим, правда погано было морально. Он всё ещё не мог отойти от того, что увидел и то, что чувствовал. Хуриджихан-султан нанесла удар ножом прямо в сердце. Он и подумать не мог, что такое может быть в его жизни, что он так влюбится и так сильно разочаруется. Светлое чувство стало серым и более не грело его, а лишь неприятным осадком покрыло мышцы сердца. Он безрадостно проводил время в комнате, уходя всё больше в себя. Его пытались растрясти и мать, и отец, но он лишь отмахивался, уверяя, что всё это временно и вскоре боль отступит, хотя больше ему хотелось, чтобы боль и правда появилась, заглушила то, что у него имеется на душе. Отца он поздравил очень сухо, не испытывая, на самом-то деле, никакой радости за рождение ребёнка, которого он и видеть толком не будет. Он очень давно не выходил в сад, ибо там каждый уголок напоминал о том, как тут своё время проводили с Хуриджихан. И это очень сильно било по нему, хоть и прошло немного времени. Но гулять надо было, хотя бы для того, чтобы не кружилась голова и не темнело в глазах, поэтому в сад вынужденно вышли и тут же наткнулись на светловолосую голову. — Джихангир! Не выдавай меня, я тут прячусь, — Ханым сидела на корточках между двумя кустами, которые её, конечно, выдавали, но если пробежать мимо, то девочку можно было и не заметить. — Хорошо, не буду, — он лишь усмехнулся, следуя дальше, понимая, что Ханым вместе с братом и сестрой тут точно не одни, что очень логично. Он проходит дальше и натыкается на зятя, который нянчился с самым младшим ребёнком сие семейства. И Мерджан принял Шехзаде в свою компанию, а своему дяде была очень рада Мелике, которая довольно улыбалась ему, сидя на руках. Именно таким трио по саду принялись гулять. Конечно, осень давала о себе знать и многие цветы уже не цвели, однако трава всё ещё оставалась зеленой, листья опали не у всех деревьев, а некоторые цветы даже цвели. Мерджан сразу понял, что спрашивать о поездке в Кютахью не стоит, как-то всё было понятно по одному взгляду сына повелителя, поэтому диалог шёл на очень отвлеченные темы, которыми удалось разрядить Шехзаде Джихангира. Из всей этой семьи лишь один Мерджан обращался к нему, как к наследнику, все остальные, в частности дети, называли его по имени и видели в нём такого же родственника, как Мустафу и просто любили с ним играть, когда тот приезжал к ним в гости. Это было не часто, но это было прекрасным времяпровождением для детей. — Шехзаде, то ожерелье, о котором мы говорили, готово, — не сказать об этом было нельзя, потому что изделие и правда было готово, а лежать вечно в столе оно всё-таки не могло. Для кого-то же оно всё-таки было предназначено. — Это хорошо, правда, не уверен, что оно нужно теперь, — это вырвалось как-то само по себе, он совсем не хотел грузить своей проблемой ни Мерджана, ни кого-то ещё, однако мысли вырвались из него и Джихангир лишь опустил глаза, испытывая очень горькое чувство внутри. Ему надо было выговориться, но было совсем не кому. Это ощущение одиночества очень сильно било по несчастному Шехзаде ещё больше именно сейчас, чем когда-либо. Зять падишаха это понял моментально, хоть и не желал лезть в душу, но почему-то сам предложил выговориться, спешно добавляя: — Если Вам станет легче, — Мерджан пояснил это так, а Джихангир понимал, что ему станет легче и если не сейчас, то точно никогда. Упускать такую возможность было очень глупо, а человек, которому он доверился, никогда болтливостью не отличался, более того, Мерджан вызвал доверие у младшего сына падишаха. Поэтому он рассказал всё, как есть, пока они шли. И Мерджан его понимал, хотя с уверенностью мог сказать, что ещё лучше его бы поняла Джихан, которая в подобной ситуации была. Шехзаде Джихангир был одним из немногих, кто жил в Топкапы и отвращения не вызывал, напротив, ему хотелось помочь и именно сейчас, когда он скромно изливал душу, бывший раб словил себя на мысли, что этот молодой человек с нелегкой судьбой заслуживает счастья больше, чем все его братья. И он вновь словил себя на мысли, что будет очень хорошо, если та девушка, о которой он говорил жене, понравится Джихангиру. — Знаете, Шехзаде, моя женя любит повторять одну фразу, когда что-то идёт не совсем так, как планировалось, — юношу стоило подбодрить и, пожалуй, фраза Джихан-султан могла сейчас очень помочь, — Самое темное время — перед самым ярким рассветом. На мгновение их компания погрузилась в тишину, но совсем не надолго. Джихангир слабо усмехнулся, шумно выдыхая. — Мне кажется, я в этой темноте совсем погряз, — и его понимали, пожалуй, как нельзя лучше. — Не позволяйте этой темноте стать Вашим привычным местом обитания. Вы заслуживаете света, — и это была чистая правда, которую Мерджан озвучил. Он сам когда-то был в темноте и очень долго там находился, ему было сложнее, ведь светового дня он никогда не знал, поэтому когда появлялись первые лучи он их, конечно же, боялся. Джихангир же познал влюбленность и симпатию иным способом, поэтому не всё было потеряно, — Быть может, появится другая и ожерелье будет для неё? На слова зятя Джихангир едва ли не покраснел, но очень усомнился, что так будет. Он согласно кивает на слова, потому что он совсем не желал расстраивать человека, который его выслушивал и сочувствовал, своей категоричностью.        От отца сёстры вышли быстро и каждая пошла своим путём. Михримах всё-таки желала посмотреть на свою младшую сестру, поэтому последовала в гарем, где уже находились очень многие. Её матушка с заботой держала новорожденную, а рядом всё кружилась Фатьма-султан. Конечно, она не показывала виду, но Госпожа была несколько расстроена тем, что родился не мальчик. Хотя она тешила себя тем, что через время Назенин вновь пойдет в покои к падишаху и тогда, может быть, родится Шехзаде. Женщина знатно утомляла Хасеки и это заметила Михримах. — Госпожа, приезжайте сегодня ко мне на ужин, — предложение было очень внезапным, на него даже обернулась Хюррем. — Какое неожиданное приглашение, Михримах, — женщина не скрыла своего изумления, пытаясь уловить подвох в этом сказанном. — Вы ко мне уже приезжали, мы прекрасно поужинали, почему не повторить? — Михримах-султан ничего дурного не видела. К ужину Фатьма побежит собираться прямо сейчас, потом задержится у племянницы, поэтому матушка луноликой Госпожи точно отдохнёт от этой душной женщины. — Я принимаю твоё приглашение! — женщина радостно восклицает, озаряя весь гарем своей улыбкой. И Михримах собой была очень довольна, потому что понимала, как утомительна бывает Фатьма-султан и как нужен отдых матери, которая все то время, что Назенин-хатун была беременна, сидела словно на пороховой бочке. Поэтому вскоре сестра падишаха исчезла, а Михримах отправилась к себе, готовить к ужину. С тех пор, как вернулся муж, она ощущала себя как-то скованно в собственном дворце, чего раньше не замечала за собой, возможно, что ещё и это сыграло роль в её приглашении, не уйдёт же она ужинать к себе, оставляя супруга, а так ещё одно лицо за их столом, которое разрядит обстановку. Рустем, конечно, не был рад гостье, но натягивал улыбку и фальшиво смеялся на некоторые её шутки. — Михримах прекрасная хозяйка! Какой стол подготовила, — Фатьма осыпала комплиментами племянницу и время от времени говорила что-то колкое зятю, прикрываясь то шуткой, то каким-то примером из жизни. Дочь султана это больше забавило, однако кое-где за супруга она вступалась, понимая, что перегибают палку. — Ты ведь был в Герцеговине, верно? — на хорвата посыпались вопросы касательно его ссылки, которых он хотел бы избежать, да не вышло. — Да, всё верно, Госпожа. — И как там? Говорят, что там места очень красивы, но я никогда там не бывала. — Всё верно говорят, там очень красиво. — Кстати говоря, в тех краях ведь обитает Бали-бей. Имя некогда возлюбленного несколько ошарашило Михримах и перекосило лицо Рустема. Ни он, ни она совсем не думали о том, что Фатьма заговорит о Малкочоглу, о котором не было новостей уже очень давно. И в данный момент Михримах даже пожалела, что пригласила тётю на ужин. — Ах, какой же он красавец! Разбил ни одно женское сердце, — женщина не сильно в бок толкнула племянницу, которая очень видимо побледнела, ибо её сердце он точно разбил, — Но, к счастью или сожалению, женился и даже стал отцом. Рустем не был намерен терпеть такие выпады и тут же обернулся к сестре падишаха, очень недовольно оглядывая султаншу, которая точно намеренно заговорила о его сопернике. — Откуда такая осведомленность об его жизни, Госпожа? — Рустем это прошипел, втягивая судорожно воздух. — Откуда? Рустем, Бали-бей часть династии, он знатного османского рода, а его мать дочь Баязида Второго, он очень значимая фигура, — женщина несколько возмутилась, в недоумении глядя на зятя, которого ей удалось довести до состояния гнева, — Мне очень интересно, как живёт мой родственник, который принес не мало военных побед нашему государству. Женщина очень недовольно фыркнула, однако на её лице хмурость задержалась не долго и она тут же обратилась к племяннице: — Михримах, ты предлагала мне пирог, будь добра, он около тебя, я всё-таки отведаю десерт. Госпожа двух небесных тел отстраненно подаёт десерт, но думая уже не об ужине и даже не о том, что там говорит тётушка, сколько вспоминая то, как давно она видела Малкочоглу и как быстро пролетело время. Она впервые, за долгое время, поймала себя на мысли, что она женщина, которая так несчастна в браке.