Little dark age

      

Бывают разные бои, бывают разные потери. Но все равно, бои — бои, Потери все равно потери.

       Человеческая жизнь — это цепь потерь и разочарований всех видов и размеров. Человек теряет молодость, родителей, любимых, друзей, удовольствия, здоровье и, наконец, саму жизнь. Ты можешь не принимать этого — и все равно будешь терять. Так устроена жизнь, в которой человек что-то приобретает и что-то обязательно теряет. У кого-то это были масштабные потери, когда теряли дома, близких, теряли себя, а у кого-то потери были не такими масштабными, но воспринимались очень остро. Ханым потеряла свою тетрадку, в которой писала свои желания и мысли. Иногда она позволяла там что-то написать Мураду, но чаще просто рисовала, потому что очень уставала на занятиях и ей так не хотелось ещё и в свободное время что-то аккуратно выводить. «Это полностью меня сломало. В такой момент сложно поверить, что мы когда-нибудь сможем радоваться и снова будем счастливы. Возможно, маленьким островком спасения станут воспоминания о любимом человеке, когда горе в моей душе утихнет.» Ханым поморщилась, не очень понимая о чём речь, но продолжила внимательно читать то, что нашла. Она никогда не брала ничего без спроса, особенно, если это вещи родителей и если они в спальне. А книжка случайно нашлась, когда ребёнок искал свой дневник, но наткнулась на этот, а ведь непонятно чей он, но вообще это можно было принять за книгу, причём весьма грустную и без картинок. Последнее печалило больше всего, потому что Ханым очень любила картинки. Она болтала ногами, сидя на диване, все ещё не очень понимая смысла написанного, но ей было интересно что будет дальше, хотя атмосфера от прочитанного была очень гнетущая, особенно для детского разума. — Папа! — стоило в поле зрения замаячить родителю, как свое занятие бросили и тут же понеслись к отцу. Утро в доме наступило давно, однако завтракать пришлось без родителей, да и последующее время проводить без них. Ханым тут же подхватывают на руки, по старой и доброй привычке, — Маме стало лучше? С самого раннего утра все носились с тем, что резко стало плохо дочери султана и ту без остановки рвало часов с пяти, что, конечно же, очень тревожило всех вокруг. Ханна заботливо и умыла, и переодела, и накормила святую троицу, объяснив, что родительнице не здоровится, поэтому завтрак будет без старших родственников. — Ей лучше, — насколько лучше он не мог сказать, однако надеялся, что лучше, чем в пять или шесть утра, когда приступ тошноты разбудил и застал врасплох, — Что ты читаешь? Ханым тут же слезла с рук и кинулась к тому произведению, которое читала. Она была уверена, что это чей-то дневник, понимала, что читать чужие дневники, как и письма, нельзя, но он имел очень чёткие поля, аккуратные буквы и все было так чисто, что складывалось ощущение, что это точно дневник, который писался, чтобы его прочли, как книгу. Тут точно был не почерк отца, а почерк мамы был каждый раз разный, когда она что-то писала, поэтому это и не её дневник, да и когда бы ей его вести? Но Ханым ошибались, ибо дневник был всё-таки её матери и поняли это по строкам, которые бросились в глаза. — Это какая-то Госпожа писала, а теперь я читаю, а кто такая Хатидже? Эта наша Хатидже? — ребёнок покружился вокруг своей оси, воображая, как этот самый дневник писала какая-нибудь женщина лет так двадцать или сорок назад, а то и все сто. Но все было куда проще и ближе во временных отрезках. — Какая-то Госпожа, да, — дочь заботливо целуют в лоб, закрывая дневник, чтобы передать владелице. Единожды он уже рискнул прочесть один такой дневник с сюрпризом, что было не очень-то в манерах Мерджана, впрочем он ещё раз убедился, что лучше не читать вообще то, что не твое, дабы не разрушить то, что имеешь. Он ещё долго будет вспоминать ту самую книжку с заклинаниями.       С момента смерти Хатидже-султан прошло уже довольно много времени. Наверное, было бы странно, если бы дети не знали о Хатидже. К этой Госпоже относились с особым трепетом, хоть рядом её больше и не было, она всё же жила в стенах своего дворца, потому что о ней говорили. Иногда Мерджану казалось, что её помнит только жена и приехавшая в столицу Хуриджихан-султан, кроме них никто так часто не вспоминал покойную сестру султана. Со своей смертью она унесла не только информацию о том, где Хюррем, но и часть души Джихан. Это видели, пожалуй, все, как и помнили. Тогда было просто отвратительное время, которое вспоминали с содроганием. Смерть самой светлой из сестёр правящего султана, пропажа его любимой жены, а потом смерть первенца Хюррем-султан, серьезная эпидемия страшной болезни. Тогда было очень не сладко и казалось, что жизнь больше никогда не станет прежней. Аналогичные мысли были в голове Михримах, которая наблюдала с балкона Топкапы, как на поиски её матушки уезжает Бали-бей. Она обратилась к нему, зная, что только он может выполнить её просьбу. И она не ошиблась. Было пасмурное и хмурое утро, когда Малкочоглу покинул Топкапы, также серо было и на душе, потому что Михримах-султан знала, что Бали-бей умчит в дорогу и, в лучшем случае, он найдёт Госпожу смеха и радости, вернёт её во дворец, но сам уже здесь не останется. Такая же мгла заволокла её душу, когда она вновь услышала имя бывшего возлюбленного, хотя не такого уж и бывшего, если сердце стучало сильнее, когда она вспоминала о нем. Это ведь её первая и последняя любовь, которая не стала для неё счастливой. — Ты ведь знаешь, что о тебе говорят, Михримах? — ужин с тётушкой продолжался и султанша сидела в весьма странном настроении. Её муж, не желая компании, которая образовалась, покинул стол, ссылаясь на дела. Фатьма-султан такому повороту событий совсем не расстроилась и была лишь рада тому, что она осталась один на один с племянницей. — А что обо мне говорят? — султанша подняла глаза на свою родственницу, желая услышать слухи о себе. Фатьма слабо усмехнулась, отправляя в рот небольшой кусочек десерта. — Что ты одна из самых красивейших девушек империи. Ты была одной из самых завидных невест, но кому ты досталась? — женщина покачала головой, недовольно кривясь, при упоминании Рустема, — Ты ведь с ним несчастна. Спите в разных комнатах, ужинаете тоже не так часто вместе. — С чего Вы взяли, что в этом заключается счастье? — С того, что есть другой пример, когда дочь падишаха вышла замуж и оказалась любима. Твоя сестра не мыслит жизни без мужа. — Вы не были у них в гостях. Быть может, спят они тоже в разных комнатах. — У них общая спальня. Весьма красивая и мало кто в ней бывает из посторонних. Михримах шумно выдохнула, понимая, что проигрывает Джихан очень масштабно. Далеко ходить не надо, сколько детей у младшей сестры и сколько у неё. По их количеству можно посчитать, сколько муж бывал в спальне с женой.        Двоюродный брат её отца, красавец Бали Бей, был первой влюбленностью Михримах, когда она подросла. Статный мужчина, который блестяще владеет мечом, обратил своё внимание малышки Михримах лет в пять-шесть, когда все посмеивались над этой любовью. Ну, с кем не бывает, девочка выбрала жениха из взрослых мужчин, тогда этому умилялся даже повелитель. Девочка росла, Малкочоглу был на виду, поэтому ничего удивительного в том, что, лет в двенадцать, Михримах все ещё питала к нему симпатию. Как же она ревновала его к Айбиге, как же ей не нравилось, что он в её компании проводит время и как она радовалась тому, что крымская родственница уехала к себе. Время шло, походы уносили бравого война в разные уголки удивительного мира. Михримах проводила время в компании соратника Мустафы, читала его стихи и спешила на тайные встречи, а потом её оставили. Яхья-бей оставил свою возлюбленную и принял решение верно нести службу подле своего Шехзаде. Как же она тогда злилась на мир и судьбу, как убивалась. Но, к счастью, её печали были не такими уж долгими, ибо из похода вернулся отец, а с ним и всё его окружение. Тогда Бали-бей не узнал Михримах, когда они встретились в коридоре, а вот она его заметила сразу, потому что его невозможно с кем-то спутать или не заметить. Она так быстро переметнулась от одного ухажера к другому, так резво выбросила из своей головы поэта, окунулась в свои новые мысли, пропитанные влюблённостью, с головой, что совсем не заметила, как на горизонте замелькала соперница с иностранных берегов. И ведь дело было даже не в той девушке, дело было в самой Госпоже, которая не воспринималась воином как-то серьёзно, ибо его избранница была одного возраста с луноликой Госпожой. Он как запомнил её маленькой пятилетней девочкой в розовом платье, такой она для него и оставалась. Он был бы и рад пересмотреть своё мнение, но ничего не выходило. В его жизни было так много женщин и так мало тех из кого он мог выбрать одну и назвать своей любимой женщиной, которую бы он правда любил. Поэтому втягивать дочь султана в это всё Бали-бей искренне не желал. Она не была бы им любима так, как Армин, он не испытывал к ней тех высоких чувств, как к Айбиге, поэтому не желал причислять Госпожу Луны и Солнца к рядам тех, кто был просто развлечением, временным пристанищем. Жениться на Госпоже он не мыслил, его пугала ты участь, которая ожидала бы, стань он зятем падишаха. Поэтому, когда Мерджан женился, он искренне ему сочувствовал, понимая, что ему упала такая ноша на плечи, которая может запросто сломать, а сверху ещё была не самая спокойная и миролюбивая женщина. Приверженец политики Сулеймана Великолепного предпочитал более спокойную семейную жизнь, ибо боев и разборок ему хватало в походах. Ему хотелось тишины и покоя, чтобы дома всё было мирно и его ждали, а не шатались по дворцу.        Михримах-султан не могла бы дать всего того, чего желал видеть Малкочоглу в отношениях. Она Госпожа от рождения, которая привыкла к роскоши, к порядкам дворца и к жизни не где-то в далеком санджаке, а в своём дворце, с кучей прислуги и роскошным садом. Конечно, никто не отменял того, что в поместье, в котором жил Малкочоглу со своей семьей, имелся и сад, и прислуга, но не в таких количествах, как в нынешнем дворце дочери повелителя. Фатьма-султан натолкнула на мысли о том, что султанша живет той жизнью, которой она совсем не достойна. Михримах всю свою жизнь, сколько себя помнила, всегда вторила своей матери. Она старалась быть для неё самой лучшей дочерью, примерным ребёнком, а когда поняла, что против её матушки весь мир, то всячески старалась её защитить от высокомерных сестёр отца, от клеветы и подлых деяний. Когда Михримах родилась, то опечалила мать, ведь Хюррем прекрасно понимала, что если родится девочка, то жизни во дворце ей не будет. Однако Михримах-султан всем своим примером показывала, что одна такая девочка, как она, может заткнуть за пояс любого мальчика. Но при этом, ей пришлось очень многим жертвовать ради счастья и благополучия своих братьев, ради матери, которая билась за своих Шехзаде и их счастливую, безопасную жизнь. Поэтому свадьба с Рустемом и семейная жизнь с ним не было истинной волей Михримах. Она пошла на это все ради своих братьев, стойко неся эту ношу столько лет. Но при этом Госпожа Луны и Солнца не с первых дней завидовала своей младшей сестре. Но наступило такое время, когда младшая сестра превзошла её. Как бы то ни звучало, но именно Джихан смогла обратить весь негатив против себя. Её не любил муж, её знатно скосила смерть Хатидже и никто не верил в то, что она когда-то сможет быть счастливой матерью и любимой женой. И почему-то из этих двоих именно младшая из сестёр стала и любимой, и любила сама, и были дети, и она смогла стать влиятельной и уважаемой. Типичная женская зависть сидела в Михримах, когда она понимала, что сестрица обошла её по всем фронтам.        Ужин с родственницей завершился, хоть после него и остался очень явный осадок. Рустем всем сердцем не вынашивал некогда возлюбленного своей жены. Во-первых, Бали-бей никогда не придерживался какой-то стороны, он всегда выбирал сторону повелителя, принимая нейтральное положение. Он не шёл на уступки и никогда не склонялся на, как сам выражался, сомнительную сторону. Рустем же усмехался этим изречениям и качал головой. Приняв сторону несравненной Хюррем-султан, хорват добился всего того чего он хотел. Мало того, что поднялся в должности и достиг такой высоты, о которой многие только могли мечтать, так ещё и заполучил в жены самую красивую девушку империи. В Михримах Рустем видел её матушку, которая покорила его с первых мгновений. Она была и умна, и красива, и просто не могла не покорить мужчину, поэтому не обратить внимание на жену султана, Рустем не мог. Он видел эту женщину с детьми, когда та приходила с сыновьями, чтобы проводить их на конные прогулки, видел её в саду с дочерью или кем-то из служанок и каждый раз он был восхищён рыжеволосой красавицей. Лишь спустя время они познакомились, спустя время решил, что либо он поможет бывшей рабыне подняться в этом дворце и стать сильной и властной Госпожой, которая точно не оставит своего верного раба, либо славянку заклюют, поломают и не видать ни ей, ни тем более ему каких-то высот. И план, который возник в голове Рустема, осуществился, чему тот был несказанно рад. Однако карьера — это только одна часть его жизни, семьи он так и не обрёл, как бы ни пытался. Жена была довольно холодна к нему, потом оттаяла, но после его ссылки Михримах будто подменили и она более не пыталась оказаться рядом с мужем. Разговор за ужином знатно оскорбил зятя падишаха и даже задел. Он вовсе не желал бы что-либо слышать о Бали-бее, не говоря о том, чтобы принимать участие в разговоре, где тот фигурирует как главное лицо. Он долго сидел с бумагами, но никак не мог сконцентрироваться на делах, потому что мыслями был не за работой, а где-то очень далеко. В какой-то момент он даже вышел на балкон, чтобы освежить голову, но тут же вернулся обратно, надеясь, что мысли о недруге его покинут. Ужин подошёл к концу, ему об этом сообщили, и Рустем всем нутром понимал, что не уснёт спокойно, если не получит объяснений от жены. Хотя, что тут нужно было объяснять? Он явился к ней в комнату без каких-либо опознавательных знаков и служанки тут же выскочили их покоев Госпожи. — Ты уже освободился? — Михримах не выглядела обеспокоенной и крутилась около зеркала, успев переодеться после столь насыщенного вечера. Она буквально сияла, наблюдая за своим отражением, что лишь разозлило Рустема, — Останься сегодня со мной. Фразу он тоже не оценил, хотя в любой другой день принял её приглашение с большой радостью, но точно не сегодня. Он не обнял её в ответ и даже мимика лица не изменилась. Глаза затянула пелена ревности, а тело охватили цепи ненависти. Он ещё никогда не был так обижен, как этим вечером. — Фатьма-султан весь вечер то и дело, что говорила о Бали-бее. С чего вдруг, Михримах? — слова вышли спокойно, без повышенного тона, они были такими резкими, что женская фигура невольно отшатнулась. Султанша совсем не ожидала такой реакции от мужа. — Откуда мне знать? Она о нём заговорила, а не я. — Но ты её разговор не пресекла, Михримах. Между ними возникла какая-то очень напряженная пауза. Михримах сделала шаг назад и тяжело выдохнула, не понимая этого странного упрека. Она искренне не понимала почему родственница начал этот диалог, но даже если и понимала, то не могла принять такую реакцию мужа, с которым она столько лет вместе. Он ведь видел и знал, что его жена только с ним, а Малкочоглу Бали-бей остался в далеком прошлом, да и жил прилично далеко. — Я не понимаю твоих обвинений. Заговорила она, а ты пришёл с претензиями ко мне, — от супруга отошли на безопасное расстояние, всё ещё не очень понимая чем именно так задел разговор, Конечно, не очень приятно, когда поднимается тема бывших возлюбленных, тем более за столом, но всё же. — Тебе было приятно, если бы мы обсуждали Нигяр? — со своего места Рустем тоже не сдвинулся, лишь немного отошёл от двери, но ни единого шага навстречу супруге он не сделал. — С чего бы вдруг нам вообще её обсуждать? Кто она такая? — женские руки сложились на груди, отвлекая от диалога. Весь внешний вид отвлекал от разговора, ибо Михримах стояла в красной сорочке, которую только слепой бы не оценил на ней. — Моя бывшая жена. Но ты бы охотно обсудила все её грешки, а знаешь почему? — хорват горько усмехнулся, качая головой, — Потому что тебе все равно на меня. После этих слов он исчез. Как внезапно появился, так и исчез, оставляя луноликую Госпожу одну. И это ощущение одиночества и какой-то непонятной, привитой ей только что, вины заставило дочь падишаха устало сесть на кровать. План её тёти сбылся, пара рассорилась, а султанша всю ночь крутила в голове одни и те же мысли о том, как теперь живёт Бали-бей, что с ним и почему жизнь так несправедлива, что он выбрал ту венецианскую девку.        От несправедливости выбора в любви страдала не только Михримах-султан, её родной младший брат жил в каком-то странном состоянии уже длительное время, как явился с поездки. Он прекрасно понимал почему Хуриджихан не взглянула на него но при этом он совсем не понимал, как она могла выбрать Баязида. Конечно, его брат не имел физических изъянов, более того, на фоне Джихангира он выглядел очень даже мужественно. Впрочем, Джихангир мог объяснить это тем, что брат постоянно упражняется и занимается своей физической формой, не будь у него горба, то и он бы непременно занялся собой и был бы не хуже. Завидовал ли самый младший из детей Хюррем своему старшему брату? Конечно, да. Он, зная о всех минусах своего родственника, завидовал, что ему досталась такая девушка, которая превосходила султанского отпрыска. Баязид часто обижался на то, что ему отец уделял меньше внимания в детстве, предпочитая брать с собой на важные мероприятия старших сыновей. Обиды обидами, но при этом Шехзаде позволял себе смертельно опасные выпады в сторону повелителя на правах сына. Спасало его лишь то, что мать и сестра прикрывали перед падишахом, сглаживая углы. Связь с Хуриджихан была опасна, более того, она не сулила счастья, как казалось Хюррем. Девчонкой руководила Фатьма-султан, а та шла по тропинке своих сестёр, поэтому ничего хорошего ждать не приходилось. — Куда ты собираешься? — Хюррем-султан очень переживала за своего младшего сына. Он почти не выходил из комнаты и без желания ел. А тут Шехзаде куда-то собирался, что несколько удивило, но не могло не обрадовать. — Хочу съездить к Джихан. Лекарь к ней собирается, — молодой человек отозвался без энтузиазма, но продолжил одеваться перед зеркалом, не очень обращая внимание на мать. С женского лица спала улыбка и Хюррем напрягалась, услышав о том, куда собирается сын. — Раз ей плохо, то не стоит ехать. И вдруг это что-то заразное, — она мысленно поморщилась, надеясь, что именно так и есть. Хюррем-султан старалась помешать общению своих детей с отпрысками от других женщин, но, к сожалению, у неё это выходило крайне плохо и между собой не ладили только её же собственные дети. — Вот и узнаю насколько все плохо. Поеду вместе с лекарем, — Джихангир продолжал стоять на своём, поправляя ворот, — Или Вам что-то известно о болезни сестры, мама? От интонации сына Госпожа ещё больше напрягалась, внимательно изучая лицо сына, который обернулся к ней. Это был будто вызов, как будто он её в чем-то подозревал. — О чем это ты говоришь? — султанша недовольно посмотрела на своего же ребёнка, который всем видом протестовал и ещё посмел её в чем-то подозревать, — Я впервые слышу, что она больна. Шехзаде слабо улыбнулся, пожалуй, впервые с тех пор, как ему разбили сердце. — Вы правы, ожидание ребёнка — это ведь не болезнь, — он опустил глаза и оглядел себя в зеркало, надеясь, что не выглядит как-то неважно. — Делай, что хочешь, — было ясно, что сын не послушает её совета и поедет. Фыркнув, Госпожа исчезла из комнаты, хлопнув дверью. Младшим сыном она была очень недовольна. Впрочем, Джихангир это сам понимал, но не мог не подозревать свою мать, зная, что она против брата и сестры. Конечно, этим своим высказыванием Джихангир мог потерять доверие матери, но ему не впервой.        Как примерная мать, коей себя всегда старалась позиционировать Хюррем, Хасеки султана Сулеймана изо всех сил пыталась между собой сплотить детей. У неё очень ловко получалось манипулировать дочерью, которая была привязана к старшему брату. Михримах-султан на всё была готова ради Мехмета, которого видела во главе государства в будущем, поддерживая амбициозные планы их матери. Селим и Баязид между собой дружны никогда не были, сколько их помнил султанский двор. И это можно было легко объяснить тем, что у мальчиков совсем крохотная разница в возрасте, всего в один год. Баязид не считал себя младшим, не видел в Селиме наставника и не ощущал в нём силы духа, не разглядел в нём старшего брата, как в Мустафе или Мехмете, а Селим не был намерен уступать тому, кто родился позже него. Между собой детей соединял больной младший брат, с которым время от времени нянчились, но время шло и дети росли, а отношения между ними особо не менялись и всех снова сплотило горе, потому что умер Мехмет. Больше всех горевала Михримах, не находя себе места. Переживали такую потерю, конечно, все, но ей было особенно тяжко. Однако траур спал и отношения между оставшимися родными братьями усугубились. Маниса перешла к Селиму. Теперь он был старшим сыном падишаха от Хюррем-султан и именно ему отошёл санджак наследника. Баязид видел тут вопиющую несправедливость, исходясь от зависти и негодования. Пожалуй, это была главная отрицательная черта Шехзаде — он имел привычку обсуждать решения падишаха, когда об этом думать было запрещено. Вспыльчивый Шехзаде слишком много позволял своим эмоциям, не умея ими управлять. Воин и бунтарь с горячим сердцем в один миг покорил Хуриджихан-султан. Их чувства были взаимны, но очень неправильны, а ещё очень опасны. И именно из-за своих эмоций, которые исходии от чувств, он мог совершить очень много ошибок.        Потерять голову от любви намного опаснее, чем потерять какую-то материальную вещь. Любое платье, книгу или что ещё можно вернуть, если не найти, так приобрести эту вещь в новом виде. Михримах-султан с придирчивым видом оглядывала свой гардероб, не зная что надеть. Старшая дочь султана славилась, как одна из самых стильных, богатых и невероятно модных особ своего времени. Госпожа тратила очень много денег на то, чтобы как-то по новому обставить дворец, а ещё больше сбережений уходило на её новые платья и украшения, которых было немерено. Почему-то именно о ней так говорили, бросая в тень её младшую сестру, которая никак не уступала ей и в этом. — Какая красота! — в комнату вошла Фатьма-султан, оглядывая платья, которые лежали на диване, — Сколько у тебя платьев, Михримах! — Да, их и правда много, но они мне все разонравились, — Госпожа повела носом и отвернулась, оглядывая те, что лежали на кровати, — Вот эти отправьте Джихан, может быть, она захочет их оставить Ханым. Те наряды, которые были особенными, отправлялись по домам родственниц. Михримах-султан оставляла более дорогие платья дочери и племянницам, потому что раскидываться эксклюзивными вещами Госпожа не спешила. Но данные платья были схожими с теми, что уже оставили для Хюмашах, поэтому вещи поспешили отправить во дворец на ипподроме. — Считаешь, что у Ханым мало вещей? — тётя обворожительно улыбнулась, подмигивая Госпоже Луны и Солнца. — Нет, конечно, нет. Но отдавать кому-то мне их не хочется. Тем более… эти платья я ни разу не надела, — тяжело выдохнув, Михримах покосилась в сторону двери, в которую постучали, — Я пригласила портных и ювелиров, стоит обновить гардероб. Настрой племянницы очень понравился сестре султана и она с радостью осталась с Михримах, наблюдая лишь за тем, как пакуются вещи и увозятся прочь.        Очень легко что-то спрятать, даже увезти, но очень трудно что-то сделать в тайне, спрятать так, чтобы никто не нашёл и не узнал. Когда Селим сотворил страшное преступление, убив человека, он совсем не думал о том, что рано или поздно, но о его поступке станет известно. Матракчи, которого падишах отправил в санджаки сыновей, не решился огорчать повелителя, поэтому некоторые вещи он утаил от повелителя. Но на то были причины, Насух совсем не думал о том, что определенные нюансы примут такой серьёзный оборот. Повелитель всегда просил от своего окружения верности, обещая все блага мира. Вокруг него были такие верные люди, которых он, к сожалению, со временем растерял. — Когда я ступал на этот путь рядом было много друзей, — Матракчи вновь стоял перед повелителем в его покоях, хотя временем ранее он уже отчитался о своей поездке и, как ему казалось, на этом его миссия выполнена. Однако падишах пожелал видеть его и Насух-эфенди не мог не согласиться на встречу, — Но с тех пор мало кто остался. Слова заставили задуматься и несколько нахмурится. Было понятно о ком идёт речь: Бали-бей, Хайреддин-паша, Али-ага, но самой главной потерей Сулеймана был, конечно же, Ибрагим. Кто бы что ни говорил, а султан был очень привязан к своему соратнику и по сей день вспоминал его с тяжелым сердцем. — Одним из них был ты, Насух, — на слова моментально среагировали и подняли глаза на монарха. — Очень великодушно, повелитель, — историк склонил голову, пытаясь сообразить: почему же о нём сказали в прошедшем времени? Неужели их пути расходятся? Из-за этого сердце забилось быстрее, а ладони вспотели. Повисла неловкая пауза которая так затянулась, что молчание стало несколько угрожающим. — Знаешь почему я тону в море печали? — взгляд перевели на собеседника, однако привычно голубые глаза повелителя окрасились в холодный оттенок синего, отдавая серостью какого-то очень холодного моря, — В чем главная причина моего разлада с друзьями? Знаешь Насух? Матракчи выпрямил спину, напрягаясь, он сощурился и слегка повел головой, но не кивнул и не мотнул ею. Он был уже далеко не молод и всё чаще щурился, когда рисовал или читал, былого блеска в его глазах уже давно никто не видел, художник поседел и немного осунулся, хоть он и выглядел весьма благородно и старел довольно красиво, не пытаясь молодиться, Матракчи был далеко не тот озорной художник с рынка, он утопал в серости своих одежд и будней. Он понимал, что разговор ожидает его не самый приятный и не очень лёгкий. — Я прошу верности, но не получаю её, — Сулейман задел одну из самых болезненных для себя тем и Насух-эфенди понял к чему всё идёт. Верность — это то, что всегда требовал к себе падишах, то, что ценил больше всего в людях, которые его окружали. Матракчи старался держать маску безразличия к эмоциям, дабы не мешать повелителю, не отвлекать его и не испортить момент, — Представь, мне приходится давать особые поручения страже, чтобы знать обо всем. Обо всем, что происходит в моём собственном дворце. Матркачи как-то непроизвольно тяжело вздохнул, пытаясь представить себе это. Он не жил в Топкапы, но понимал султана. Дворец так огромен, что важно быть в курсе всего, что происходит в нём. Он внимательно смотрел на повелителя и даже сочувствовал тому, что во дворце, в своем доме, он не чувствует себя безопасно. — Как жаль, — падишах вновь обратился к собеседнику, когда тот слабо кивнул на сказанное, — Вот и тебе я доверил важное поручение. Просил, чтобы ты был беспристрастным Матракчи всё понял и был готов оправдаться, но кому нужны его оправдания? Поэтому он лишь вобрал воздух в легкие, вновь напрягаясь всем телом и понимая к чему весь этот разговор и что он виноват перед повелителем. — Ты предпочёл скрыть правду о Баязиде. Встал на его сторону, — это было не совсем так, Насух хотел просто защитить младшего из сыновей, потому что проникся к нему симпатией, но и всего лишь, верен он был действующему правителю и не собирался вставать на чью-либо сторону, — Вместо того, чтобы проявить верность мне, ты предпочел Баязида. Глаза историка забегали, он переживал, но не за то, что его могут лишить жизни или изгнать, совсем нет. Он переживал, что утратил доверие того, кто ему верил, кто поручал важные дела, кто был для него не просто правителем, а чем-то большим и значимым. — Повелитель, — Матракчи поднял глаза на падишаха, в них можно было увидеть раскаяние за то, что произошло, но оно уже не было нужно государю, — Я не думал, что всё это примет такой оборот. — А правду о Мустафе ты тоже обо мне скрываешь? — старший из сыновей пользовался большой популярностью у народа и у тех, кого принято считать сторонниками повелителя, поэтому он очень опасался, что люди, преданные ему, могут перейти на сторону сына, — Так ли мы должны были расстаться, Насух? На этой фразе Матракчи стало всё предельно ясно и понятно. Голубые глаза буквально обжигали его холодом и он невольно потупил взгляд, не желая показать своих слёз. Это были не слёзы какой-то обиды, не слёзы каких-то страданий или страха. Это были слёзы от душевной боли и тоски по тем временам, когда всё только начиналось, когда все были молодыми и не испорченными властью и успехом.        Своего бывшего соратника падишах провожал с балкона, глядя как фигура удаляется. В какой-то момент мужчина остановился и обернулся. Перед глазами промелькнула вся его жизнь: вот его познакомили с Ибрагимом, вот он впервые пришёл во дворец на ипподроме, привёл сюда художника Луку, вот его знакомство с повелителем всего мира и первый поход. Ему доводилось видеть мать и сестёр падишаха, он был знаком с сыновьями и имел честь увидеть дочерей, он был верным сторонником главы государства. Так ли он должен был уйти? Матракчи не мог ответить на этот вопрос, но он с благодарностью и тоской смотрел на балкон, где видел государя. Повелитель не могу смотреть, как из его жизни уходит ещё один человек, который был верным рабом этого государства, не мог и не хотел, поэтому отвернулся и пошёл прочь, понимая, что не в состоянии смотреть на то, как некогда друг в последний раз проходит по тропам сада Топкапы. Уже у выхода из дворца Насух случайно встретился с Джихангиром. Он был искренне рад увидеть Шехзаде, ведь лицезреть его он мог в свой последний раз. Не взирая на настроение матери, Джихангир к сестре намеревался поехать и поехал. — Джихангир! Как хорошо, что ты к нам приехал! — на пороге его встретила светловолосая макушка Ханым, которая тут же кинулась обнимать дядю. И он не мог не улыбнуться, глядя на эту очаровательную девчушку. — Мы собирались читать, — откуда-то из-за дивана вышел Мурад, который не то чтобы был не рад гостю, просто он планировал читать, а придётся завлекать родственника. — Мелике, поздоровайся с нашим дядей, — Ханым обернулась на сестру, которая в гордом одиночестве что-то перебирала, причём сидела она как-то обособленно от остальных детей и насупившись что-то складывала в шкатулку, а когда к ней обратились, то очень недовольно посмотрела в сторону родни. — Не хочу, — ребенок буркнул себе под нос, обратно отворачиваясь к своему занятию. — Так нельзя, Мелике! Это наш дядя! — больше всех возмутился Мурад, который бросил книжку и отправился к сестре, намереваясь её привести к Джихангиру, который уселся на диван и наблюдал за детьми, — Что за безобразие и неуважение? Мурад хотел поднять сестру, но та совсем не желала этого, поэтому когда её потянули за руку, желая не просто сдвинуть с места, а поднять, Мелике начала вырываться, пищать и кричать, отмахиваясь от брата. — Мурад, не трогай Мелике, она сейчас в плохом настроении, попозже она сама со мной поздоровается, — Джихангир поспешил прервать столь мутный процесс, не желая, чтобы племянница плакала или делала что-то без своего желания. Было видно, что девочка просто не в настроение и нужно было выяснить причину. Мурад хотел возразить, но не стал, недовольно поглядывая на сестру. — А оно у неё каждый день плохое, — Ханым очень весело это подметила, поглаживая кошку, которая забралась к ней на руки, — Ей сказали, что у неё будет брат или сестра, а она не хочет. Вот и сидит одна недовольная. Это теперь все объясняло, потому что данное поведение очень напоминало поведение Михримах, когда та не хотела родства с Джихан, которая только-только родилась. Конечно, свидетелем этих сцен сам Шехазде не был, но ему об этом рассказывали старшие братья и его это очень забавляло. Вид племянницы тоже умилял, хоть она и была рассержена. В общем-то Мелике даже можно было понять, поскольку она досталась этой семье очень трудно, помимо того, что в свой же первый час после рождения могла вообще подхватить оспу и не перебороть её. Мелике была очень капризной, очень привередливой и даже собственная мать от неё очень уставала. Девочка была замечательной, с этим было очень трудно поспорить, но она так привыкла, что все ею восхищаются, все любят, поэтому появление ещё кого-то в её планы не входило. Тем более, что ей очень важно было, чтобы именно папа ею гордился, её любил, хвалил и приносил всякие вкусности и игрушки. А тут будет ещё один ребёнок, нет, такое Мелике совсем не нравилось.       В дверях появилась девушка, которую до сих пор не видели в этих стенах. Новое лицо вызвало у Шехзаде любопытство и он задержал на женской фигуре взгляд дольше, чем положено. Служанка уходила лишь затем, чтобы взять теплые вещи и вместе с детьми пойти на улицу, однако когда она вернулась, то к своему удивлению застала гостя, которого тоже тут ни разу не видела за своё небольшое пребывания. — Здравствуйте, паша, — она склонила голову, как её и учили, опуская взгляд. Было удивительно, что он остался здесь с детьми, но она подумала о том, что о его приходе еще просто не сообщили, — Паша Хазретлери еще не вернулся. Девушка была почему-то уверена, что гость именно к главе семьи, а не к Джихан-султан, хотя за всё время, что она пробыла в этом дворце, уже несколько привыкла, что к Госпоже тоже могут наведаться какие-то гости, поэтому девушка очень спешно добавила: — Госпожа себя неважно чувствует, но если Вы желаете, я сообщу ей о Вашем визите. — Асие, это не паша, это наш дядя, — Ханым забавляло такое обращение к их родственнику, тем более, что именно к нему все всегда обращались очень по-дружески, а не как-то официально, хотя их отец, в этом как раз-таки он был исключением, и обращался к Джихангиру исключительно как к Шехзаде, хотя это и не портило теплого отношения. — Она у нас новенькая и еще не все знает, — объяснить это поспешил уже Мурад, понимая, что как-то встречали дядю не совсем так, как полагается. Мурад в свои юные годы очень хорошо разбирался в порядках дворца, в правилах этики и отношениях между слугами и господами. Если старшая сестра могла всегда называть Джихангира по имени и обращаться, как к приятелю, то на людях Мурад обращался к нему, как положено, со всем уважением и всеми наименованиями его статуса. Новая служанка детям нравилась, хоть она ещё не все знала, но она училась и была очень старательной, что в ней очень нравилось Мураду. Если бы Нурбану так обратилась к Джихангиру, то Мурад непременно оскорбился побольше, чем сам родственник. А Асие можно было простить такую оплошность, ведь она относительно недавно во дворце. Девушка тут же поспешила извиниться, растерялась и даже очень видимо занервничала. Но Ханым мигом принялась расписывать все достоинства их новой служанки, которая заменяет Ханну, ибо та теперь с матерью чаще возится, чем с детьми. — Хочешь, пойдём с нами в сад, мы хотели там немного поиграть, — Ханым принялась одеваться, желая поскорее исчезнуть из дома, чтобы её не заставили читать. — Я останусь здесь, Мелике же не пойдёт с вами, — это было очевидно, потому что от своего занятия не отказались, а в сторону Асие даже не глянули, продолжая своё дело. — Она никуда не ходит, боится, что папа её не увидит и разлюбит, — Ханым хихикнула, а Мурад кивнул на эти слова. Сестра и впрямь буквально сторожила родителя и вилась около матери, если та была в состоянии. Асие помогла детям одеться, хотя ей почти ничего не пришлось делать, потому что Мурад старался быть взрослее, чем являлся, поэтому почти всё делал самостоятельно, а Ханым слишком хотела поскорее улизнуть на улицу, подальше от чтения, поэтому спешно тоже справлялась сама. Больше всего внимания требовала самая маленькая Госпожа, и Асие уже с тоской думала о том, как она будет уговаривать Мелике тоже пойти, а это всегда удавалось плохо. Она слушалась только родителей: не перечила тому, что говорила ей мать, и соглашалась на то, о чем её просил отец, а вот всем остальным капризы она демонстрировала во всей красе. Поэтому то, что гость решил остаться с самым младшим ребенком в какой-то степени радовало, хотя она не знала, а можно ли так вот оставить их тут одних. На всякий случай она предложила гостю чай, а уходя отправила одну из служанок, на случай если все же чего-то захочется или понадобится. Вскоре дети исчезли и их проводили взглядом, наблюдая, как за парой спешит новая прислужница. А после взглядом вернулись к племяннице, которая так и не шевельнулась со своего места. Пришлось подсесть к ней, а это было не так уж просто для Джихангира, с его-то недугом. Мелике забавляла своим серьёзным видом, но посмеяться Шехзаде не рискнул. Ему пришлось крайне долго уговаривать племянницу пойти в сад. И выманить ребёнка всё-таки удалось, обещая, что пойдут туда где ещё цветут какие-нибудь цветы и вернутся раньше, чем вернётся отец.       Возиться с детьми Асие очень даже нравилось, и, выводя их на прогулку, она не просто стояла в сторонке и смотрела, чтобы ничего не случилось, как делала та же Айше, она активно принимала участие во всех их развлечениях, хотя самые активные были, конечно, у Ханым, это она всегда норовила куда-то залезть, что-то отыскать, у нее был неукротимый исследовательский дух. Но сегодня Ханым никуда не лазила, зато они придумали игру на троих: одному завязывали глаза платком, а остальные бегали вокруг и хлопали, давая о себе знать звуками, чтобы их поймали. Мурад поймал Асие за край юбки очень ловко, и теперь была именно её очередь ловить с закрытыми глазами. Девушка была очень приятной, как внешне, так и в общении. Конечно, её приходилось обучать всем тонкостям, поэтому первое время пришлось попотеть Ханне, которая никого ещё не обучала до этого, а тем более так серьёзно. Девушка появилась в этом дворце весьма интересным образом. Мерджан был наслышан о драме Джихангира, но совсем не знал, как ему помочь. В один из дней он обратил внимание на девушку, которая трудится в фонде, какое-то время за девушкой наблюдали, а потом с ней захотели познакомиться. — Её зовут Александра. Очень старательная и трудолюбивая, татары привезли её с захваченных земель, — Мерджан нахмурился этим словам, понимая, что имя не очень понравится жене, потому что знали уже одну Александру. И если он был очень объективен в таких вещах и ничего дурного не видел в имени девушки, то жена иного мнения. — Я бы хотел поговорить с ней лично, — мужчина кивнул на слова зятя падишаха. Кемаль был назначен, как мутавиллий* фонда, хотя всецело он принадлежал дочери султана и именно её Мерджан делал ключевой фигурой, однако нужен был кто-то, кто будет постоянно в фонде, и такого человека нашли. Следивший за Мерджаном всё это время, сторонник Рустема мигом доложил о том, что у неприятеля его Господина было несколько встреч с девушкой. Рустема это очень обрадовало и он захотел взглянуть на девицу. — Губа не дура, — хорват усмехнулся, наблюдая за темноволосой девушкой, — Надо её доставить на порог нашего героя-любовника. Жена обрадуется. — Слушаюсь, паша, — Махмуд-ага кивнул, разделяя и желание, и план Рустема. И тем же вечером Александру привезли во дворец на ипподроме. Рустем был уверен, что разразится немыслимый скандал, что Мерджана ждёт громкий развод и казнь, но не тут-то было. Девушку не ожидали увидеть и никто готов к такой встрече с ней не был, но встретили её весьма радушно и даже очень дружелюбно. Пожалуй, если бы не разговор до этого внезапного знакомства, то всё было бы иначе. Александру радушно приняли и вскоре дали ей новое имя. — Почему Асие? — против нового наименования Мерджан против не был, но несколько удивился, что именно это имя выбрали. Всё-таки иногда жена мыслила весьма своеобразно. — Потому что она должна исцелить душу и сердце Джиангира, — на этом вопросы отпали и на слова кивнули. Смысл в этом был, Асие её новое имя очень даже подходило, тем более, что дословно оно так и трактовалось — исцеление.        Джихангиру понадобилось весьма много сил, чтобы сесть к Мелике и ещё больше требовалось, чтобы встать. Шехзаде прекрасно понимал, что это будет трудно и что сам он не справится. Он очень осторожно покосился в сторону служанки, которая осталась с ними, а потом начал думать, как бы её спровадить, чтобы он без посторонних встал сам. Это было непросто и он не желал, чтобы кто-то наблюдал за этим зрелищем, причём не самым приятным и как считал сам Джихангир — весьма жалким. В общем-то, он просто считал, а знал, что это будет унизительно, если девушка примется ему помогать, а ещё более унизительно, если от помощи он откажется, но сам не встанет. — Как зовут эту служанку? — он шепнул это Мелике, которая сидела рядом, но была готова встать с места, как только ей скажут. — Этери, — ему также тихо ответили. Отдав приказ, чтобы несли тёплые вещи для Госпожи, он проводил взглядом девушку и только после того, как дверь закрылась, был вынужден поменять своё положение и встать на колени. Очень неразумно было усаживаться на пол рядом с ребёнком, но игнорировать Мелике-султан было совсем невозможно. Все мышцы были напряжены от неудобного положения, а руки так и норовили сдаться, потому что не были достаточно развиты для таких трюков, тело не очень слушалось и буквально норовило рухнуть. Он был вынужден тяжело выдохнуть, когда уцепился за подлокотник кресла, благо оно стояло рядом, поэтому опереться удалось именно на него, иначе ему было бы не встать без посторонней помощи. Кое-как, но с места поднялись и как только выпрямились, насколько это было возможно, дверь открылась и вошла служанка. Шехзаде мысленно выдохнул и слабо улыбнулся тому, что встал сам и справился до того, как его застали бы врасплох. Он заботливо помог одеться Мелике и намотал ей платок на голову, ибо на улице не май месяц, а после осторожно чмокнул в кончик нос, вызывая детскую улыбку. По саду гуляли очень долго, но цветов не нашли. Тогда их пришлось мастерить из опавших листьев, ведь цветы ей обещали. И время они провели очень даже неплохо. Мелике пожалилась на то, что не хочет ни сестру, ни брата, что ей и так хорошо, а Ханым с Мурадом хотят ещё одного ребёнка, как будто им мало имеющейся младшей сестры. Из-за этого она и не хотела играть с детьми, обижаясь на них. И понять её можно было, но Джихангир уверял, что это совсем не повод не играть и обижаться, ведь её все равно будут любить и обожать, даже если появится ещё двое или трое детей. Кое-как, но на игры с детьми согласились, сначала с недовольным видом ходили вокруг, но потом ребёнок разыгрался, а Джихангир пристроился рядом с их служанкой, которая завидя Шехзаде поспешила склонить голову, оставляя детвору. — Он обратил на неё своё внимание, — с довольным видом с верхнего этажа смотрели сквозь штору за тем, что происходило в саду. — Именно такая девушка и нужна Шехзаде. Сможет о нем позаботиться, — Ханна пристроилась рядом, наблюдая за тем, как дети мигом сплотили двух молодых людей. Сватовство, своего рода, удалось и за всем наблюдали с интересом, очень надеясь, что Асие и правда понравилась, хотя бы на первый взгляд. Их встреча не была подстроена, но ведь так даже лучше. Глава семьи вернулся несколько раньше обычного, как в последнее время старался делать каждый раз, когда у него была такая возможность. Он старался проводить с женой, как можно больше времени, ловя каждое мгновенье, словно пытаясь успеть дать ей все, что в его силах и сказать ей все то, чего не говорил. Первым его заметила Мелике, поэтому, бросив всё, забыв про игру, тут же бегом направилась к отцу, не глядя под ноги, потому в какой-то момент споткнулась и с криком полетела на землю. И именно этот звук и привлек внимание, и вместо того, чтобы прямиком отправиться в дом, Мерджан свернул в сад, направляясь к дочери. Он поспешил её поднять, и она, на удивление, даже не ударилась в слезы, а просто ухватилась за шею и уткнулась носом, не собираясь больше никуда отпускать родителя. — Шехзаде, какой приятный сюрприз, — Джихангира он искренне был рад видеть, насколько вообще мог сейчас чему-либо радоваться. С некоторых пор он пребывал скорее в напряженном ожидании, улыбка на его лице появлялась ещё реже, чем обычно, а привычной легкости в окружении семьи резко не стало.        Разногласия между людьми, особенно близкими, не сказать, что часто, но разногласия настигают даже детей. Это, конечно, не ново, ибо столкновение сторон бывало между всякими братьями и сёстрам: младшими, старшими, родными и сводными, двоюродными и троюродными. Баязид и Селим, которые никогда не ладили, при малейших неудачах в своих жизнях, обвиняли друг друга. Матракчи выдал Селима, считая, что пока не поздно падишах должен вмешаться в то мутное дело с убийством на рынке. Он скрыл правду о Баязиде, считая что это будет мелочью, однако старшего сына сдал, поскольку тот находится в Манисе, что уже говорит о многом, да и проступок Селима куда серьёзнее, ибо удар по репутации не только Шехзаде, но и самого государя. — Дело об инциденте на рынке вернули, оно будет пересмотрено. Кроме того, лала был отстранен от должности из-за того, что не сообщил сразу. Так пожелал наш повелитель, — Газанфер-ага спокойно излагал последние новости, которые на прямую касались Шехзаде. Он понимал, что ситуация крайне некрасивая и сложная, но впадать в отчаяние совсем не время, — Неприятностей достаточно. Однако это не страшно, Шехзаде, мы со всем справимся, сохраняйте спокойствие. — Что значит: «Сохраняйте спокойствие», Газанфер?! — Селим вспылил, сверкая своими серыми глазами, он вообще не понимал, как слуга так спокойно обо всём говорил, — Ты понимаешь, что после этого доверие ко мне будет навсегда потеряно?! Пожалуй именно это и злило Селима, расстраивало и заставляло кипеть от негодования. Он очень боялся потерять расположение отца, боялся, что тот перестанет ему доверять и не будет благосклонен, а Селим не Мустафа, которого любят янычары и народ, он прекрасно понимал, что просто останется за бортом жизни. — Обсуждать будут, Шехзаде, но мы пресечем разговоры, — Газанфер попытался оправдаться, но его тут же перебили, гневно втягивая воздух и оглядывая с ног до головы, поэтому он опустил глаза, ибо не желал разгневать своего повелителя. — Вы уже пытались этого добиться и вот что вышло! — Селим поднялся со своего места, нервно прохаживаясь взад-вперед, — Я нисколько не сомневаюсь, что за этим стоит Баязид. Газанфер лишь опустил голову, но когда мимо него прошли, он все-таки поднял её на Шехзаде, пытаясь сообразить что сказать. — Может быть, это Джихан-султан, Шехзаде? Она была тут дважды, — Газанфер был наслышан, что личность весьма своеобразная и нельзя было исключать, что ярая сторонница Шехзаде Мустафы могла подставить Селима. — Джихан? Она из дома не выходила толком, везде была со свитой. Это точно Баязид, представляю, как он повелителю всю расписал, — Селим ни на минуту не сомневался, что за всем этим стоял именно его родной и нелюбимый родственник, нежели сводная сестра, — Я совершил ошибку. И моя ошибка в том, что я доверился брату.        Вопрос доверия всегда был особенно щекотливым и сложным. Доверять кому-то — это не такое простое дело, потому что заслужить доверие и удержать — понятия не очень схожие. Хайреддин-паша всецело доверял повелителю и был огорчен тем, что между ними пробежала кошка. Впрочем, и имя, и цвет шерсти этой кошки известны — это был Рустем, не иначе, а бежал он от юбки Хюррем-султан. Падишах прислал своему названному брату мёд, чтобы паша поправлялся и не оставлял его, ведь впереди у них столько дел и планов. Мёд полюбился мореплавателю и он с большим удовольствием потреблял его. Однако на совете ни с чего мужчина рухнул в обморок, сам того не ожидая. Он поправился и вполне себе неплохо справлялся с делами, поэтому никто и подумать не мог, что до нынешних пор крепкий и здоровый мужчина так резко свалится, причем в прямом смысле. Его буквально повело, скосило и он упал посреди комнаты, наведя не мало шороху этим действием, в прямом и переносном смысле. Испугались все, но больше всех перепугался падишах, который был совсем не готов к тому, чтобы потерять ещё одного своего близкого соратника. — Что можешь сказать? — совет экстренно завершили, позвали лекаря и теперь с него требовали объяснений. — Видимо, прежняя болезнь вернулась, повелитель. Паша слаб, его нужно доставить в его дворец, он нуждается в отдыхе, — лекарь оказал всю необходимую помощь и поспешил отчитаться. Всё-таки капудан-паша не был молод и годы брали своё. Когда лекарь отошёл и у нему склонился повелитель, то адмирал намеревался хотя бы сесть, чтобы падишах не утруждался, однако сам повелитель уложил его обратно, кивая на то, что он всё понимает и что лучше лечь. — Хайреддин-паша, ты нас напугал, — Сулейман слабо улыбнулся, радуясь, что с другом всё в порядке на данный момент, ему нужен отдых и тот непременно снова встанет во главе флота. — Азраил* снова испытал меня, повелитель, видно, урока не усвоил, — паша усмехнулся, слабо улыбаясь, — Не то бы знал, что я свой земной путь не окончил и не боролся бы со мной. — Возвращайся к себе и отдыхай. Выполняй всё, что говорят тебе лекари, — они обменялись крепкими рукопожатиями и паша вновь попытался встать, но его снова уложили, — Да дарует аллах тебе крепкого здоровья. Падишах исчез, намереваясь лично проконтролировать процесс того, как во дворец адмирала империи отправятся лучшие лекари главного дворца. Он оставил соратника один на один с Рустемом, который будто бы ждал этого момента, чтобы взглянуть сверху вниз на того, кто не принял сторону Хюррем-султан. Рустем смотрел с высокомерием и злорадством, понимая, что Хайреддин-паша доверяет падишаху, настолько, что он не проверяет на наличие яда всё то, что шлёт государь. И это, конечно же, очень правильно, потому что падишах не станет травить того, кто ему дорог, но не в случае этого паши. Хотя, правильнее сказать, что и не падишах-то травит.        Душу травил гнев одному из сыновей Хюррем-султан. Селим был так озлоблен на брата, он был так уверен, что это именно Баязид написал письмо отцу, что не стал мелочиться и отправил родителю письмо от себя, указав на то, что Баязид сам не ангел и совершил тоже преступление, оставив свой санджак и тайно проник в Манису. Письмо не попало к падишаху. Подкупив хранителя покоев, все письма шли исключительно через Хасеки. — Не понимаю чего он добивается? — женщина недовольно фыркнула, скользя глазами по написанному, — Он рассудок потерял? Госпожа выглядела очень обеспокоенной и даже злилась. Сюмбюль не знал от кого это письмо, но видел, как султанша кипит от негодования на собственного ребёнка. — Шехзаде Селим Хазретлери? — слуга решил уточнить, во-первых, ему было очень интересно, а, во-вторых, он ведь не мог поддержать Госпожу, не зная о чём и о ком речь. — И Селим, и Баязид, — она вновь недовольно мотнула головой, не понимая собственных детей, — После того неприятного случая на рынке Баязид тайно посетил санджак Селима. И Селим решил написать об этом повелителю. Госпожа поднялась со своего места шумно выдыхая, она подошла к камину и письмо из её рук упорхнуло именно в огонь, тут же тлея и уничтожаясь. — Ох, Госпожа… что же Вы делаете? — Сюмбюль не успел даже сообразить, как письмо уже догорало в огне, — Это ведь письмо повелителю. На него бросили очень пронзительный взгляд, который заставил замолчать и в привычном, давно знакомом жесте, прикрыть рот ладонью. Виновато опустив глаза, Сюмбюль-ага замолчал, наблюдая за тем, как сгорает письмо. Это было ужасно, если узнает падишах, то не сносить очень многим головы и ему в том числе. Но ужаснее этого мог быть лишь поступок среднего сына Хюррем-султан, который решился на безобразную вещь, на такой отчаянный и опасный шаг, что в голове он не укладывался.        Позабыв о всякой осторожности и том, что существуют более высокие и важные понятия, чем собственные желания, Баязид тайно отправился в столицу. Ему так хотелось увидеть Хуриджихан, что он просто наплевал на всё что только можно. Поступки Баязида иной раз нельзя было описать логично, чтобы не выставить его в дурном свете. Он творил такие вещи, идя на поводу своих эмоций и желаний, что его матери приходилось хвататься за голову. Ему было мало переписки с обожаемой девушкой, более того переписка не была защищена и не факт, что наставник не примется за былое и не избавится от писем. Поэтому молодой человек решился на то, что уже когда-то сделал его старший брат. Отправляясь в столицу, Баязид думал о том, что временем ранее сказал своему наставнику. — Моя цель защитить Вас от опрометчивых действия и неразумных поступков, Шехзаде, — Мустафа-паша не скрывал того, что письмо, которое написал его подопечный, он непременно постарается уничтожить, дабы эта переписка не навредила Шехзаде. — На моём пути два Шехзаде, Лала. Один из них взойдёт на престол и тогда, в тот же час, он отдаст приказ и казнят всех, кто есть по мужской линии, — закон, придуманный Мехметом Завоевателем, всегда исполнялся, какими бы отношения между братьями ни были в детстве, к моменту, когда один из сыновей султана восходил на престол, казнили всех братьев и племянников. Иногда шли дальше и под указ попадали и двоюродные, а то и троюродные братья, дяди, сыновья сестер. Но эти случаи были не столь часты, — Поэтому у меня не так уж много времени, Лала. Я ловлю каждое мгновение, кто знает сколько осталось. — Но никто не знает, что нас ждет. Кто знает, быть может, трон достанется именно Вам, жизнь очень не предсказуема, — наставник попытался убедить нерадивого Шехзаде, но Баязид стоял на своём, поэтому вместо письма, он отправился сам в столицу. Мысли Шехзаде можно было понять, он не один такой, кто понимал свою участь и ему можно было лишь позавидовать. Он воспринимал это так спокойно, но это было видимостью, потому что прощаться с жизнью, будучи даже бесстрашным, коим себя позиционировал Баязид, все равно страшно, особенно если ты молод и полон стремлений. И в данный момент его самым большим стремлением являлась столица, где находилась Хуриджихан-султан, которую он очень хотел видеть. Отправив девушке письмо, Баязид принялся выжидать её в Мраморном павильоне. Меряя шагами помещение, Шехзаде ощущал, как внутри всё бурлит от ожидания, как его разъедает предвкушение. Он отправил письмо находясь на пороге столицы, поэтому надеялся, что прождёт совсем недолго. И он не ошибся, потому что спустя минут пятнадцать дверь распахнулась. Султанский сын обернулся, понимая, что в данную минуту его лицо озаряет очень глупая улыбка влюбленного человека. Однако она тут же спала, а глаза расширились сами по себе. От былого состояния ничего не осталось. — Мама? — он только это и смог выдавить, когда в дверях увидел не Хуриджихан, а свою матушку. Госпожа смотрела на сына со смесью злости, какой-то несвойственной ей ненависти и печали. Она с ужасом читала письмо, которое ей отправил Лала Мустафа-паша, где четко указал, что Шехазде тайно покинул санджак и отправился в столицу, а перед этим он пытался вести переписку с Хуриджихан-султан, которой сам Лала мешал, однако настырная девица приехала сама, пусть и в сопровождении Шехазде Джихангира. Баязид потерял голову, идёт по стопам Шехазде Мустафы. К своему наставнику он не прислушивается, тот совсем не может повлиять на события, поэтому передает нерадивого сына обратно матери, которая точно поставит его на место.        Эмоции Хуриджихан так овладели ею, что она примчалась к своей тетушку сразу же, как получила письмо. Она мирно сидела с Джихангиром, ей показалось, что он на неё обижается или сердится. И он ведь правда испытывал к ней не самые приятные чувства, но они были далеки от ненависти и обиды, просто сгусток негатива, который при виде девушки ушёл прочь. Больше всего ему было обидно за ожерелье, которое уже было готово, но он предпочёл его не видеть. — То ожерелье, о котором мы говорили, ты ведь его уже сделал? — будучи в гостях у сестры, Джихангир решил уточнить у зятя насчёт вещи, которую сам же попросил сделать, потому что набросков у Мерджана не было. — Да, оно готово. Можете его забрать, — Мерджан с готовностью даже поднялся, но его остановили, жестом указывая сесть обратно на диван. — Нет, не нужно. Оно мне больше не нужно, — Джихангир горько усмехнулся. Его поняли без лишних вопросов, ведь сам Мерджан был в курсе всего того, что происходило. Поэтому он лишь кивнул, усаживаясь обратно, — Пусть оно пока лежит у тебя, потом я придумаю, как с ним быть. Мерджан на слова кивнул, поскольку ему было несложно оставить вещь у себя до лучших времен. Жене такая вещь вряд ли понадобится, дочери слишком малы, а иных женщин около него не водилось, поэтому ожерелье будет ожидать свою хозяйку, кто бы ей не явился. И Джихангир думал о том, что он бы мог отдать ювелирную вещь двоюродной сестре, но уже просто, как сестре, как другу, однако она так быстро умчался, получив некое послание, явно не очень хорошее, что он даже не успел ни о чём таком сказать ей. Но оно, наверное, к лучшему.        В покои Фатьмы-султан юная Госпожа почти влетела, запыхаясь. Письмо она крепко держала в руках, сжимая до кривых изгибов. Тетушка стояла на балконе, однако услышав, что дверь хлопнула, вошла в комнату и увидела племянницу, которая была так встревожена, что глаза её нервно бегали по помещению. — Хуриджихан? — она выгнула бровь в вопросе, пытаясь понять причину такого состояния, — Ты чего вся запыхалась? — Госпожа, — девушка поспешила присесть в поклоне, она совсем забылась и растерялась, после чего мотнула письмом перед лицом родственницы, — Баязид. Он ждёт меня в Мраморном павильоне. Госпожа развлечений довольно расплылась в улыбке, выуживая послание из рук племянницы, скользя глазами по написанному. Чего-то такого она ожидала от импульсивного Шехзаде. — Он приехал в столицу, чтобы увидеть меня, — Хуриджихан была так взволнована, что совсем не знала, что ей делать. Ей нужен был совет, ведь она была совсем юна и не имела жизненного опыта, а уж тем более в отношениях с противоположным полом. Как девочка, которая росла без матери, она очень нуждалась в мудрой наставнице, которая бы помогла ей стать достойной Госпожой, которую не стыдно посватать за кого-то очень значимого. И с этим очень хорошо справлялась Бейхан, пока всю дисциплину не сломала Фатьма-султан и не увезла Хуриджихан с собой. — А я тебе что говорила? Для любви нет преград! — Госпожа произнесла это с улыбкой на губах, искренне радуясь тому, что один влюбленный примчался черт знает откуда ради той, кто покорила его сердце. И всё бы ничего, но Шехзаде очень рисковал, и Фатьма это понимала не хуже остальных. Вместо того, чтобы отговорить Хуриджихан от встречи, тем самым обезопасив и её, и племянника, женщина лишь рассмеялась на метания юной султанши, которая прозрела и поняла, что её возлюбленный знатно рискует. Однако девушка не собиралась отступать и планировала с ним увидеться, ибо её сердце тоже ныло от тоски по любимому человеку. — Мне нужно придумать, как покинуть дворец, — она произнесла это тише, чем говорила до этого, обращая внимательный взгляд на тётю. — Баязид к тебе из Кютахьи примчался, а ты из ворот боишься выйти? — женщина вновь улыбнулась и улыбка её сияла ярче, чем камни в серьгах и короне. Она ловко настраивала племянницу на данную встречу, считая, что нет в этом ничего такого, любовь и всё тут. Однако план со свиданием не удался. Хюррем-султан, будучи разгневанной сама помчалась в назначенное место, а Фахрие-калфа ловко задержала Хуриджихан-султан и та так и не добралась до нужного места. Встреча не состоялась, но план, который Фатьма-султан ловко провернула, удался и о приезде Баязида повелитель узнал.        Вина за произошедшие лежала, конечно же, на двоих. Безусловно, виноват был Баязид, потому что наплевал на одно из главных правил османского трона. Но и вина Хуриджихан тут имелась, которая под влечением своих чувств не остановила молодого человека. Весь дворец уже знал о том, что произошло, поэтому в какой-то момент явилась двоюродные сестры. О поступке Шехзаде знала вся столица и только ленивый не обсуждал произошедшее. — Думаю, что теперь ты сожалеешь об этом, — к дочери Хатидже-султан наведалась Михримах, которая аккуратными путями решила оборвать общение двух возлюбленных. К удивлению султанши в комнате уже была её младшая сестра, которая зашла минутами ранее. Втроём они сидели в покоях Фатьмы, пока та отсутствовала, — Я понимаю, ты молода, неопытна. Хуриджихан сидела с красными глазами и мокрыми щеками, не решаясь поднять взор на двоюродных сестёр. Ей было очень неловко и даже стыдно за то, что Баязида сейчас отчитывает его отец, а что тот может с ним сделать — одному богу известно. Но слова луноликой Госпожи заставили на неё посмотреть. — Я не сожалею, Госпожа, — слова юной султанши удивили, сестры переглянулись, — Хоть и осознаю свою ошибку. Я просто не смогла запретить себе любить. К тому же и Шехзаде открыл мне свое сердце. Михримах была очень недовольна всем услышанным и было видно, что мысленно она скривилась. Впрочем, слова Хуриджихан серьезно не воспринимала даже Джихан, выгибая бровь в вопросе на все, что ей довелось услышать, замечая, как старшая сестра тяжело выдыхает. — Это и есть истинная любовь, Госпожа, — щеки девушки были покрыты влажными разводами и они переливались в свете свечей. Она была готова доказать то, что их любовь настоящая и никакая не ошибка, — Бросаться в огонь, зная, что это опасно. Забывать обо всем рядом с ним. Это ли не любовь, Госпожа? Михримах напрягалась ещё больше и спина её стала ровной, а глаза неприятно позеленели от внутреннего негодования. Она стиснула челюсть, а ладони сложились в очень тугой замок, что костяшки пальцев были бледные. Хуриджихан-султан задавала вопросы точно не той Госпоже, чем изводила родственницу. Однако взгляд она перевела на Джихан и тут же добавила: — Я уверена, вам знакомо это чувство, — она обратилась к ним обеим, но резкий взгляд упал на юное создание именно от дочери Хюррем, которая буквально пронзила Хуриджихан явно не одним десятком острых ножей. Михримах-султан совсем не желала о таком рассуждать, а завидя, как сестра сверкает своими голубами глазами, подбирая слова, тут же поспешила перетянуть на себя все внимание, шумно выдыхая: — Это всего лишь слова, — возразила султанша, — Ты член династии османов. И всегда помни об этом. Для нас любовь ничто иное, как сюжет для красивых стихов. Хуриджихан смотрела на свою родственницу очень не по доброму. Этими словами ей бросали вызов и она готова была спорить, доказывая, что её любовь настоящая, хоть и не столь продолжительная, но это пока. Девчонку понесло на доказательства и она начала приводить в пример чувства повелителя и Хюррем-султан, но ей резонно возразили, уверяя, что это очень большое исключение. За всем этим Джихан-султан наблюдала, как приведение. Её было не видно и не слышно, но оно и к лучшему, потому что Джихан совсем не желала вступать в дискуссию и принимать чью-либо сторону. Вскоре Хуриджихан покинула покои тети, откланиваясь и исчезая за дверьми, тем самым оставляя двух дочерей падишаха один на один. Повисла пауза, которая висела над ними ещё минуты две. — Думаешь, что твои слова что-то дали? — Джихан слабо усмехнулась, оглядывая сестру, которая выглядела очень недовольной. За время разговора она пыталась понять кого же ей Михримах напоминает, потому что она очень явно на кого-то походила. — Я хотя бы попыталась, — Госпожа отмахнулась от своих мыслей, прекрасно понимая, что её слова никакой роли не сыграли. — Она была настроена очень решительно. И она пойдёт до конца, — Хуриджихан смотрела на дочь падишаха с некоторой ненавистью и желанием доказать свою правоту. Нежная и хрупкая снаружи, дочь Хатидже имела внутри достаточно ресурсов для борьбы, как и её покойная матушка. — Вся в отца, — Михримах фыркнула, закатывая глаза и очень справедливо это подметила. — А разве это плохо? — вопрос сестры был не очень понятен, Михримах перевела на неё вопросительный взгляд, — Разве ты не была бы готова пойти до конца ради любви всей своей жизни? Султанша замерла, поскольку вопрос был очень коварный, очень неприятный и живот у неё будто скрутило от таких слов. Она внимательно смотрела на родственницу, пытаясь уловить её мотив, но ничего не могла прочесть в глазах напротив. — Разве ты не шла по головам ради Бали-бея? — от знакомого имени луноликое дитя передернуло и она отвела глаза, шумно выдыхая. — Можно подумать, ты сидела сложа руки, — Госпожа с раздражением фыркнула, недовольно поглядывая на сестру, которая тоже была хороша в этом плане. — Я боролась, как и ты. Только ты поддалась влиянию матери и вышла замуж за того, кого уготовила тебе Хюррем-султан, а я… — Замолчи! Женский вопль не позволил закончить предложение, Джихан закусила нижнюю губу, наблюдая за тем, как бесится старшая сестра. Она даже не отрицала того, что это выбор матери и это забавило и одновременно огорчало. — Знаешь почему тебе неприятно, Михримах? Потому что ты завидуешь этой девочке, у которой первая любовь и такая взаимная, — слова ножом по сердцу прошлись и заставили зажмуриться, луноликая Госпожа сглотнула, стараясь подавить в себе приступ агрессии, — Твоя первая любовь тебя отвергла, а первая влюблённость предпочла службу. Ты несчастна, Михримах. — Хватит! Я столько лет замужем и своей судьбой довольна! От своих слов, которые я сказала Хуриджихан, я не отказываюсь! Любовь это большая редкость! Она лишь в сказках! Глаза у Михримах-султан сверкнули чем-то недобрым и она нахмурилась, глядя на родственницу. Джихан лишь слабо усмехнулась, опуская глаза на руки. На пальце сверкнуло кольцо, которое муж ей сделал сам, которое она не снимала и ни оставляла ни где. Оно было ей дороже любой ювелирной вещи. На лице замаячила слабая улыбка, но она спала с лица, когда глаза подняли на старшую сестру. — Когда ты успела стать такой, Михримах? — на неё посмотрели и Госпоже стало как-то не по себе. Она ещё никогда не видела во взгляде Джихан столько осуждения и сочувствия, — Знаешь в кого ты превратилась? Михримах думала минуту или полторы, размышляя над тем: готова ли она узнать своё сходство с кем-то или нет? Но женское любопытство взяло вверх, и она, с весьма безразличным видом, повернулась к собеседнице. — И в кого же? — голос её звучал спокойно и будто бы ей было все равно, но внутри разрывали эмоции и догадки. — В ту, кого ты изгнала из столицы. Ты стала, как она. И мне искренне жаль тебя, — это было такое неожиданное заявление, что старшая из дочерей Сулеймана растерялась, будучи ошарашенной таким сравнением. Пока она укладывала это в своей голове, Джихан поднялась со своего места, понимая, что на этом можно закончить диалог, который её очень утомил. — Ни чем мы не похожи! Слышишь?! Мы разные! — это уже звучало где-то за спиной, даже забавляло, но слова Джихан-султан были правдой, Михримах это понимала, но отказывалась в это верить. Она никогда не будет похожа на ту, кого однажды выгнала из Стамбула. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты встретила свою любовь, Михримах, — это были очень странные слова, сказанные на прощание, — Пока не поздно.        Любимая дочь падишаха, его луноликая девочка и правда была глубоко несчастна. Она жила с нелюбимым мужчиной, который её очень любил, но эта любовь ей была так противна, хотя местами она проникалась к нему симпатией и Рустем попадал под солнечные лучи Солнца своей Госпожи. Но это было крайне недолго. После разговора с родственницами, Михримах не смогла поехать к себе, её просто воротило от одной мысли, что придётся ехать в свой дворец. Её одолевали такие разные мысли, которые разъедали всё внутри и заставляли утопать в собственных слезах. Она ведь и правда когда-то верила, что любовь — это самое сильное и светлое чувство, которое только есть. Она так грезила тем, что выйдет замуж по любви и у неё будет большая и дружная семья. Но грёзы так и остались грезами. Впрочем, мысли о большой семье имел и её старший брат, правящий в Амасье. Мустафа столько раз мог стать отцом, но судьба распоряжалась иначе. Он ужасно нервничал, что что-то и в этот раз пойдёт не так, оберегал Дерью, как мог, надеясь, что всё будет хорошо, что он будет наконец-то отцом, что у его дочери появится брат или сестра, хотя все молились на мальчика. Срок был уже не такой уж маленький, Махидевран с особым трепетом ждала, когда уже кто-то родится. И её невестка жила спокойно, без всяких встрясок и дурных помыслов. Но всё это было до тех самых пор пока во дворце не появилась дочь Хайреддина-паши. Эта особа наводила ужас на законную супругу Шехзаде. Не очень долго думая, султанша направилась к покоям Махидевран-султан, но в коридоре она встретила Атмажду, который явно не ожидал узреть Госпожу в коридоре. Дерья сощурилась, усмехнулась каким-то своим мыслям и вместо того, чтобы следовать прямо, идя на дверь, она сделала шаг в сторону сторонника Шехзаде. — Атмажда Тургул-бей, — мужчину оглядели с ног до головы, цепляясь взглядом за каждую деталь в его одежде. — Госпожа, — он вынужденно склонил голову, останавливаясь, хотя его ждали дела, но он не мог просто пройти мимо. Он не мог ничего сказать насчёт Дерьи, мог лишь смело заявить о том, что данная особа по головам пойдёт, но своего добьётся. — Ты привёз эту пиратскую девку в наш дворец? — она не собиралась подбирать выражения, поэтому говорила как есть, проявляя всю ненависть к гостье, которую на дух не выносила. Глаза мужчины округлились и он даже оскорбился. — Как бы я мог? Она ведь угрожает благополучию нашего Шехзаде, — то, что Михриниса прибыла во дворец его не радовало и он тоже был не в восторге от того, что девушка во дворце. Дерья несколько удивилась услышанному, поскольку была уверена, что Атмаджа сторонник дочери морского волка Барбароссы. — И почему же ты никак не избавишься от помехи в её лице? — вопрос был очень хороший и ярый защитник Мустафы даже не знал, как правильно на него ответить, — После всего, что мы пережили, Атмаджа. После всего, что она сделал, ты позволяешь ей быть в нашем дворце? Какой из тебя защитник? Слова очень неприятно прошлись по нутру и мужская фигура расправила плечи. В карих глазах напротив он увидел кое-что интересное. Он впервые узрел в Дерьи-султан тот огонёк, который был с ней её до того, как она стала женой султанского сына. Он впервые увидел желание сделать Мустафу главой государства. И фигура Дерьи, для него, была намного значимее, чем наличие Михринисы. За ней, конечно, стоял отец-адмирал, братья и иные, но Дерья уже была женой Мустафы. На ней, конечно, могло быть клеймо дочери предателя, но было немало тех, кто поддерживал покойного Ферхата-пашу и считали, что его очень крупно подставили. В противном случае, за Дерьей шла Джихан-султан, а за той её собственный муж и столичные чиновники, а это будет по более, чем то, что шло за Михринисой-хатун. Отдельным пунктом шло и то, что Михриниса уже нанесла урон репутации Шехзаде своим присутствием, уже была неугодна для бея. И он не хотел подпускать эту девицу так близко к наследнику османского трона. — Госпожа, если бы я мог, то я бы лично убрал её из жизни Шехзаде, — Атмаджа произнёс этой очень тихо, убедившись, что в коридоре никого, — Но она слишком крепко вцепилась в него, а он видит в ней очень хорошего друга. — Дружбы между мужчиной и женщиной не бывает, — саркастично подметила Дерья, недовольно цокая. — И Вы правы. Михриниса-хатун является посланницей одного очень секретного, но многочисленного альянса. Все люди, которые входят — очень влиятельные и держат своё участие в тайне, но они искренне желают, чтобы на трон взошёл Шехзаде Мустафа, — Атмаджа замолчал, понимая, что говорят они не в самом подходящем месте. Он бросил взгляд на дверь, которая была к ним очень близка, после на султаншу, которая стояла напротив. Немного поразмыслив, он вернулся к диалогу: — Сегодня Михриниса-Хатун должна отправить письмо своему отцу, где изложит все то, о чем она говорила с Махидевран-султан. Они затевает что-то, что навредит Шехзаде, я чувствую это, — он никогда не видел в Дерьи своей сторонницы, а теперь глядел на неё иными глазами. — Доставь это письмо мне. Я хочу знать, что эта девица строит за спиной моего Мустафы, — они обменялись взглядами, Атмаджа кивнул и вскоре они разошлись по своим сторонам.        Дерья видела в Михринисе огромную угрозу, причём как личную соперницу для её счастья, так и помеху для дальнейшего продвижения супруга. Михриниса принесла им не мало бед и было бы очень правильно, если бы она оставалась рядом с отцом, в Стамбуле, а не примчалась в Амасью. Но девушка по зову сердца явилась на порог хорошо знакомого ей дворца, более того, отец поправился и ему ничто не угрожало, как она считала. Но это было очень ошибочное мнение. Хайреддин-паша был не юн, как хотелось бы. Он лежал в своей постели и лекари отчаянно пытались поставить его на ноги. К счастью, он не впал в беспамятство и не страдал от головокружения. Пока он держался молодцом, но никто не исключал, что ему может стать хуже. О том, что отцу вновь стало не хорошо, Михриниса не знала. Она вышла от Махидевран со спокойным сердцем и отправилась к себе. Как и предполагал Атмаджа, она написала отцу письмо и гонец помчался со всех ног в столицу, однако перехватить его не составило труда столь умелому воину. » Я рассказала Махидевран-султан все, как есть. Она внимательно меня выслушала и глаза её просияли, когда она поняла, что сторонников у Шехзаде больше, чем она могла предполагать. Все наши труды не напрасны и это радует меня. Но больше всего радости я испытала, когда попросила её о том, чтобы она позволила мне попасть в гарем Шехзаде. Госпожа дала согласие и теперь я могу бороться за его любовь, зная, что у меня есть поддержка.» Дерья читала письмо гневно покрываясь красными пятнами, которые расползались по её лицу и шее. Атмаджа был не очень рад тому, что позволил беременной женщине сойти до такого состояния, но жена его Господина весьма своеобразная особа и разрешение ей не нужно для того, чтобы выхватить письмо и прочитать самостоятельно. — Госпожа, — он произнёс это очень негромко, отвлекая её от чтения, — Вам неприятно это читать, но позвольте… — Замолчи, Атмаджа! — султанша вспылила, выставляя ладонь перед собой, чтобы собеседник не произнёс ни слова и не подумал к ней приближаться, — Ты её привёз, тебе её и увозить! Этой проклятой девки быть не должно в этом дворце, ясно?! Он и сам понимал, что быть её не должно, но он боялся, что убив дочь паши, он нанесёт серьёзный урон по Мустафе. Шехзаде ценил Михринису и, на удивление, отдалил её не так уж намного. — Если она попадёт в этот дворец, заселится в гарем, клянусь, я сделаю все, чтобы ты в этом дворце больше не появился, — словам этой Госпожи воин охотно верил. Дерья умела все извернуть в свою сторону. Поэтому он смотрел на неё очень серьезно, понимая, что Михриниса попадёт во дворец в очень интересное время, когда главная женщина Шехзаде будет не в состоянии уделять ему своё время. Дерья этого боялась и старательно отгоняла любых девиц от своего ненаглядного, а тот очень переживал за то, что нервные встряски отразятся на ребёнке, поэтому спал вместе с женой, как и проводил все своё свободное время около неё.        Жизнь текла своим чередом для заболевшего Хайреддина-паши. Он исполнял все наказы лекарей, которых ему направил государь. За ним очень тщательно следили и наблюдали, желая скорее поставить на ноги. Его навещал сам падишах, приходили письма от брата и иного родства, а как-то раз наведались сторонники из совета, желая скорейшего выздоровления. Гостей тут было не так уж много, но они бывали, поэтому то, что к паше наведался кто-то — это совсем не новость. Лекарь как раз закончил давать лекарство, когда взгляд паши упал на двери и там он заприметил фигуру. Лицо его не выражала радости от вида посетителя. — Приятного аппетита, Хайреддин-паша, — завидя Великого визиря, лекарь склонил голову и был вынужден просто встать около постели. Затянулось молчание, которое прямо говорило о том, что хорвату тут не рады, более того, ему тут не место. — Выйди, — хозяин дворца обратился к лекарю и тот поспешил выйти, закрывая за собой дверь. Рустем прошелся до кровати вальяжным шагом, оглядывая спальню. — Повелитель беспокоится о Вашем здоровье, вот я и пришёл навестить Вас, — слова паши были пропитаны от и до скользким лицемерием, которое слизью скатывалось и приобретало отвратительную форму в словах. Барбаросса поморщился от всего услышанного и попытался сесть, но ему не удалось. Он пару раз охнул, зашипел и понял что никак ему не сесть, Рустем на эти попытки лишь ухмыльнулся. — Это надо же так обессилить. Выходит это всё. Конец Вашего пути уже недалёк, — он слабо улыбнулся, глядя на свалившегося в муки недуга сторонника Шехзаде Мустафы. Паша был бледен и не сиял своими глазами, как прежде, он был очень слаб и явно немощен, — Вообще-то, судьбы у нас похожи, не так ли? Мы оба занимаем ответственные посты, но вместо того, чтобы сражаться против общего врага, мы были вынуждены воевать друг против друга, и в итоге? Паша с недоверием смотрел на приближённого Хюррем-султан. Он никогда ему не доверял и не верил, более того, он всецело считал, что Рустем — зять Хюррем, а не падишаха, у него даже язык не поворачивался назвать его зятем повелителя, потому что сам повелитель не был достоин видеть такого подлого человека подле своей дочери. Рустем вопросительно глянул на Хайреддина, после чего непринужденно добавил: — Побеждает сильнейший. Он усмехнулся и на губах мореплавателя тоже заиграла усмешка, он сощурил глаза, качая головой, не намереваясь отступать от своего обещания, которое он дал падишаху. Он должен был встать на ноги. — Говорят, когда волк постарел все начинают на него тявкать, — паша облизнул губы, вскидывая указательный палец к небу, — Но ведь рядом лев. Рустем выгнул бровь в вопросе, хоть и понимал о ком идёт речь. — Шехзаде Мустафа, — ответ адмирала знатно повеселил Рустема и он улыбнулся, совсем не скрывая своей улыбки и злорадства, корсар сам себе подписал приговор этими словами, вставая на сторону Мустафы, а не повелителя, — Это твой кошмар, Рустем. Рустем не отрицал, что это его кошмар, но при этом он делал всё, чтобы этот самый кошмар никогда не стал реальностью. Он сделал шаг к кровати, оказываясь ещё ближе к врагу и даже не поленился немного нагнуться к собеседнику. — Грустно глядеть на тебя, паша. Ты ни раз сражался с врагом в бурных морях и не получил ни единой царапины, — Рустема это очень забавляло, он неоднократно слышал, что Хайреддин-паша способен жить лишь в море, суша для него губительна и, как показала практика — это и правда так, — А сейчас ты стоишь на краю могилы, утопая в море мечтаний. Как же это горько. Рустем коснулся мужской руки, сжимая её. Он ощущал под каким напряжением находится его оппонент. Но и повелитель морей не собирался так просто сдаваться. — Ты ответишь за всё, Рустем. И за то, что убил неповинную девушку и ребёнка Мустафы, и за то, что столько лет строишь заговоры за спиной нашего Шехзаде, и за то, что похитил мою дочь, — не было сомнений, что расплата настигнет этого мерзавца. Ни сейчас, так через какое-то время. Но Рустем вновь усмехнулся, глядя прямо в глаза паши. — Тебе ещё не сообщили? Михриниса-хатун была убита сегодня рано утром, когда ехала во дворец Шехзаде, — он знал, что мореплаватель ничего не знает, поскольку эта новость его окончательно добьёт, но не воспользоваться этим хорват не мог, — Я же говорил, что ты утопаешь в море своих мечтаний. Прощай. Отпустив руку, Рустем-паша направился прочь, оставляя своего врага в шоке и ужасе. Он не хотел верить в то, что услышал, впрочем, как и любой нормальный родитель, он не верил в смерть собственного ребёнка.        Родители и дети, так или иначе, а связаны между собой на протяжении всей жизни. И родитель, если рассматривать настоящего родителя, который желал дитё и старательно вкладывал в него всю свою душу и воспитывал его, ни за что бы не поверил в смерть собственного ребёнка. Точно так же падишах не верил в то, что его Шехзаде совершил глупость. Ещё недавно такой вопиющий проступок совершил Мустафа, а спустя совсем непродолжительное время на его грабли наступил Баязид. Падишах был в ярости, когда перед ним стоял сын. Он действительно был в ярости, когда принялся отчитывать Баязида. — Повелитель, — Шехзаде очень осторожно обратился к отцу, потому что та пауза, которая между ними образовалась — она была очень тяжела и невероятно нагнетала. — Ты понимаешь, что ты делаешь? — государь до этого даже не смотрел на Баязида, но именно сейчас он повернул голову к собеседнику с очень явным отвращением, — Отвечай! Повелитель очень резко поднялся со своего места и приблизился к сыну, что Баязид невольно дрогнул, не ожидая такого резкого выпада. — Где был твой разум, когда ты покинул свой санджак?! И без моего разрешения приехал в столицу! — столько гнева не видел ещё ни один ребёнок Сулеймана, даже младшая дочь до такого состояния его не доводила, возможно, что её поступки имели хоть какую-то логику, а вот действия Баязида были далеки от здравого смысла. — Государь, у меня для Вас есть только один ответ, — молодой человек опустил голову, стараясь сделать так, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, — Это любовь. Любовь к Хуриджихан ослепила меня. Разгневанный отец подошёл ещё ближе, буквально испепеляя нерадивого отпрыска. Баязид видел в его глазах всё: и гнев, и ярость, и разочарование, и даже синеватый огонь, который мог его уничтожить. — Твое оправдание хуже проступка, — повелитель поморщился от такой фразы, фыркая на неё и разворачиваясь, чтобы не видеть лица сына, — Ты понимаешь чем все это тебе грозит?! Баязид вновь опустил глаза. Он всё понимал, но он так надеялся, что никто не узнает о его приезде и что всё обойдётся, но нет. Он стоял перед отцом ровно и отвечал честно, ибо считал, что только честный ответы могут его спасти, но родитель их не оценил. — Хуриджихан немедленно вернется к Бейхан, а ты поедешь в Кютахью и соберешь свои вещи, — слова звучали не так громко, как предыдущие, но они были очень жестоки и резки. Баязид боялся представить, что Хуриджихан вернется к тёте, которая так далеко живёт, что туда добираться — состаришься, — Я отправлю тебя в самый дальний санджак! Может, тогда ты наберешься ума?! — Государь, определите другое наказание, — слова вылетели сами по себе, Шехзаде этого не ожидал, но он от них и не отказывался, понимая, что если не сейчас, то никогда не озвучит то, что очень хочет, — В Кютахье я могу хотя бы помечтать, не отбирайте у меня мечту. — Замолчи! — средний из сыновей разгневал ещё больше и в его сторону вновь полетели яростные взгляды, которые говорили о том что глава государства рассержен, как никогда, — Ты набрался наглости спорить со мной и указывать как я должен поступить?! На вопрос последовало молчание, он ведь и правда не смел озвучивать такие вещи. Более того, не только Баязид, но и все остальные не смели осуждать и обсуждать решение падишаха, а наследник набрался такой наглости. — Вон! Чтобы глаза мои тебя не видели! — это были последние слова Баязиду, после которых тот молча покинул покои отца. Мозг ему выносила и сестра, и мать, уверяя, что Хуриджихан намеренно выманивала Шехазде в столицу, а тот, будучи таким ведомым, пошёл на поводу и получилось то, что получилось. Горе-наследник поругался и с матерью, и с сестрой, огрызнулся с младшим братом и заперся в тех комнатах, которые ему уготовили, не желая никого не слышать, ни видеть. Во дворце все ходили напряженные, за покоями Баязида следили, а к Хуриджихан приставили Фахрие-калфу. Молодые люди, находясь в одном дворце, не могли никак встретиться, от чего очень сильно переживали.        Хюррем понимала, кто стоит за всем происходящим и ничего слушать не желала насчёт того, что Хуриджихан-султан милая и невинная. Не так она проста, какой кажется. И Госпожа не ошиблась, девчонка обладала какой-то неслыханной смелостью, ибо открыто заявила о своих чувствах к Баязиду Михримах, вместо того, чтобы ту просить о помощи и отрицать любую связь с двоюродным братом. После этого она несколько раз попыталась проникнуть к своему возлюбленному и передать ему хоть какую-то записку, а когда она узнала, что её любимого ждёт ссылка в Кафу, а ведь это Крым и кто знает, что там будет ждать Баязида? Набравшись смелости, которую не успели растерять, Хуриджихан явилась к своему именитому дяде и передала то, что уже выучила наизусть. Она, как и Дерья, считалась дочерью предателя, врага народа, которого казнили. Но девушка отказывалась верить в то, что любимый брат её мамы мог казнить отца. Государь считал Ибрагима своим братом, другом, о чем родитель Хуриджихан писал в своём дневнике. И то, как сам покойный Великий визирь отзывается о падишахе — это какая-то невероятно сильная привязанность к человеку, невероятное восхищение и восхваление. Ибрагим не желал трона, он желал быть на одной ступени с падишахом, за что и поплатился и чего не успел сказать, да и вряд ли его бы спрашивали. Хуриджихан-султан напоминала внешне покойную сестру. Именно свою милую и любимую Хатидже видел в племяннице Сулейман, ощущая, как внутри все ломается и колется. Он невероятно сильно скучал по сестре, он всё ещё любил её, но понял это лишь тогда, когда навсегда потерял. Ни одна из сестёр ни была ему так близка, как Хатидже: ни родная Бейхан, которая никогда не простит казнь мужа, ни сёстры по оцту, которые никогда не были близки с будущим правителем, ибо их матери с завистью смотрели на крымскую Госпожу, которая смогла родить сына. Сулейман никогда не отгонял от себя братьев и сестёр, но ближе родственников ему был скромный раб из Парги. Он был тем, кто радовался восхождению на трон своего Шехзаде, он обратил внимание Сулеймана на будущую супругу, он был тем, кто понимал и никогда не осуждал. Читать дневник друга, чья смерть до сих пор была больным местом в душе государя, было испытанием, с которым не справились. Он убрал его в свой личный сундук, который не позволял никому открывать и трогать, после чего отправился спать, но не заснул. Мысли разъедали его изнутри и он метался от прошлого к настоящему и даже боялся представить, что будет в будущем.       Баязид подвергал себя и свою репутацию большой опасности. Падишах не должен прощать такие оплошности, какими бы тёплыми отношения ни были бы между ним и сыном. Он с натяжкой простил Мустафу, хоть и утратил к нему часть какого доверия и очень сурово наказал его. Но Баязид превзошёл все ожидания и даже не смог придумать достойную отговорку. Да и стоило ли? Сам Сулейман нарушал правила ради Хюррем, зля свою Валиде, а теперь оказался на её месте и понимал, как же неправильно поступал когда-то. За всё произошедшее очень сильно переживала Хюррем, понимая, что дело может зайти слишком далеко из-за вспыльчивости сына. Он очень неразумно поступал, даже накануне, когда она позвала его к себе, он вспылил, наговорил много глупостей и, хлопнув дверью, ушёл. Баязид несправедливо обвинял Селима, а тот шёл на поводу у своего самолюбия и в отместку наступал на брата. Неизвестно чтобы было, если бы государь узнал ещё и о том, что Шехзаде тайно посещал санджак Селима. Женщина решительно шагала к супругу, однако застать его в покоях не удалось. — Куда вышел повелитель? — хранитель покоев развёл на руками на такой вопрос. — Повелитель не доложил, — Лакман-ага был втянут в очень опасную для себя игру, будучи перетянутым на сторону Хюррем-султан. В отличие от своих предшественников, он не не держался стороны падишаха, а избрал путь его Госпожи, хотя как избрал — его купили. И сначала он радовался золоту, а теперь опасался, что может серьезно встрять из-за того, что придерживается стороны Хасеки султан. Хюррем нервно сложила руки в замок перед собой, стараясь предположить, куда бы мог отправиться государь, но на ум не шло ничего. Прошла добрая неделя, как Шехзаде чалился в столице. Он не покидал дворца и с ним везде была охрана, которая всюду следовала за ним, даже в баню. За всё это время он ни раз не виделся с Хуриджихан и действительно опасался за то, что её отправили к Бейхан-султан. — Повелитель, простите, я снова, не желая того, разочаровал Вас, — за окном стояла потрясающая погода. Было сухо и солнечно, опадали жёлтые и оранжевые листья. На улице была самая настоящая золотая осень, какую только можно себе представить. Сидеть в четырёх стенах было невыносимо, поэтому султан позвал на прогулку своего сына-бунтаря, который тоже сидел в своих покоях, — С самого своего рождения я находился в тени своих старших братьев. И потому старался выделиться, однако постоянно совершал оплошности. С момента последнего диалога отец и сын поумерили свой пыл и гнев, поэтому теперь шагали очень неспешно и слова от Баязида выходили очень спокойными, будто ровные и аккуратные шарики, которые выкатывались из его души. — Ты считаешь себя в тени старших братьев? — для падишаха это было своего рода открытие, ведь все его дети уникальны, каждый по-своему, по-особенному. — Прежде Вашей надеждой был Мустафа. Он умный и отважный. Потом брат Мехмет. Вы им так дорожили, что даже возвели трон над его могилой, — пожалуй, тут только дурак не понял бы, что Мехмета видели во главе государства, его видели после себя и его так глупо потеряли, — Теперь брат Селим. Вы удостоили его чести и отправили в Манису. Баязид вздохнул, глядя себе под ноги. Листья кружили вокруг него, но не поднимались высоко, потому что ветер не был сильным, но он был очень тёплым. — Ты столь так же дорог мне как и твои братья, Баязид, — возможно, что об этом сын не догадывался и Сулйеман решил это прояснить, хотя он любил своих детей одинаково, так ему казалось. Сыновья и дочери — это то, что было ему очень дорого и то, что он оберегал от любых невзгод, как мог, — Если бы ты умел держать себя в руках и не давать волю гневу, я бы сказал, что ты больше других имеешь право на трон. На пару мгновений образовалась тишина, Баязид, не веря своим ушам, поднял на отца удивленные глаза, отказываясь принимать то, что родитель произнёс. Это не могло быть правдой, ведь он был уверен, что отец недолюбливает его за многие выходки. — Но почему ты вырос таким? — вопрос был риторическим, по крайней мере, часть ответа уже получили: сын ощущал себя изгоем и всячески пытался обратить внимание на себя, — Я подготовил почву, посадил зерно и всегда заботился о всходах. Как и каждый отец я горжусь твоими успехами. Но и ответственность за твои поступки лежит на мне, Баязид. Ведь получается, что мне не удалось научить тебя чему-то, что-то объяснить тебе. Они стояли друг напротив друга и впервые говорили на такую важную тему. Шехазде помнил, как отец довольно часто сердился на него, как отчитывал их с Селимом и по одиночке, как он частенько недовольно глядел на сына, но не объяснял причин своего надменного взгляд. А сейчас они впервые были один на один и могли поговорить о том, что коробило каждого. — Я не давал тебе понять, что ты частичка моей души, — слова вышли от родителя с каким-то сожалением. Ему нужно было сказать об этом раньше, дать понять этому парню с горячим сердцем, что он важен ему не меньше, чем Селим или Мустафа, что он также дорог и также нужен и государству, и своим родителям. Суровый на вид, но невероятно мягкий внутри, Баязид не мог спустить ком с горла, ощущая, как его глаза становятся стеклянными и как ему хочется просто обнять своего отца. Но не был уверен, что он прощён, поэтому позволил себе лишь поцеловать родительские ладони, поднося поочередно каждую ко лбу. — Простите меня, отец, — молодой человек принялся извиняться, делая это как всегда искренне и как-то по-мальчишески. И тут уже дрогнуло сердце сурового отца и он сам распахнул свои руки для объятий. И только сейчас на сердце отлегло, а с души упал камень.        Рустем шагал по аллее, пытаясь найти повелителя. Сад был настолько огромным, что тут легко было заблудиться и не везде были цветы. Имелись и такие места, как это — парк для конных прогулок, как принято считать, однако катались тут довольно редко, ибо дети выросли, а внуки приезжали не так часто, как хотелось бы государю. Великий визирь застал очень интересную картину и на мгновение застыл: Шехзаде Баязид и его отец стояли в обнимку, чем сбили с толку Рустема. Однако он больше остальных был наслышан о том, что произошло внутри этой семьи и даже был рад, что всё, кажется, закончилось на хорошей ноте. В этот момент он подумал о том, что очень не хотелось бы огорчать повелителя новостью, которую он принёс, но надо. Пытаясь подобрать слова, Рустем прочистил горло, после чего все-таки окликнул государя: — Повелитель, — он подошёл чуть ближе и ощущал себя несколько неловко, понимая, что попал не в то время. — Что такое, Рустем? — Сулейман отпустил сына и они обменялись понимающими взглядами. Но Баязида от себя не отпустил. — Печальное известие, повелитель, — интонация, как и сами слова в себе ничего хорошего не несли и государь собрался с духом, чтобы выслушать зятя, — Командующий флотом, Хызыр Хайреддин-паша, предстал перед всевышним. Слова острым ножом вонзились в самое сердце и султан покачнулся от таких вестей. Он перестал слышать и глаза его затянула пелена. Время будто бы остановилось для него и он не видел и не слышал, как ветер разносит листву, как колышет полуголые ветки деревьев, как пролетают редкие птицы. Всё резко замерло и внутри образовалось какое-то желе, которое потряхивалось от вдоха и выдоха. Это полностью выбило его из колеи и он чудом устоял на ногах, хотя если бы не сын рядом, то точно рухнул бы. Из его жизни ушёл ещё один близкий человек, причём ушёл навсегда. Людей на жизненном пути становилось всё меньше и меньше, те, кто был вначале исчезали: кого-то отбирало время, кого-то обстоятельства, кто-то уходил по своей воле, а кто-то был вынужден покинуть этот мир. Но от этого не становилось легче, это удручало и заставляло сердце биться тяжелее. Хайреддин-паша, который обещал встать на ноги теперь навсегда останется лежать. И его ни сколько не винили за то, что не выполнили обещание, его оплакивали, понимая, что такого человека больше не будет. Да, будет другой, замена найдется, но кто сказал, что замена будет достойной? Что это будет такой же отзывчивый товарищ и друг? — Таких, как он больше не будет, — новость быстро разлетелась по столице. Глаза утирали от слёз, но те по новой стекали по щекам, — Ещё один сторонник Мустафы ушёл из жизни. — Госпожа, Вам нельзя волноваться, — Ханна повторно подлила чая с мятой, хоть и понимала, что это результата не даст. Конечно, новость была очень и очень плохая, но хотелось верить, что она не скосит Джихан в очередное депрессивное состояние, по крайней мере, сейчас это было лишним. — Его ценил повелитель. Мустафа прислушивался. Он учил меня географии, но я была плохой ученицей, до сих пор не знаю где юг, а где север, — воспоминания разбавили всю ту грусть и печаль, которая собралась на женском лице и на последних словах Джихан даже улыбнулась, вытирая щёки, — Паша был очень ценен, я жалею, что выпустила столько негатив, когда Мустафа приехал сюда с его дочерью. Услышать это было даже приятно, но вряд ли эти слова чем-то помогут кому-то. Паша умер, не справившись с последними новостями, которые его шокировали и окончательно погубили. Рустем изощрялся как мог, но погубил адмирала не яд, а известие о смерти дочери. И оно было правдивым. — Госпожа, — Атмаджа шёл намеренно через сад, планируя встретить Дерью. И он совсем не ошибся, потому что нашёл её в окружении служанки. — Атмаджа, — она посмотрела на него с ожиданием, отгоняя свою приближённую. — Я иду к Шехзаде, у меня для него срочные новости, — мужчина интонацией дал понять, что он сделал то, что и должен был, — Думаю, что ему понадобится Ваша поддержка. — Не сомневайся во мне, моя поддержка всегда при нём, — султанша фыркнула, следуя прочь, не желая задерживаться около мужской фигуры, чтобы не привлечь внимания. Атмаджа прекрасно понимал, что Михриниса-хатун мешает благополучию Мустафы. Ему неоднократно приходил приказ от Пири Реиса: он должен убить Михринису, потому что если кто-нибудь узнает об их с Мустафой общении, а в дальнейшем, возможной любовной связи — это обернется плохо для наследника. Приказ выполнили и ни о чём не жалели, поскольку во главе этого государства видели исключительно Мустафу и нельзя было, чтобы повелитель в нём разочаровался.        Похороны адмирала собрали всех известных людей того времени. Не приехали лишь те, кто находился слишком далеко от столицы и по времени не успевали бы к похоронам. Все родственники, подчинённые, знакомые и приятели, те, кто очень хорошо знал и те, кто имел возможность лишь изредка видеть этого человека. Его уход — это огромная потеря для падишаха и, в первую очередь, как для человека. Он потерял того, кто был с ним с самого начала, кто был другом, весьма близким человеком. Особенно печальны стояли Мустафа и Баязид, которые высоко ценили Хызыра Хайреддина, пожалуй, они больше остальных разделяли скорбь отца. — Болезнь его добила, — Джихангир шагал вместе с Мерджаном. Последний не был погружен в тоску и печаль, ибо Хызыра Барбароссу он знал, можно сказать, что поверхностно. Они были знакомы заочно, но не виделись и не общались. Мерджан понимал почему эту потерю так близко к сердцу принимает повелитель, но сам он не видел смысла делать вид, что он сожалеет. Во-первых, это не в его духе, ведь он никогда не лжёт и сейчас не собирается. Во-вторых, Мерджан и без того был нервный и углублялся лишь в свои мысли, которые были потемнее того траура, который стоял в столице. У него внутри сидели такие мысли, которые умертвляли душу, заставляя сердце то бешено стучаться, то еле шевелиться под натиском того груза, который давил. — Он был уже не молод, — пауза возникла очень длительная и Мерджан ощутил на себе взгляд Джихангира, поэтому поспешил ответить первым попавшимся, что было в его голове. — Это да. Но мог бы ещё пожить, хотя как тут жить, его ведь добили новости о том, что его дочь убили, — самый младший из Шехзаде принялся рассуждать вслух, он в этот момент очень походил на супругу, однако слова о смерти и образ жены, который только-только возник в голове разом встряхнули Мерджана и он весьма резко втянул воздух, чем привлек внимание, — Что-то случилось? Ты бледный весь. — Всё в порядке, Шехзаде, просто задумался, — он не стал уточнять о чём, и они продолжили путь. Джихангир размышлял вслух о том, как страшно терять близких людей, особенно родственников, с которыми связана твоя жизнь. Он весьма искренне делился с зятем своими мыслями и высказался о том, что очень рад тому, что он был довольно мал, когда умер Мехмет и не совсем понимал, что происходит. — Все очень любили пашу, — Хюррем сидела в самом центре гарема, накидывая платок на голову. — Да упокоит аллах его душу, — Михримах произнесла это так, будто она не желала дальше о чем-либо говорить с матерью. Впрочем, так оно и было. Вести диалоги во время поминальной службы — дань неуважения к покойнику. — Аминь-аминь, — протянула женщина, оглядывая весь гарем и всех тех кто был. Она бросила взгляд на девушек, простых наложниц, которые сидели недалеко от неё, затем перевела взгляд чуть левее и наткнулась на своего заклятого врага, а именно — Махидевран-султан. Она явилась вместе с Мустафой, но без невестки и внучки. Никто не уточнял почему Дерья-султан не явилась, но о ней никто особо и не спрашивал. Мать старшего наследника тоже поправляла платок, но почувствовала на себе чей-то взгляд и подняла свои зеленые глаза на Хюррем. Зрительный контакт был совсем недолгим, черкешенка поспешила отвести взгляд в сторону, как провинившиеся девчонка, на что Хюррем-султан лишь усмехнулась. Совсем недалеко от бывшей любимцы султана сидела Фатьма-султан, обернувшееся в молочно-бежевый платок. Она заметила этот странный взгляд на Махидевран и смотрела на Госпожу с нескрываемым недовольством и надменностью, наверное, если бы не молитва, то сестра султана не поленилась и подошла бы к Госпоже с какими-то предъявлениями. Взор вцепился в фаворитку Сулеймана, которая недавно стала матерью. Хюррем не очень жаловала Назенин, хоть та и родила дочь. Девушка раздражала одним своим видом, не говоря о большем. Наложница куда-то смотрела, чем заинтересовала Хасеки, которая не собиралась молиться за упокой своего врага, пусть и негласного. Устремив взгляд в нужном направлении, Хюррем-султан поняла на что, а верее, на кого так смотрела Назенин. Нурбану сидела в противоположной стороне, обмотавшись красным платком. В какой-то момент взгляды девушек встретились и в них можно было прочитать взаимную неприязнь и недовольство от встречи друг с другом. Всё это выглядело очень комично, поскольку вновь в гареме было два лагеря: Нурбану, Михримах и Хюррем сидели рядом друг с другом, а Фатьма, Махидевран и Назенин кучковались друг около друга. Так было всегда и так, видимо, будет всю жизнь. Госпожа не смогла сдержать смеха, поэтому прыснула, но смогла сдержать свой дальнейший смех. Михримах этого совсем не поняла, даже обернулась к матери. — Что такое, мама? — в отличие от родительницы, Госпожа Луны и Солнца держалась очень достойно и всерьёз задумалась о том, как же так вышло, что и отец, и дочь погибли в один день и как это нелепо, с её точки зрения. — Все вместе тут скорбят. А сами друг другу роют ямы, — у Хюррем не было ни печали, ни скорби по усопшему, поэтому она внимательно приглядывалась к тому, что происходи, — И в одну из ям может любая из них угодить. Михримах-султан словам матери не придала значения, устремляя взгляд вперёд. Она видела кто действительно скорбит и печалится, а кто делает вид. Напротив неё сидела девушка в чёрном платке и она была очень похожа на Михринису, конечно, не точная копия, но схожие черты были. И по ней было видно, что она действительно раздавлена горем, что ей очень плохо, на душе явно скорбь и она в очень подавленном состоянии. — Кто она такая? — уже после завершения всей церемонии дочь султана решила узнать кто эта незнакомка. — Племянница покойного паши, дочь его двоюродного брата, вроде как. Салиха-хатун, — Афифе-хатун тоже отметила, что девушка сидела ни живая, ни мёртвая. И если бы она не знала, что у паши дочь тоже умерла, то приняла бы именно её за близкую родственницу, — Одно время росла вместе с покойной Михринисой-хатун, отец погиб при кораблекрушении, а потом Хайреддин-паша выдал её замуж. Теперь совсем одна осталась. — Почему одна? — Михримах удивилась, немного хмурясь на слова. — Муж погиб полгода назад, детей не было, она в столицу из Алжира приехала, когда узнала, что Хайреддин-паша плох. Хотела за ним ухаживать, но не успела. Приехала и сразу на похороны, — слова кормилицы падишаха навели ужас на Михримах. Она не представляла какого это — остаться одной, когда у тебя никого нет. И от этого ей стало ещё больше жаль родственницу покойного адмирала, — Совсем молодая и такое горе на хрупкие плечи. Михримах обернулась на то место, где сидела её мать, а после перевела взгляд на Афифе, согласно кивая. Её буквально пробила дрожь, от одной мысли, что когда-то она тоже может остаться вот так одна и у неё никого не останется. Тряхнув головой, Госпожа постаралась отодвинуть дурные мысли от себя, настраиваясь на то, что такого не будет, все её близкие живы и здоровы, а это самое главное. Она ещё долго думала над тем, что услышала и увидела, пожалуй, это был самый большой страх луноликой Госпожи — остаться в одиночестве. И она стояла на балконе, в покоях своей матушки, глядя на сад, занесенный листьями, наблюдая за Мустафой, который шёл куда-то в сад. Если бы не наставления матери, то они были бы более близки. Она тепло к нему относилась, но до тех отношений, которые наследник имел с другой сестрой, им, кончено, было далеко.        На похоронах Михримах не увидела Джихан и это показалось ей очень странным. Она была уверена в том, что сестра явится на такое мероприятие. Воспоминания о безутешной родственнице не давали покоя, и Михримах, наплевав на всё, решила, что поедет к сестре, хоть и не очень представляла, как явится к ней. Их последний диалог был не самым приятным. Слова Джихан очень ранили дочь Хюррем-султан, но при этом Джихан была права как никто иной. Михримах была очень несчастна рядом с мужем и это длилось не первый год, но ничего поделать Госпожа не могла, ибо приняла ношу много лет назад, обязуясь таким образом дать защиту своим братьям. И она защищала, как могла, как получалось. Дворец на ипподроме нисколько не поменялся с тех пор, как сюда последний раз наведались. Султаншу встретила очаровательная девушка, которая поспешила склонить голову. Что-то было в этой девушке очень очаровательное и притягательное. — Джихан-султан у себя? — хотя где бы ей ещё быть, но Михримах подумывала о том, что сестра могла и уехать куда-то. — Нет, не у себя, — свою способность появляться из пустоты Джихан не утратила и вновь явилась черт пойми откуда, немного напугав родственницу. Выглядели они обе несколько потерянными, впрочем, повод для этого имелся. Если Джихан-султан лила слёзы по поводу того, что умер весьма близкий ей и её семье человек, то Михримах овладела паника и она ощутила во всей мере то, что она не хочет оставаться одна, она боится стать, как их лицемерная тётка, которую она когда-то изгнала из Стамбула. Джихан только хотела открыть рот, чтобы узнать цель приезда, но Михримах сделал к ней шаг, потом ещё и они оказались уже не на том расстоянии, на котором были, а очень близко друг к другу. — Ты сказала, что я несчастна и тебе меня жаль, — слова от старшей из дочерей султана не звучали агрессивно и грубо, напротив, они исходили из неё очень даже мягко и в них звенело отчаяние и даже какая-то детская обида. — Да, я так сказала, Михримах, — от своих слов не думали отказываться и младшая из султанш кивнула, отвечая так же негромко и спокойно, давая отмашку Асие, чтобы она покинула их. — Знаешь, мне порой тоже становится себя жаль. И ты не представляешь насколько, — слова из неё начали выходить с каким-то надрывом и в какой-то момент голос просто начал ломаться, а глаза заблестели, — Я живу столько лет будто бы не своей жизнью, понимаешь? Я не люблю и, видимо, утрачиваю это чувство. Я столько лет вела с тобой вражду, пытаясь быть первой и лучшей, а в итоге? Я несчастнее тебя в миллион раз. Я не знаю каково просыпаться и видеть того, кого любишь. Я меняю платья три раза на дню, но ради чего? Чтобы снять вечером и лечь спать в гордом одиночестве. Я одна, понимаешь? Совсем одна, а я так боюсь одиночества, сестра. Она заливалась слезами и своими откровениями ввела в очень неловкое положение, более того, она впервые обратилась к младшей сестре, как к родственнице. Джихан не думала, что её слова произведут на Михримах такое вот впечатление. Старшая из сестёр никогда не позволяла себе таких слов, а уж тем более при тех, кто не на её стороне. И с Джихан они никогда не были за одно и вряд ли будет такой день, когда сестры объединятся. Но конкретно сейчас, когда Михримах не знала куда ей бежать, она приехала именно сюда, во дворец на ипподроме, который никогда не жаловала её матушка. Когда Хюррем-султан была в статусе пропавших без вести, Михримах-султан смогла найти в себе и силы, и слова, чтобы иметь с сестрой нейтральные отношения, но только ради племянницы. Позднее, когда время шло, а матери всё ещё не было рядом, Госпожа двух небесных тел смогла даже подружиться с сестрой и пришла к выводу, что не такая уж Джихан и плохая, не всё так ужасно и они, наверное, могли бы сосуществовать вместе очень даже мирно. И когда их отношения стали значительно теплее, появилась Хюррем-султан и былого общения больше не было. Михримах скучала по тем моментам, когда они могли просто общаться, вместе попить чаю или пообедать с детьми. Это было прекрасное время, которое ей больше никогда не застать. Джихан умела выслушать, она могла, если не помочь, то дать совет, как поступить, она очень тепло относилась к Хюмашах-султан и старшая из султанш понимала, что всё не так уж ужасно, что такими их отношения и должны быть, ведь они всё-таки дети одного отца.        Потерять себя — это страшнее всего. Быть тем, кем ты не являешься и раствориться в этой самой не своей личности. Это и происходило с несчастной Госпожой Луны и Солнца. Она теряла себя, становилась той, на кого совсем не желала быть похожей. Её чистосердечное признание в собственном несчастье очень поразило младшую сестру. И Джихан не знала как успокоить свою родственницу и в какой-то момент просто обняла её, стараясь успокоить хотя бы так. — Я не хочу быть, как она, Джихан, я не хочу остаться одна, — эта фраза врезалась в самое сердце и Джихан лишь шумно выдохнула, прикрывая глаза от того, как много и как резко на неё свалилось столько всего. — Ты не будешь одна, Михримах. Родители и братья — они всегда тебя поддержат. У тебя прекрасная дочь, — о муже Джихан старалась не говорить, понимая, что это добьёт сестру, — В конце концов, есть я. Кончено, мы далеки от чего-то нормального в своих взаимоотношениях, но… ты ведь приехала ко мне. О том, как бывает невыносимо и о том, как хочется поплакать у кого-то на коленках — Джихан знала не хуже других. Она сама бывала в таких ситуациях, но у неё, на тот момент, не было: ни сестры, ни любимой тёти, ни брата, ни кого-то ещё. Она закрывалась у себя и рыдала в подушку, имея только собственное одиночество. Поэтому сестру она прекрасно понимала и не желал ей зла, по крайней мере, в личной жизни. — Ты никогда не будешь, как она. Ты открыто признаешь, что завидуешь мне, но не стоит этого делать. У нас было много плохих моментов и очень тяжелых. Поверь, это нес тоит зависти. И тебе бы никогда не пришлось мне завидовать, если бы ты сама выбрала себе мужа, — в том, что Рустем — это выбор Хюррем, знали все. И с годами данное лишь укрепилось и вылезло наружу, но не перед всеми, а только перед младшей сестрой, — Если ты не любишь его, то лучше разведись пока не поздно. Ты молода и красива, что если твоё следующее замужество окажется более удачным? Ты родишь детей, будешь любить человека, который тронет твоё сердце. Всё это звучало какой-то утопией. Рустем ревновал и посмотреть в сторону кого-то было просто невозможно. А как иначе можно было в кого-то влюбиться или просто испытать симпатию? А те, кто когда-то нравились Госпоже, те давно уже были вне её поля зрения. Михримах успокоилась и уже не смотрела на родственницу своими мокрыми глазами. — Почему тебя не было на похоронах? — она вдруг опомнилась, помотала головой и только сейчас заметила, что им принесли чай. — Какой смысл? Моё присутствие пашу не вернет, да и состояние у меня было не очень, я всё утро провела в кровати, да и не гоже в положении ходить на пхороны, — конечно, весомую роль сыграли слова мужа о том, что лучше никуда не ехать и остаться в кровати, но сил и правда не хватило на то, чтобы подняться. Тема похорон не была тем, что хотелось обсуждать, но Михримах заговорила о том, как неважно себя ощущает отец, как много людей приехало и как её всколыхнуло то, что она узнала о племяннице покойного. — Будущее без Хызыра Хайреддина кажется отцу очень туманным, — задумчиво произнесла луноликая Госпожа, переводя взгляд на окно. — Он потерял друга, а уже после сильную политическую фигуру, — со словами сестры Джихан-султан согласилась.        Будущее казалось туманным не только Сулейману. Зять падишаха, приходящийся мужем для младшей дочери, с момента её беременности и на протяжении всего ожидания, не находил себе места и жил в нервном напряжении. У супруги была слабость по утрам и слишком большое желание поесть, причём больше, чем положено в её положении. Джихан опасалась, что станет полной и после родов не вернётся в былой вид, что для неё было не просто трагедией, а ночным кошмаром, поэтому первое время в еде себя ограничивали, но лекарь запретил таким заниматься, будучи даже рассерженным за такие мысли и радикальные меры. Поэтому после того случая жили не по своим желаниям, а исходя из того что требовал организм, причём не всегда свой. — Если приедешь раньше, то мы можем погулять в саду, — на удивление, на улице было сухо и гулять можно было, хоть для прогулок ей было несколько тяжеловато передвигаться, но сидеть на одном месте совсем не хотелось. Свыше недели вставали вместе с мужем и провожали его на работу, причём просыпались не по своей воле, но это было не так уж страшно. Чем дальше шло время, тем более нервным и уставшим Мерджан становился, почти совсем перестав спать по ночам, потому что стоило сомкнуть глаза, как его одолевали кошмары, а его самым большим кошмаром было то, что он лишится своей семьи, но в данном случае — жены. В какой-то момент он очень надеялся на то, что что-то случится и Джихан вновь потеряет ребенка, но останется жива, останется с ним. Он не забыл её прошлого состояния, которое разрывало ему сердце, но он не мог представить себя без нее. И собственный выбор в пользу её счастья, пусть и короткого, казался теперь очень плохим, особенно по ночам. Но его грешные надежды не оправдались, и все было более-менее неплохо, хотя прогнозы лекарей были по-прежнему плачевными, не имелось даже намека на то, что все может пройти хорошо, и хотя они давали какие-то рекомендации относительно режима Джихан, каждый раз они неизменно повторяли Мерджану одно и то же, что ждёт в итоге. Они говорили лишь о том, что, может быть, получится спасти ребенка, но не мать. Супруге он, конечно, об этом ничего не говорил и запретил это делать служанкам, которые пару раз становилась свидетельницами таких врачевательских прогнозов. Он просыпался задолго до своих привычных подъемов и некоторое время просто лежал в темноте, стараясь выровнять собственное дыхание и вслушиваясь в дыхание супруги, убеждая себя в том, что пока ещё все в порядке, пока ещё у них есть какое-то время побыть вместе. И по этой же причине он всегда старался возвращаться как можно раньше. — Я постараюсь вернуться в районе обеда, — уверенности в том, что он вернётся до — не было. Однако уже сразу после обеденного времени он точно будет дома, потому что совсем срочных дел не имелось, нужно было лишь проконтролировать на месте одно из строительств, а много времени это не должно было отнять.       Они буквально поменялись местами: тот термит, который сидел внутри Джихан, теперь перекочевал к её мужу и грыз его изнутри. Она неоднократно повторяла о том, что все будет хорошо, надеясь, что это избавит от тяжелых мыслей. Но ни в начале, когда только-только все началось, ни в середине, ни к концу беременности это не помогло. Мерджан выглядел уставшим, будто он не спал все эти девять месяцев, а ведь он и правда не спал. Но она об этом могла лишь догадываться, потому что её сон, к счастью, был крепок и без кошмаров. Положению матери были рады дети, хоть и не все. Мурад с особым трепетом ждал, когда кто-то родится и этот кто-то должен быть точно братом. Он выполнял все задания от учителей, все-все ел и слушался, лишь бы родился брат. Ханым уже была этаким специалистом в данном деле, ведь это уже третий раз, когда они ждут пополнение. И она уже знала, что матери нужно помогать, не волновать, поэтому тоже старалась хорошо учиться и не лениться, ну, и не лезть в какие-нибудь ямы и не таскать насекомых. Мелике не признавала того, что кто-то появится в их семье и была согласна на то, чтобы мама навсегда осталась с большим животом, ссылаясь на то, чтобы ребёнок жил там. Там ему лучше, как она считала. Мурад с этим был не согласен и не мог молчать, когда сестра говорила такие вещи, но Мелике не останавливалась. — Вот вы все уйдёте учиться, а я его вынесу на порог, — она довольно похлопала своими большими глазами, гладя кошку, которая устроилась на её коленях. — Так нельзя, Мелике! Это будет наш брат! — Мурад был почти в гневе, с трудом веря, что Мелике на такое способна, но он, подобно отцу, умел сдерживать свои негативные эмоции и лишь сопел от негодования. — Мы ведь тебя не отнесли, хоть ты нам и мешала спать, — Ханым возразила сестре, но та уверяла, что вынесет младшего брата из дома и его унесут в лес дикие звери. Это пугало, поэтому в какой-то момент пришлось серьезно поговорить с ребёнком, когда после занятий Джихан заметила очень странные настроения у старших детей. Мелике не хотела быть старшей сестрой, ей нравилось быть младшей, быть в центре внимания, потому что она маленькая. Её долго убеждали, что это совсем не имеет разницы каким по счету ребёнком она будет, поскольку её любят не за это, а просто за то, что она есть и она ребёнок своих родителей. Таких разговор было много и вроде как девочка успокоилась и выносить ребёнка на порог не планировала, но и от счастья не светилась. Супруга привычно целуют в щеку и провожают, стараясь уместить в голове все свои планы. С ворохом мыслей Госпожа и кружила по спальне, обдирая цветы от сухих листьев. Дети ещё не встали, поэтому по дворцу передвигалась очень неспешно. Все было даже замечательно, пока не вышли на балкон. Черт её вообще дернул туда пойти и посмотреть вниз. Голове закружилась от резкого движения, а в глазах как-то потемнело. С кафеля поспешили уйти, опасаясь за то, что можно упасть. Но это никак не спасло от того, что сильно схватил живот. Потом прихватило ещё раз и ещё. И хватало добрых часа два, пока не началось что похуже. Вообще-то к родам никто не был готов, поэтому за лекарем пришлось ехать в главный дворец, благо все остальное Ханна приготовила заранее. Это никак не глушило те ощущение, что испытывали, но было приятно, что она позаботилась обо всем. Обо всем, кроме лекаря из главного дворца и толпы акушерок.       Дети были привыкшие к тому, что происходит во время родов, но таких истошных криков даже Ханым не помнила, хотя именно она была тем, кто ждал за дверью с самых первых родов. Все тянулось так долго, как никогда раньше, причём это отметили даже женщины, которые принимали роды, удивляясь, что все настолько долго тянется и результата никакого. Все силы растеряли в самом начале, потому что схватки измотали не готовый к такому женский организм, а потом, когда силы были нужнее всего, они иссякали со скоростью звука, потому что внутри был не один ребёнок, а для двоих организм не был готов. — У меня нет сил, — слова дались с большим трудом и они знатно ошарашили, потому что силы нужны, причём как никогда. Состояние было обморочное и нужно было очень быстро решать дальнейшую судьбу всего происходящего. Запах нашатыря заставлял морщиться, а опиумные настои боль убирали, силы это не прибавляло, но уже не было ощущения, что сейчас все кости разломятся. Ребёнок о себе дал знать звонким криком. — Мальчик! — радостно отозвалась одна из лкаршей. — И, видимо, не один, — отозвалась вторая, понимая, что для второго роженица, ну, просто не годится. Крик второго ребёнка уже не услышали, но он был, точно был и не тише предыдущего. Джихан просто помнила, что родился мальчик и у Мурада теперь есть брат, что заставило рухнуть со слабой улыбкой, когда второго ребёнка старательно извлекали. У неё не было не было сил, роды отобрали всё что было и она просто провалилась во тьму, ощущая, как тело ломит и крутит даже сквозь обезболивающее. Мерджан вернулся домой до обеда, но его встретили худшие новости, которые только могли быть. Ему не пришлось ждать долго, но даже за те минут десять, что он находился в ожидании, он извелся, нервно меряя шагами комнату. И если дети переговаривались время от времени, находясь в ожидании, Ханым даже пыталась с ним заговорить, с оптимизмом спрашивая, а как будут звать их брата, но Мерджан даже не услышал этого, будучи слишком погруженный в собственные мысли, где оживали все его ночные кошмары, высосавшие за это время из него все силы. — Вот это мальчик, а это девочка, — главу семьи встретили с двумя младенцами на руках, когда вышли из комнаты, где принимали роды. Ханна, откровенно говоря, пыталась не зарыдать, указывая на опухшие лица новорожденных. Она их заботливо и вымыла, и запеленала, понимая, что матери не до этого, она их даже на руки не взяла, падая без сил, и, по словам, лекаря — не факт, что они будут, когда глаза откроют повторно, если, конечно, откроют. И для приближенной, которая с черт знает какого времени в этой семье и именно с этой Госпожой, которая на протяжении всех схваток и родов была рядом, с ужасом понимая, что слова врачевателей до сих пор — это не шутки, даже не запугивания, как считала Джихан, все происходящее было кошмаром, потому что она не представляла что будет, если глаза не откроют. — Как Госпожа? — это единственное, что его интересовало сейчас. Единственное, о чем он мог думать, но ответа Мерджан не дождался и шагнул в комнату, оставив и Ханну, и детей за спиной. Он закрыл за собой дверь и устремился к постели, закрывая глаза и уши на протесты лекарей. Он их и не слышал, понимая только одно: если бы все было хотя бы в относительном порядке, их бы пригласили в комнату, а не вынесли бы новорожденных к ним. И он решительно шагал к кровати, не ощущая ни запаха крови, ни руки лекаря на своем плече, ни-че-го. Супруга была такой бледной, в лице не было ни кровинки, а глаза были закрыты, что его просто убивало внутри в одно мгновение, она будто бы не была жива. Он опустился на колени у постели, беря её холодную, почти безжизненную руку в свои ладони, не представляя, что с ним будет без неё.       Детвора удивлённо смотрела на то, кого вынесли. Они этого просто не ожидали, даже не знали что так можно — получить и брата, и сестру. — Какой он маленький, — Мурад смотрел на ребёнка с искрящимися глазами, — Я буду его защищать и любить. И научу его защищать маму и сестёр. — А я научу её ловить кузнечиков, — Ханым довольно улыбнулась, глядя на сестру, как её тут же отодвинули в сторону и она успела только ойкнуть. — Нет, это я её буду учить красиво одеваться, — было неожиданно услышать это от Мелике, которая очень недовольно смотрела на младенцев, но, спасибо, что не говорила, как вынесет их куда-то, уже прогресс. Асие увела детей, а новорождённых поспешили тоже унести, потому что они будут точно лишними в этой комнате. Лекарь намеревался остаться по собственной воле, понимая, что вот так бросить нерадивую пациентку нельзя. Хотя что-то сделать он тоже не мог, кроме того, что развёл обезболивающего, которое должно помочь лишь тем, что не будет болевого шока, который знатно может испортить и без того отвратительную картину. Глаза открыли лишь к вечеру, ощущая себя так ужасно, как никогда прежде. Было даже больно моргать и делать вдохи, но это перебороли, потому что было очень интересно куда унесли ребёнка. Обычно он рядом лежал. — Где мой сын? — Джихан очень хорошо запомнила, что ребёнок запищал и что ей озвучили, что это мальчик, все остальное было уже за пределами собственного разума. Голос у неё до скрипучей хрипливости сел, а сердцебиение стало чаще, когда она подумала о том, что если ребёнка нет рядом, то с ним что-то случилось. Мерджан ни на минуту более не отошёл от постели супруги, не смотря на слова лекаря о том, что ничем больше не помочь и остаётся только ждать. Ему говорили о том, что ему стоит поужинать, побыть с детьми, отдохнуть и что-то там ещё, но он ничего подобного даже слышать не хотел, намереваясь оставаться рядом с Джихан до тех пор, пока она не откроет глаза. И хотя лекарь говорил, что прежде, чем это произойдёт, может пройти не один день, а может не произойти вовсе, он всё равно остался около супруги. О последнем думать совсем не хотелось, хотя Мерджан слишком хорошо осознавал, что вероятность этого слишком высока, но эти мысли его совсем убивали. Он держал Джихан за руку, и при одном только взгляде на неё, становилось трудно дышать, грудную клетку, а пальцы покалывало от внутренней боли. Он от нее так и не отошёл, но в какой-то момент ненадолго задремал, совсем выбившись из сил и из-за предыдущих изматывающих месяцев и после всех сегодняшних переживаний. У него не осталось ни сил, ни надежды, его охватило отчаянье и скорбь, но принять все это он все ещё не мог, что бы там ему не говорили. Не смотря на то, что голос прозвучал едва слышно, это его разом привело в чувство, и он резко поднял голову, привставая, чтобы сесть на край постели, ближе к Джихан. — С детьми все в порядке, не переживай, — его собственный голос звучал слишком неровно от волнения и охвативших эмоций. На самом деле он понятия не имел, где сейчас дети, но был уверен, что с ними все в порядке, с каждым из них: и старшие, и младшие в полном порядке. И он поспешил успокоить Джихан, потому что даже малейшие волнения ей сейчас точно не нужны, они могут знатно скосить её и тогда она точно не выберется и унесёт его душу вместе с собой. — Не оставляй меня, прошу. Я не смогу без тебя, — он склонился над ней, целуя её холодную ладонь снова и снова. Впервые в жизни он не просто просил её о чем-то, а буквально умолял, стараясь проглотить ком в горле и часто моргая от того, что нестерпимо щипало глаза. Он просто не сможет без неё морально, а не это ли важно для человека? Вид супруга очень пугал, потому что таким она его никогда ещё не видела и даже напрягалась на пару секунд, на большее она была, ну, просто не способна. Джихан его не сразу поняла, но потом до неё дошло и кое-как удалось выдавить что-то вроде улыбки, чтобы разбавить этот невероятно серьёзный и очень тяжелый диалог. — Не дождёшься, — ей очень хотелось дотянуться до его лица, чтобы смахнуть подобие слёз, хотя она его понимала, потому что, окажись, в таком же положении, дочь падишаха бы тоже молила супруга не оставлять её и лила бы слёзы. Её положение было плачевным и сама Джихан это понимала, но была довольна всем исходом событий, потому что у них по итогу двое замечательных детей, как сообщил лекарь, который вошёл для осмотра.        Смерть флотоводца знатно подкосила падишаха, он довольно долго приходил в себя. Когда пришла зима, он стал особенно плох и даже заболел, хотя такого никогда прежде не было. Состояние повелителя очень сильно заботило Хюррем, которая себе места не находила, опасаясь, что болезнь добьёт её супруга. Однако все обошлось и от заболевания оставался лишь кашель, но и тот сошёл на нет. Но куда больше Хасеки волновало то, что падишах так и не выбрал главу флота. Временным исполняющим обязанности стал сын покойного корсара, хотя повелитель даже желал призвать ко двору старшего брата Хайреддина-паши, но его очень ненавязчиво отговорил Рустем, ссылаясь на то, что Арудж-паша все-таки нужнее в Алжире, да и он тоже не мальчик, дорога может его знатно измотать. Все свои серьёзные решения повелитель решил отложить до весны, считая что это будет самым правильным путем для дальнейшего развития страны. — Повелитель так много времени проводит с нашими Шехзаде, — Сюмбюль следовал за Хюррем, стараясь поспевать за Госпожой. Баязида не отпустили в Кютахью, впрочем он и сам не был готов оставлять семью в столь трудное время. Мустафа и Селим отправились к себе, а Баязид предпочёл остаться в столице. Более того, к Бейхан-султан не отправилась Хуриджихан, что не могло не радовать. На то были веские причины, ибо Госпожа отправилась к дочери, что тоже обрадовало падишаха, ведь до сих пор сестра не общалась с Дерьей и это удручало государя. — К моему счастью, он не сослал Баязида в Кафу, простил его, — Хюррем-султан протянула это очень задумчиво. Это и правда было счастье, поскольку такое решение было просто чем-то ужасным, Госпожа всячески от такого поступка отговаривала супруга, стараясь смягчить волю государя. И, вроде бы как, у неё это вышло. Во дворце было довольно холодно на протяжении всей зимы и весны. Зима, в принципе, выдалась очень холодной и снежной, чем только усугубляла положение главы государства. Его покои старались протапливать, как можно теплее, всячески поднимали иммунитет, который упал от таких ударов судьбы. Все надеялись, что весна наступит и всё пройдёт, но даже это время года выдалось очень холодным. Снег не сходил весь март, а в апреле было всего несколько тёплых дней, которые растопили белые и холодные кучи осадков, которые вскоре превратились в лужи, а ко всему этому присоединился очень сильный и холодный ветер. Погода будто бы проверяла на прочность, желая добить и уничтожить слабых. И пока весь дворец переживал за повелителя, Мерджан себе места не находил, ибо очень переживал за супругу. Все выдохнули с облегчением в середине мая, потому что солнце стало появляться чаще. Но зять падишаха облегчения не испытал и в мае, а в первый летний день был готов и вовсе рухнуть, потому что он очень боялся этого дня, когда супруга родит, ибо лекари утверждали, что всё закончится очень плачевно. — Государь, — Афифе-хатун учтиво склонила голову, когда зашла в покои к своему молочному сыну, с ним был Джихангир и ему она тоже кивнула в знак приветствия, — Вы вновь стали дедушкой, повелитель, Джихан-султан родила. Замечательный мальчика и чудесная девочка. — Мальчика и девочку? Двойню? — Джихангир был так удивлен и так рад, что не поверил сказанному, — Афифе-хатун, так сказал лекарь? — Именно так, — женщина тепло улыбнулась, но спустя секунду лицо её стало серьёзным и она поспешила добавить кое-что важное, — Однако сама Госпожа плоха. Лекарь просил Вас воздержаться от визита. Роды для женщин были испытанием. Не всякая могла их пережить, а для Джихан они заведомо были опасны и в их сложности никто не сомневался. Было огромным чудом, что она не умерла при них, что воспроизвела здоровых детей, но сама она оказалась знатно покалечена родовыми муками. Поэтому лекарь, который был с Госпожой при первой беременности и всех последующих, очень переживал за свою нерадивую пациентку и старался оказать всю лучшую помощь, приставив самых умелых акушерок и помощниц. И именно поэтому он подчеркнул, что никакие визиты не должны быть, кто бы там ни был, а повелитель разумен, он не станет подвергать опасности собственную дочь.        Потеря Барбароссы, предательство Матракчи, разногласия с сыном и собственная болезнь — это всё очень сильно отразилось на государе. Поэтому появление внуков заметно воодушевило падишаха. Он явился во дворец на ипподроме на следующий день, хоть и понимал, что состояние его дочери едва ли изменится. Совместно с Джихангиром он перешагнул порог дворца и их встретили внуки и слуги. — Госпожа пришла в сознание очень поздно вечером, но сейчас она спит, — Ханна поспешила отчитаться, пока государь усаживал на колени Мурада и Ханым, а около Джихангира кружила Мелике, сравнивая цвет своего платья с тем, что было на Асие. С каких-то пор именно Асие-хатун стала больше остальных приглядывать за этой голубоглазой девочкой, которая была очень своенравна. — Где Мерджан, Асие? Он ведь дома? — Шехзаде обратился к девушке, к которой он ещё с осени присматривался. Её очень полюбили дети и она была такой искренней, что на неё невозможно было обратить внимания. Поэтому особенный Шехазде не стал исключением и зачастую приезжал во дворец, чтобы пообщаться с ней. — Нет, он …— она замялась, будучи не очень уверенной, что супругу дозволено находиться рядом с Госпожой. — Он не отходит от Джихан-султан, Шехзаде. Она совсем плоха и паша около неё со вчера, если надо, то я позову его, — Ханна надеялась, что им не понадобится глава семейства. Она была уверена, что он никуда не уйдёт от жены. — Нет, не стоит, лучше покажи нам внуков, — немного нахмурившись и поразмыслив, голос подал Сулейман, поднимаясь со своего места. Он прекрасно понимал зятя и не был намерен тревожить его. Мерджан с большим трепетом относился к младшей дочери султана и повелитель видел, как он переживал за её состояние, даже когда Джихан была не в положении, он очень пёкся о её благополучии. При всем этом государь ставил себя на место зятя. Будь его жена в таком подвешенном состоянии, то он бы тоже остался подле неё, не отступая ни на шаг. При всем этом, Сулейман не был так свободен, как Мерджан, он бы не мог сидеть у постели своей благоверной, потому что за ним целая страна и отлучиться больше, чем на каких-то полчаса, он бы не мог. Поэтому с какой-то стороны он завидовал зятю, но очень белой завистью. Это было правильный поступок и зять заслуживал уважения. Поэтому его не стали трогать, как и не заглянули в покои к дочери, ибо сам лекарь попросил этого не делать. — Вот мальчик, он старший, — Ханна аккуратно протянула голубой свёрток с ворохом покрывал, вручая внука дедушке, — А это наша девочка. — Какая хорошенькая, — Джихангир улыбнулся, глядя на племянницу, которая мирно сопела в покрывале, — Можно я возьму её? Ему невозможно было отказать и Асие очень аккуратно помогла взять на руки крохотную племянницу. — Нарекаю тебя Яхья, — внука поспешили назвать, не гоже было, что он столько времени лежал в своей колыбели без имени. Ребёнку трижды произнесли его имя, но он даже не шелохнулся, продолжая спать. Яхью заботливо поцеловали в лоб, передавая служанке. — Когда-то у Хатидже-султан тоже родилась двойня: мальчик и девочка, — задумчиво протянул Джихангир, передавая племянницу из рук в руки. — Мальчик и девочка. У моей чудесной сестры родились замечательные дети, такой же чудесной будешь и ты. Тебя я нарекаю Хатидже, — на внучку смотрели с особым теплом, произнося её имя трижды. Теперь можно было спать спокойно, зная, что внуки названы, а за дочерью наблюдают.        Наречение ребенка именем всегда было чем-то важным, особенно, если это ребенок династии. Имена не давались просто так и нельзя было выбрать имя просто потому что он понравилось. Мальчика назвали Яхьей в честь молочного брата падишаха, который излечил государя от болезни и пробыл с ним всю зиму. Повелитель счёл правильным, назвать внука таким именем, более того, Яхья-эфенди был достойным человеком, очень образованным и будет не грешно, если внук унаследует какие-то его черты. Что касалось девочки, то тут, конечно, всё было просто. Падишах скучал по своей любимой Хатидже и не придумал ничего лучше, чтобы наречь внучку в честь сестры, более того, Хатидже-султан была второй матерью для Джихан. Султан рассчитывал, что имя внучки будет высоко оценено, но прогадал. — Как он их назвал? Ханна явилась в комнату, чтобы отчитаться перед хозяином сие поместья, но застала недавно родившую в сознании. Стоило только сказать о том, что во дворце был повелитель и что он дал имена внукам, как тут же прилетел вопрос с очень требовательной интонацией. Джихан даже попыталась привстать, но ничего не вышло, поэтому она лишь поморщились, вынужденно укладываясь обратно. Она за подобное всегда переживала, боясь, что отец назовёт детей так, что она потом всю жизнь будет его мысленно «благодарить». — Яхья и Хатидже, — имена более, чем удовлетворили, однако женское имя вызвало горькую усмешку. — Принеси мне моих детей, — она их совсем не видела, поэтому пока были силы на новорождённых хотелось посмотреть. — Но Вы же слабы совсем, — от такого желания Ханна несколько опешила. — Принеси мне моих детей! — голос предательски надломимся в конце, совсем оседая. — Делай, что велит Госпожа, — Мерджан желание супруги понимал и не хотел, чтобы ей приходилось нервничать из-за того, что она еще не видела детей, так и не желалось, чтобы она повышая голос, повторяя лишний раз то, что уже сказала. Тем более, он был уверен, что данная процедура не продлится долго, и Джихан только посмотрит на детей, после чего вновь ляжет отдыхать, поэтому никаких причин для возражений не видел. Сообщение о том, что у них уже побывал повелитель, очень его удивило. При том не столько тем, что он был и не зашел, тут все было более, чем понятно. Удивило то, что он не сказал ничего о том, чтобы у него на глазах появился зять. Хотя именно за это Мерджан как раз был в некоторой степени ему благодарен, потому что он не хотел оставлять Джихан ни на минуту без крайней на то нужды. Детей вскоре принесли и постарались во всей красе показать новоиспеченной матери. С мальчиком всё было ясно, Яхью очень быстро передали отцу. Глава семейства сам впервые взял на руки новорожденных, да и видел их совсем мельком, потому что в тот момент, когда их вынесли и попытались дать ему в руки, его интересовала только супруга, только она была важна. И все это время дети находились исключительно на попечении слуг и явно будут еще какое-то время, потому что до тех пор, пока не будет твердой уверенности, что Джихан более ничего не грозит, он от нее никуда не отойдет. — Хатидже, — на ребёнка смотрели очень внимательно, в какой-то момент девочка открыла глаза, давая знать о том, что ей пора есть, — Нет, она совсем не Хатидже, она не похожа на неё. Не повторит её судьбу. Хошьяр. Служанка бросила взгляд на главу семьи, чтобы понять насколько серьезно нужно воспринимать это заявление с именем. Всё-таки переименовать ребёнка нельзя. По крайней мере, до сих пор никто не решался. — Хатидже Хошьяр-султан, — девочку, как и мальчика вскоре унесли. С ними был полный порядок и это радовало, мысли о том, что с детьми что-то не то оставили беспокойную и теперь спать можно было спокойно. Заявление супруги Мерджан встретил со слабой улыбкой, первой за все это время.        Новость о том, что родились близнецы быстро разлетелась не только по столице, но и по всей империи, в гареме организовали праздник и раздавали золото. Так совпало, что рождение внуков выпало на очень сложную неделю. Нужно было окончательно выбирать начальника флота. — Повелитель, нам стоит выбрать кандидатуру, вечно временно исполнять обязанности Хасан Реис не может, — Рустем очень наделся, что рыжее отродье покинет флот и падишах прислушается к его советам. — Ты прав, Рустем, прошли холода и теперь вновь можно садиться за работу, — у государя был весьма своеобразный отпуск, если это можно так назвать. Он и сам понимал, что нужно что-то делать с флотом и уже официально утвердить какую-то кандидатуру, — Созывай в столицу Селима и Мустафу. Так же нужно будет призвать ко двору самых сильных пашей с флота. Рустем слабо улыбнулся, склоняя голову. Ему доверили то, с чем он с лёгкостью справится. Раз уже ему доверено созвать корсар, то он и созовёт, но тех, кто разделяет его взгляды. Чтобы всё было без потерь.