Little dark age

Существует три вида разногласий с людьми: по поводу будущего, настоящего и прошлого.

       Разногласия – это отсутствие согласия из-за несходства во мнениях, во взглядах. Это противоречие и несогласованность. Каждый человек – яркая индивидуальность, поэтому столкновение интересов, жизненных ценностей, идей практически неизбежно. Любой конфликт – это спорная ситуация, и не стоит считать её исключительно актом агрессии. Даже разногласия и ссоры достаточно часто дают людям ценный опыт. Но иной раз разногласия возникают столь часто, что становятся не просто неуместными. Они становятся частью образа человека, характеризуя его как истеричного и скандального. Таким человеком довольно часто считали Рустема. Он всегда был согласен с падишахом и никогда с теми, кто был в Совете. Частенько хорват мутил воду за спинами пашей и откровенно презирал тех, кому было с ним не по пути. Одним из таких личностей стал Тургут Реис, которого очень многие видели главнокомандующим флотом. Во-первых, он был приближённым покойного Хайреддина-паши. Во-вторых, по своему званию он смело мог претендовать на более высокую должность. В-третьих, этот человек был близок с Мустафой. И последний пункт выводил из себя, как Рустема, так и его покровительницу, которая заранее продумала то, как и кто должен занять освободившееся место. — Лучше бы Хюррем так пеклась о своих детях, чем о том, кто займёт место покойного Барбароссы,— Махидевран недовольно фыркнула, морща свой ровный нос. Фатьма, которая частенько приглашала Хасеки в свои покои лишь расхохоталась. — Ты же знаешь, это Хюррем. Везде свой нос сунет,— сестра султана пожала плечами, понимая, что кто-кто, а Хюррем-султан не упустит возможности повлиять на ситуацию, поскольку ей жизненно важно, чтобы всё было по её прихоти. И понять её можно было, безусловно, но всё это противоречило многовековым правилам.        Все Шехзаде были созваны в столицу, все претенденты на звания главнокомандующего так же явились в Стамбул. Изначально, падишах планировал передать данное звание старшему брату покойника, но его отговорили. — Арудж-паша не молод, он старше покойного Хызыра Хайреддина, дальней поездки он не перенесет, повелитель,— Касым-паша был первым, кто подал голос. Было не очень целесообразно выдёргивать пашу, да и он был очень необходим в Алжире, где без него не справятся. К этому мнению примкнули очень многие, считая, что Арудж-паша не будет бороздить воды, ибо состояние его здоровья не так уж лучше, чем у его предшественника, он мог лишь с земли наблюдать за всем происходящим, а это не очень-то в стиле действующего адмирала. Многие склонялись к тому, что сын покойного моряка может занять это место, но тут уже проявился Рустем и его сторонники. — Хасан-реис слишком юн,— Рустем-паша не мог позволить, чтобы данное место отдали тому, кто был слепо предан стороннику Мустафе, а, следовательно, и самому Шехзаде. Он вообще желал того, чтобы семейство Барбароссы было вдали от государственных дел и никто не занимал никаких важных постов. Повелитель от всего этого только недовольно хмурился, стараясь понять: как лучше поступить и куда ему податься? Такое решение должно быть хорошо взвешено, кандидатура должна быть безупречной.        Помимо важных дел в государстве, которые шли нескончаемым потоком, голова кружилась и от того, что у самого младшего сына время от времени случались сильные приступы боли, а младшая из дочерей все ещё была в очень критичном состоянии. Роды знатно скосили Джихан и та все ещё не покидала постель, хоть и была осторожно перемещена в свою спальню, где за ней со всей скрупулезностью присматривал супруг. Попытки поесть отняли у неё много сил. Но попытки были удачными, поэтому она довольно улыбнулась, позволяя себе расслабиться, поскольку до этого было некоторое напряжение для того, чтобы не подавиться в постели, находясь больше в лежачем состоянии. Она ещё никогда не была настолько немощной и никогда не ощущала себя настолько беспомощной. Но в этом всем были плюсы, которые Джихан умудрялась найти. Во-первых, у них появилось двое замечательных детей, которых будут очень сильно любить. Во-вторых, ей всецело уделяли время, забывая обо всем и обо всех, а она этого в своё время очень сильно требовала. — Как-то раз ты мне сказал, что ты самый неподходящий кандидат в мужья. Кто бы мог подумать, что через какое-то время ты будешь кормить меня с ложки, проявляя себя, как самый лучший вариант,— ей, конечно же, нельзя было переворачиваться и двигаться, но она сделала это очень аккуратно, привычно устраиваясь на мужской груди,— Такой слабой я ещё ни разу не была. И хорошо, что только ты все это видишь. Последовал шумный выдох, после которого глаза прикрыли, но не заснули. Пока у неё хватало сил на то, чтобы ещё чуть-чуть побыть в сознании. — Когда я это говорил, я и правда был худшим вариантом, который ты могла выбрать. Среди тех, кто был бы счастлив, если бы ты хоть на мгновение просто обратила свой взор, не говоря о большем, ты выбрала того, кто в принципе был ко всему равнодушен и не видел для себя никакого будущего. И на тот момент я и правда был для тебя даже худшим мужем, чем ты могла представить,— хотя сам Мерджан тогда этого и не предполагал, не зная ничего о её слезах, разочаровании и обидах, и пока рядом с ней были гордыня и заносчивость, она была едва ли не его врагом, и понадобилось очень много боли и страданий их обоих, чтобы это изменилось,— А сейчас я боюсь только одного: остаться без тебя. Он помолчал несколько минут, но заговорил снова, хотя и совсем тихо. — Ты была так глубоко несчастна, что на это было невыносимо смотреть, и я подумал, что я смогу это пережить ради того, чтобы ты вновь была счастлива, чтобы твоя улыбка больше не была горькой. Потому что, что значит моя боль по сравнению с тем, что ты несчастна? Но я ошибся. Без тебя я ничто. Если не будет тебя, то и меня не будет,— он, конечно, остался бы физически, хотя бы ради детей, но его душа была заключена в Джихан, и без нее он себя не мыслил, как бы не пытался обмануть себя в этом ранее. Всё это было очень приятно слышать, отчего хотелось ещё скорее подняться на ноги. Ей не хотелось, чтобы его посещали такие мысли о том, что его не станет, если её не будет, хотя точно о таком же думала она сама. Потому что без него Джихан себя не представляла и именно из-за этого бросилась в такие крайности, как женить Мерджана на себе, лишь бы его не отправляли в Старый дворец. Она боялась просто представить себя без того, что не сможет видеть этого человека хотя бы иногда. — Ты всё сделал правильно, потому что теперь у нас на два ребёнка больше, а это очень большое счастье, которое есть у нас,— лекарство начало действовать и глаза понемногу слипались. Он сам все ещё не считал, что поступил правильно. Наверное, уверенности в этом у него не будет, даже, если Джихан и правда встанет на ноги и все это не подкосит её здоровье окончательно в будущем. Он все равно не должен был подвергать её такому риску. Её желания были сильны, но порой они вредили ей самой, и не в его ли обязанностях было оберегать её от подобного, а не потакать подобным навязчивым мыслям? Хотя у него было очень стойкое ощущение, что если бы не это, Джихан бы непременно совершила нечто фатальное, вроде того, что она хотела выкрасть ребенка Селима. — Мое самое большое счастье – это ты рядом,— его более чем все устраивало и до этого. И если самое первое известие о том, что у них будет прибавление, вызвало в нем радость, то последующее звучало приговором. Потому что она была важнее даже тех детей, что уже были с ними. Джихан заснула очень быстро, и он сам лишь сполз на подушках чуть пониже, чтобы аккуратно её обнять, чувствуя себя так гораздо спокойнее, чем прежде. Его, с одной стороны, тоже клонило в сон, но он собирался ещё перед сном проведать детей, хотя и не собирался уходить надолго. И если со старшими детьми все было хорошо и гладко, то с младшей дочерью все было не так просто, и её он даже взял на руки, унося на балкон. — Мелике, ты меня подводишь. Асие говорит, что ты почти не ешь, разве так можно? Пока мама болеет, я должен быть рядом с ней, чтобы она скорее поправилась, и мне важно, чтобы вы все немного набрались терпения и вели себя хорошо. Если так и дальше пойдет, мне придется приходить кормить тебя самому, а мама в это время будет совсем одна. Ты же этого не хочешь?— он мягко поцеловал детскую щеку, прижимая дочь к себе, как и всегда, когда она забиралась к нему на руки,— Милая, побудь умницей, ты мне этим очень поможешь. Мелике-султан была тем ещё фруктом. Дети от неё не обособлялись, она сама уходила от брата с сестрой, что-то себе воображая. Родителя она была очень рада видеть, цепляясь в мужскую шею и осторожно прижимаясь к мужской щеке своей. Её волновало лишь то, что родители могли её разлюбить и забыть. — Я больше так не буду,— Мелике выдала это довольно тихо, но вполне искренне, не желая отпускать отца куда-то. По детям ответно скучали, причём не меньше, чем они сами, их очень хотелось увидеть и обнять, но пока им было нельзя навещать мать, как и часто бегать к новорожденным близнецам. Последних принесли к родительнице очень вовремя, Ханна заглянула для того, чтобы убедиться в том, что все в норме, раз глава семьи был со старшими детьми. Она очень вовремя успела развести обезболивающее, до того, как боль начала бы конкретно ломать все внутри. Нужное вещество расщепилось и все вновь стало нормальным и терпимым. А после она принесла младенцев, понимая, что не может отказать в такой просьбе. — Они замечательные,— садиться было нельзя, но детей умудрились уложить к себе на грудь, довольно улыбаясь тому, что видели. — Они совсем не капризные и беспроблемные. Совсем ни такие, как Мелике-султан,— Ханна слабо улыбнулась, припоминая самую капризную из детей,— Мурад ждёт, когда к брату его будут пускать, но он очень счастлив, что есть ещё и сестра. Дети очень рады близнецам. В этом нисколько не сомневались, таких малышей было невозможно не любить. Пока восхищались собственными детьми, совсем не заметили, как вернулся Мерджан и на него смотрели с неподдельным счастьем, потому что дети перекрывали всю боль и весь дискомфорт. — Смотри, какие они чудесные,— детей от себя не хотелось отпускать, она бы желала их оставить около себя, но обещание данное лекарю нельзя было нарушать. Более того, Джихан никак не могла сейчас за ними ухаживать, а тем требовался уход, причём очень серьёзный. — Ты права, чудесные,— супругу он не мог как-то огорчить, да и глядя на светящиеся глаза, пусть и немного уставшие, Мерджан не мог сдержать слабой улыбки. Бесспорно, дети вызывали тепло и трепет внутри, но тревога за жену была куда сильнее этих светлых чувств.        Внуки были неотъемлемой частью и в жизни Хюррем-султан, однако чаще всего она видела лишь дочь Михримах. Айше Хюмашах была безусловно любимицей своей бабушки, которая уделяла ей много времени. Но куда больше её волновали именно внуки, а не внучка. Завидное число мальчиков родилось у Баязида от Раны-султан. Невестка была очень спокойная и учтивая девушка, всю себя она посвящала детям. Она настоящая мать, которая трепетно распыляет заботу на своих чад. Для этой особы титул султанши был вторичен, она в первую очередь была матерью и любящей женой, а потом уже Госпожой. Спокойна и уравновешена, тиха и воспитана, мила с Баязидом и почтительна с Османами. Рана не плетет интриг, будучи любимой рабыней наследника, наслаждаясь с ним семейным счастьем. Из скромной семьи, которая проживала на берегах Сицилии, Фатима Рана-султан* удостоилась счастья и стала любимицей Шехзаде, который и нарек её таким именем. И если судить по толкованию имени, Рана – вселенная для Шехзаде. Но Баязид весьма любвеобилен, поэтому с матерью своих детей он давно не проводил время, будучи занятым. И если бы это были дела государства, а не письма другой женщине. Хуриджихан так сильно вскружила голову, что даже после того, как об их связи стало известно и это грозило Баязиду суровым наказанием. Но почему-то повелитель не стал гневаться, сменил свою злость на милость и всю зиму Шехзаде просидел подле него, переживая за состояние здоровья родителя. Он старался во всём помогать родителю и не тревожить его за зря. И это очень радовало Хюррем, которая была искренне рада такому сближению. Её до безумия напрягало лишь то, что с Хуриджихан-султан её сын находится под одной крышей, но за всё то время, что Баязид был в столице, никаких правонарушений он не совершил, стараясь больше оставаться около отца. — Повелитель почему-то на провинности Селима закрывает глаза,— в столицу приехали братья и видеть Мустафу были особенно счастливы. Баязид и Джихангир весьма много времени проводили вместе, но их компания была не против ещё одного человека. Они сидели в дворцовом саду и обсуждали все те новости, которые скопились. Покоя среднему сыну Хюррем не давал старший брат. — Мне сказали, что повелитель после того происшествия в Манисе, снял с должности лалу Селима,— Джихангир справедливо подметил этот факт, не желая, чтобы сейчас их диалог скатился до обсуждения брата,— А слушание дела будет возобновлено. — Но это не наказание, Джихангир,— Мустафа, как самый старший сидел посередине, а братья по бокам, что делало их собрание каким-то уж очень важным,— Повелитель просто хочет, чтобы Селим был чист перед правосудием. — А меня бы он точно отправил в ссылку,— Баязид вновь не упустил возможности перетянуть одеяло на себя, щелкая орехи. — Ты напрасно так говоришь, повелитель ведь тебя простил,— Джихангир очень недовольно посмотрел на брата, не одобряя то, как он сводит разговор на очень неприятную ноту. — А в чем дело?— Мустафа, считавший, что Баязид прибыл в столицу из-за болезни отца смотрел на родственников очень удивленно, в своё время старший из Шехзаде упустил тот момент, когда брат явился в столицу. Он что-то слышал, но был уверен в том, что Баязид приехал по просьбе отца. — Он без разрешения приехал в столицу, — Джихангир без зазрения совести сдал брата, не имея привычки врать Мустфае,— Да ещё и с Хуриджихан... — Джихангир!— Баязид моментально повысил голос, обрывая самого младшего из троих. И на это Шехзаде лишь недовольно глянул на брата, едва заметно качая головой. — Ты намерен скрывать от Мустафы то, о чем все уже знают?— его это даже раздражало, потому что обычно брат хорохорился, а тут так поджимал хвост,— Скажи уже наконец. Настойчивость особенного Шехазде как-то напрягала. Это было очень удивительно, что Джихангир так напирал на старшего брата, буквально требуя объяснений от него. Буквально на секунду он замолчал, а потом добавил: — Хуриджихан моя любовь и я хотел её видеть,— Джихангир произнёс это весьма тихо, продолжая сверлить Баязида своими серыми глазами. На мгновение могло показаться, что это он сам так говорит о Хуриджихан, но выражение лица его изменилось и было ясно, что это те слова, которые озвучить должен был именно Баязид. — Это правда?— Мустафа очень удивился, глаза выдавали его, он не то чтобы сожалел, но не одобрял поступка брата,— Ты же понимаешь, что вам не позволят быть вместе. — Знаю, брат, я зря приехал,— Баязид кивнул, опуская глаза на руки, но при мысли о любимой он заулыбался,— Но меня привело сюда моё чувство. Хуриджихан очень за меня переживает. Они могли бы продолжить обсуждать эту тему и дальше, но около шатра появился Селим, который моментально привлёк внимание. Баязид судорожно выдохнул, совсем не радуясь появлению рыжего. Все в одно мгновение затихли и это не могла не привлечь внимания. — Вы что замолчали?— Селим такого даже не ожидал, поскольку ещё пару секунд назад тут велась оживленная беседа, а теперь стояло гробовое молчание,— Может, я помешал?        Застывший воздух так бы и стоял, если бы ситуацию в руки не взял Мустафа, который поспешил тут же подать голос и поприветствовал родственника. — Мы просто беседовали, Селим, ты нам не помешал, прошу, присоединяйся,— ссор совсем не хотелось, а учитывая прошлый диалог, Мустафа рассчитывал как-то свернуть разговор в нейтральное русло, чтобы ни Селим, ни Баязид не придумали из-за чего поконфликтовать. — Мы тут обсуждали, что решит отец,— настрой старшего брата подхватил младший, рассчитывая, что из сада они все вместе уйдут,— Кто станет новым командующим флотом. Что ты думаешь? — Повелитель сделает свой выбор, Джихангир,— Селим только и успел произнести первую часть своих мыслей. Он хотел добавить, что им негоже такое обсуждать, но его перебили. — Отлично, прекрасная мысль! Ты и в Манисе так же дела ведешь? Хотя, я всё это уже наблюдал,— Баязид был так взвинчен, хотя объективной причины и не было, но он буквально повалил брата своими громкими высказываниями. — Что это с тобой, Баязид? Злишься, что угодил в свою же яму?— Селим держался более спокойно, но не упустил возможности уколоть родственника. — Я всего лишь хотел, чтобы все увидели твою натуру. Но обошлось без меня, повелитель и так обо всем узнал,— Шехазде усмехнулся, не думая о том, чтобы замолчать, — Ты убил несчастного торговца и, угрожая, заставил молчать его семью. А за что убил? За то, что этот человек правду сказал! О тебе сказал правду! — Баязид,— Мустафа очень грубо произнёс имя брата, одергивая его, дабы всё не ушло в открытый конфликт, которым уже пахло,— Довольно! — А как твой поступок назвать?— старший из присутствующих надеялся на то, рыжеволосый наследник окажется умнее, но Селим не смог промолчать и пошёл в наступление,— Тайно приехал в мой санджак, словно враг. И организовал происшествие с торговцем. Это ведь и была твоя цель, ведь ты на всё пойдёшь, чтобы меня опорочить. Казалось, что на этом можно было закончить, но нет. Братья подорвались со своих мест, так и норовя пойти друг на друга с кулаками, лишь бы отстоять себя. — Отец отправил тебя в Манису, думал, что ты станешь человеком,— молодой человек усмехнулся, отряхивая руки от орехов,— А ты всё тот же глупец и ничтожество. — Следи за словами, Баязид! — А иначе что?! Велишь меня убить, как того торговца?! — Ещё одно слово и ты мне за всё ответишь! Но слова были не нужны, ибо братья накинулись друг на друга с таким остервенением, так резко и так грубо, что даже Мустафа едва успел среагировать. Молодых людей тут же поспешили разнять, хоть на это и понадобилось время, как следует покалечить друг друга они не успели. — Зачем ты его провоцируешь?! Ты ведь знаешь характер Баязида,— Мустафа бросил на Селима очень недовольный взгляд, продолжая сдерживать его оппонента. — По-твоему, это я виноват?— поправляя одежду, Селим с некоторым недоумением поднял глаза на старшего брата. Он был уверен, что все видели, что первым накинулся Баязид, как обычно не с умев совладать со своей агрессией. — Тот инцидент нам всем известен, Селим,— голос родственника звучал как-то по чужому, как-то холодно и очень неприятно,— В той ситуации ты не как Шехзаде повел себя. — Верно, вместо того, чтобы устыдиться случившегося, ты ещё и Баязиду стал угрожать,— откуда-то позади послышался голос Джихангира и всё это обескуражило рыжего. Селим совсем не ожидал услышать именно это. Он спрашивал о том, что произошло сейчас, однако его очень жёстко осадили. Он не стал поправлять и объяснять, что имел ввиду, ибо это было пустой тратой времени. — Со мной разобрались, теперь на себя посмотрите. У каждого грешки найдутся,— поправив ворот, он бросил это родственникам, не желая больше находиться в их компании. Баязид ещё пытался что-то крикнуть в спину, но его одернул Мустафа.       Разногласия между сыновьями ранили Сулеймана в самое сердце. Наблюдая за всем происходящим со своего балкона, он лишь разочарованно опустил глаза. Весь свой день он провёл в раздумьях, искренне сокрушаясь над тем, что его же родные дети, сыновья, в которых он вкладывал по частичке своей души, вечно ссорятся и не находят той золотой середины, которая была бы для них миром. Разногласия между Селимом и Баязидом больше всего беспокоили Хюррем, которая из раза в раз пыталась примирить братьев. — Мне сказали, что ты вновь поссорился с братом,— Селим явился к матери уже вечером, предварительно залив свою обиду и злость вином. Нурбану не успела уследить, поэтому последующие часы Селим провёл в беспамятстве, а к вечеру смог собрать себя по частям и сидел перед родительницей как новенький,— Вам надо помириться. Братья не должны враждовать. — Скажите это ему, мама. Баязид тайно приехал в мой санджак, а потом нажаловался на меня повелителю,— Селим не видел в произошедшем своей вины, ведь не он первый замахнулся и кинулся в драку. — Я знаю это, но ты тоже виноват, Селим,— Хюррем-султан говорила вкрадчиво, стараясь донести сыну свою точку зрения, объяснить ему, что в данной ситуации виноваты оба. По её мнению, Селим, как старший брат, должен был повести себя куда мудрее, но она явно переоценивала своего старшего отпрыска,— Мне известно о твоём письме. Селим улыбнулся краешком губ, тряхнув головой. Кто бы сомневался в том, что это письмо обойдёт Хасеки. Однако сказать что-то он не успел, двери распахнулись и позади послышалось объявление младшего брата. Баязид решительно зашёл в покои матери, складывая руки за спину. — Мама,— он учтиво кивнул Госпоже, его лицо тут же изменилось, когда он увидел не только мать, но и брата. — Баязид,— женщина указала на место рядом, улыбаясь сыну. Ей очень хотелось их помирить, поэтому она и собрала их вместе. И это, по мнению братьев, было ошибкой. — Селим,— Баязид демонстративно сел напротив матери,— Опять нажаловался. — Жалуешься всегда ты, Баязид,— Селим резонно возразил, мысленно закатывая глаза. — Хотя бы не ссорьтесь при мне!— нарастающий конфликт Хюррем поспешила подавить, повысив голос,— Меня не волнует кто прав, кто виноват. Вы больше не должны ругаться! Все, что было забудьте! Вы братья! — Забыть невозможно,— Баязид не видел смысла в мире с Селимом, такого быть просто не могло, особенно после всего произошедшего. — Впервые я согласен с Баязидом, мама,— рыжеволосый Шехазде слабо усмехнулся, но тон его был серьёзен и он перевел взгляд с огня в камине на родительницу, которая даже обрадовалась, что хоть где-то её дети едины,— Но договорится у нас получится никогда. С Вашего позволения. Селим удалился из комнаты, оставляя своих родственников в кромешной темноте, где только и слышался треск поленьев в костре. — Разрешите, мама,— сидеть подле матери не видел смысла и младший из братьев, поэтому поспешил откланяться. — Баязид,— молодого человека поспешили задержать, дабы хотя бы он выслушал мать,— Селим тебе не враг. Поверь. Он твой родной брат. А настоящий твой враг - Шехазде Мустафа. Он твой настоящий соперник. Он, а не Селим. Баязид закатил глаза, как только услышал о старшем брате. Мать переоценивала Мустафу, приукрашивая его личность, делая из брата сущего дьявола. — Я хорошо знаю кто мне друг, а кто враг. Не вмешивайтесь в это, мама,— рыжеволосую Госпожу тут же поспешили осадить, не позволяя очернять личность брата.        Разногласия с детьми – это всегда что-то особенно неприятное и трудное. Родители хотят, как лучше, однако это не всегда заканчивается чем-то хорошим, как правило, не заканчивается вообще ни чем доброкачественным. Намного проще совладать с детьми, когда они меньше и совсем не просто, когда ребёнок вырос. — Мурад сказал, что когда наш брат подрастёт, то они будут брать его с собой на озеро, чтобы научить плавать. Меня они больше брать не будут что ли?— Ханым забралась на кровать к матери, наблюдая за тем, как функционирует её новая младшая сестра. Мелике, к счастью, спала, отец был на работе, а Мурад читал Асие, чтобы потом блеснуть знаниями перед учителями и родителями,— Папа больше не сможет брать меня? Только мальчиков? — Ну, с чего ты это взяла?— на слова дочери слабо улыбнулись, осторожно поглаживая по голове младенца,— Папа будет брать всех, кто захочет. — Я ему тоже так сказала, но он мне сказал, что у папы не хватит рук для всех, поэтому меня оставят дома,— разговор так въелся в светлую голову, что не отпускал Ханым, которая искала поддержки в словах матери. — Тебя никто и никогда не оставит. Ты ведь не Мелике, чтобы во всё это верить, верно?— слова взяли нужный эффект и девочка заулыбалась, отрицательно мотая головой. Она совсем не как младшая, а уже средняя, сестра, которая носилась за родителями, боясь что её разлюбят. В свою очередь самые младшие дети были самыми беспроблемными. И это не могло не радовать, поскольку подобных Мелике-султан младенцев хотелось избежать. Более того, близнецы вполне комфортно себя ощущали и с кормилицей, и со слугами, и с родителями. Их мигом облюбил весь дворец. — Я была такая же маленькая? Или я была побольше?— Ханым привычно сыпала вопросами, оглядывая маленькую Хошьяр, которая мирно лежала на груди матери. — Такая же. — А я много плакала или нет? — Не так много, как Мелике. — А я с тобой так же спала или как они в своей кровати? — Со мной. — А у меня волосы светлые, потому что я родилась днем, а у Мурада темные, потому что он родился ночью?— вопрос заставил выгнуть бровь в вопросе. До такого Джихан никогда бы не догадалась, но на вопрос дочери негромко рассмеялась, поражаясь воображению дочери,— Интересно, а какие у неё будут волосы? Продолжая оглядывать младшую сестру, Ханым всё удивлялась и удивлялась тому какая Хошьяр маленькая и замечательная. С этим мало кто мог поспорить, если вообще мог, даже Мелике смирилась с тем, что теперь в этой семье на два ребёнка больше. Внуки порадовали даже падишаха, который был угрюм и опечален смертью Хайреддина-паши. Казалось, что наступит весна и скорбь сойдёт, но не тут-то было. Выбор, который стоял перед государем невольно напоминал ему о старом друге и это разъедало душу. И этого не могла не заметить главная женщина падишаха, которая разрывалась между двумя буйными сыновьями, а теперь ещё и была вынуждена вытягивать из депрессивного состояния супруга.        Потеря друзей больно била по государю османских земель. Он терял своих сторонников, которые некогда были его опорой и поддержкой друг за другом, сам не осознавая того, что утратил больше половины верных людей. Однако и те, кто были верными сторонниками разбредались по разным сторонам, принимая свои места около того или иного Шехзаде. Это, конечно, всё очень закономерно, но очень подло. Делить шкуру неубитого медведя, не иначе. Именно поэтому повелитель всё чаще и чаще посвящал в дела любимую супругу, которая преданно держалась рядом и видела на троне лишь Сулеймана, а не кого-то иного. Своя логика тут была, ведь если прямо сейчас действующий падишах умрет, то Хасеки ждёт незавидная участь, которой она боялась, как огня. — Ты снова сидишь впотьмах,— в покои государя зашли довольно тихо, совсем не удивляясь том, что зажгли пару свечей. Супругу встретили молчаливой улыбкой, что говорило о том, что государь сидел в своих размышлениях, которые его пожирали изнутри,— Что тебя тревожит? — Мои дети,— он отозвался честно,— Вместо того, чтобы построить вместительный корабль и плыть на нём вместе, они разрушают его, каждый делает себе по лодке и надеется, что не утонет в море. Порознь они надеются уцелеть, а ведь сила в единстве. Тяжело вздохнув, государь покачал головой, вновь ощущая угрызение совести. — Они совершают такие ошибки, что мне кажется, что это не их вина, а моя,— в тишине очередной тяжелый вздох слышался особенно громко и отчётливо,— Если сказанное мною слово, принятое мною решение одного радует, то другому обязательно приносит печаль. — Ты не можешь угодить всем,— женщина мягко улыбнулась, обеспокоено оглядывая супруга, к которому, как ей казалось, вернулась былая бледности,— Я уверена, что со временем они все поймут. Увидят, что все то, что ты для них делал – это только для них. — Ты так думаешь?— слова супруги его утешили, охотно хотелось верить, что спустя какое-то время сыновья поймут решения своего отца. На вопрос Хюррем лишь кивнула, вновь одаривая Сулеймана улыбкой. — Ты же знаешь притчу про Мусе и Хидре,— рыжеволосая султанша подвинулась чуть ближе к мужу, кладя свою ладонь поверх его,— Замечательная притча. Когда ты будешь чем-то расстроен, вспоминай её, станет легче. — Тогда сегодня расскажи мне эту притчу. Хочу послушать, как ты её рассказываешь,— на мужском лице наконец-то появилась улыбка, а сам повелитель даже немного расслабился, готовясь слушать. Не очень долго думая, Хюррем принялась рассказывать то, что частенько вспоминала сама. — Как-то раз Муса и Хидр вместе решили выйти в открытое море. Владельцы лодки не взяли с Мусы и Хидра ни гроша. И тогда Хидр попросил Мусу запастись терпением и не задавать вопросов. Однако, посреди пути вдруг прилетел воробей, сел на борт лодки и стал пить воду из моря. Хидр начал выламывать доски из дна лодки, Муса удивился и спросил:"Неужели ты так хочешь отплатить тем, кто дал нам лодку?", Хидр ему сказал, что он должен примириться с этим. Наконец, они вышли на берег и увидели мальчика, Хидр убил мальчика, а Муса не выдержал и стал обвинять Хидра в убийстве невинной души и тогда Хидр сказал:" Я знал, что ты не сможешь со мной примириться". Они продолжили путь и увидели стену, которая вот-вот должна была рухнуть, тогда Хидр стал чинить стену, а Муса ему сказал, что он занимается бесполезным делом. Хидр посмотрел на Мусу и ответил, что чтобы он смог примириться, их пути теперь должны разойтись, а потом объяснил : "Я хотел, чтобы лодка выглядела старой. Ибо на берегу был подлый правитель, который силой отнимает хорошие лодки. Я убил мальчика, потому что когда он вырастет, он будет мучить своих родителей и выгонит их на улицу. Что же касается стены, то она принадлежит двум сиротам. Когда они станут взрослыми, то найдут закопанный под ней клад, а до этого дня стена не должна разрушаться". И тогда Муса все понял: В любом добре есть зло, и в любом зле есть добро. Любое благо приносит печаль и любая печаль обернется благом. Ничто не является таким каким кажется.        Притча подошла к своему логическому завершению. Из уст Хюррем она буквально лилась. Сложно поверить, но когда-то она и двух слов связать не могла, неправильно употребляла слова, путалась в изречениях, да чего уж там, едва могла предложение построить, а не притчу озвучить. Но время шло, от той несвязной и вспыльчивой девчонки уже ничего не осталось. Рыжеволосая Александра стала могущественной Госпожой, какой мечтала быть и теперь сидела напротив своего султана, стараясь утешить его. — Сулейман, не жди, что дети осознают смысл твоих решений. Ты должен поступать так, как ты считаешь правильным,— она всегда держалась его правоты и это неоднократно спасало её. — Хюррем,— он как-то непроизвольно окликнул её, собираясь с мыслями,— Смерть Хайреддина-паши заставила меня задуматься о собственной смерти. Однако, твои слова, твои искрящиеся глаза заставили меня забыть о печальных мыслях. В этом мире я доверяю только тебе, Хюррем. Слова заставили её просиять ещё больше, почувствовать себя той самой неподражаемой и единственной, какой она всегда была в его жизни. Хюррем никогда не осуждала и не обсуждала ни с кем решений повелителя. Она искренне и преданно глядела в его глаза, будучи уверенной в правоте его действий. Сестры, их мужья, зятья, паши, народ - кто угодно мог за спиной сетовать за то или иное действие, но не жена падишаха. Своим детям она строго-настрого запретила не просто обсуждать, а даже думать о том, что их великий отец принял неверное решение. Ей удалось воспитать и сыновей, и дочь так, чтобы в них тоже не было сомнений. Однако дети росли, менялись и повзрослевшими сыновьями управлять было не так легко, как Михримах. — Они в очередной раз поссорились,— Хюррем разочарованно выдохнула, обращая свой взор на дочь,— Постоянно ругаются. — Да, это не впервой, мама,— Михримах отозвалась несколько буднично, потому что ничего нового она не узнала,— Братья … слишком часто выясняют отношения. — Было бы что выяснять,— женщина фыркнула, недовольно оглядывая дочь, будто это она виновата в том, что Селим и Баязид вечно ссорятся,— Когда они были маленькие, они уважали мое мнение и прислушивались к моим словам. — Но ведь попытка помирить была. Вы сделали все, что в Ваших силах,— Михримах-султан постаралась утешить мать, как тут же в голову ей пришла гениальная мысль и она рискнула её озвучить,— Я соберу всех братьев на ужин. Устрою в своём дворце вечер, который сможет их примирить. Соберу всех братьев и мы чудесно посидим вместе. — Это ты славно придумала,— рыжеволосая Госпожа даже просияла, хоть и на минуту задумалась о том, что на ужине будет её закрытый враг – Мустафа, но эти мысли она поспешила отогнать прочь.        Приглашение должно было обойти стороной Джихан, по крайней мере, на это рассчитывала Хюррем. Ей очень не нравилось то, что на ужине будет присутствовать Мустафа, а тут ещё и его хитроумная сестрица. Но Михримах желала бы видеть сестру у себя, хоть и понимала, что та, скорее всего, откажется. Во дворец на ипподроме Госпожа приехала не с пустыми руками и очень надеялась, что ей разрешат взглянуть на маленьких племянников. На крыльце её встретила Этери, оповещая о том, что Джихан не настолько хорошо себя чувствует, чтобы принимать гостей. — Я не надолго,— будучи наслышанной о том, что сестра знатно намучилась во время родов, Госпожа Луны и Солнца все понимала, потому что тоже была матерью и по себе знала, как изматывают роды. — Мерджан-паша запретил принимать гостей, поэтому я очень прошу Вас, Госпожа, не надолго,— девушка нервничала, понимая, что она не может выставить дочь падишаха за дверь, но и ослушаться приказа хозяина дома – это тоже что-то опасное,— Госпожа всё ещё слабая, только начала с постели вставать, не поймите меня дурно, но у меня есть приказ. Михримах едва заметно улыбнулась, слушая служанку, которая боялась лишний раз посмотреть на неё. Забота зятя была оценена и Михримах все понимала. — Я только вручу подарки и взгляну на племянников,— Этери была вынуждена согласиться, но завидя целую вереницу сопровождения она вновь напряглась. — Госпожа, давайте подарки мне, чтобы никто посторонний не заходил,— Михримах в очередной раз нахмурилась и обернулась на слова служанки нахмурилась, но согласилась, её слуги остались позади, но высокий и очень мрачный мужчина следовал дальше и Этери была вынуждена встать у него на пути. На мгновение она подняла на него глаза и встретилась с очень многозначительным взглядом чёрных глаз. Они буквально пожирали её и незнакомец будто посылал ей мысленно фразу:" Уйди с дороги, иначе я уберу тебя с этого света". И это было очень похоже на Махмуда, который сопровождал Михримах-султан. — Что такое?— Госпожа остановилась и даже обернулась, не ожидая того, что за ней не будут поспевать,— Махмуд-ага? Ещё секунда и он непременно бы отодвинул бы женскую фигуру с дороги. — Мне велено сопровождать Вас везде, Госпожа. Это приказ Рустема-паши,— приказы Великого визиря он ставил выше собственной жизни, поэтому был готов пройти куда угодно, потому что так положено и так нужно, ведь он сопровождает Михримах-султан. — Со мной ничего не случится,— вряд ли тут ждали, что дочь падишаха явится и готовились к тому, чтобы с ней что-то сделать. О таком глупо было даже предполагать. — Это приказ,— мужчина только начал, но его очень резко перебили. — А это мой приказ,— Михримах повысила голос, давая понять, что она сейчас ставит условия и отдаёт приказы,— Оставайся тут. Ему ничего не оставалось, как согласиться и встать у двери. Махмуд буквально прожигал взглядом служанку, которая их встретила, а та, хоть и пугалась его взгляда, но хорохорилась, вскидывая голову.        Дворец встретил теплом, его немного, но отапливали, потому что на улице погода менялась довольно часто. И хотя было привычно тепло, как полагается летом, иногда бывало прохладно и именно поэтому Мерджан опасался в первую очередь за жену, а та начинала переживать за детей. Поэтому дворец отапливали, проветривали и делали все-все, лишь бы никто не заболел и все чувствовали себя комфортно. — Добро пожаловать, Госпожа,— Ханну Михримах уже знала и кивнула на её приветствие,— Вы наверняка все знаете. — Я не задержусь,— луноликая особа вновь кивнула и прошла дальше, желая скорее увидеть либо детей, либо сестру. Как и предполагалось, в главной комнате, именуемой гостиной сидели дети и стоило заметить гостью в доме, как к ней кинулись. — Михримах-султан!— Ханым бросилась к тете, обнимая её. К счастью, между ними сложились весьма тёплые отношения. Ханым с присущим ей ребячеством принялась кружить вокруг тети. В свою очередь Мурад, который до этого читал, к родственнице подошёл спокойно. Женскую ладонь он учтиво поцеловал и приложил ко лбу, как того и предусматривал этикет. — Добро пожаловать к нам в гости, Госпожа,— племянник умилил своим поведением, но он говорил все так серьезно, что Михримах решила ему подыграть. — Очень рада навестить ваш дворец,— мальчишку осторожно потрепали по волосам. Мелике же со свойственными ей перепадами настроения просто встала около тети, не проронив ни слова. Приехать без подарков для этой троицы было бы как-то неправильно, поэтому им тоже привезли каждому по небольшому презенту. Самые младшие находились в другой комнате и туда Михримах шла уже в сопровождении своей сестры. Два младенца не могли не умилить и султанша непроизвольно расплылась в улыбке, когда увидела малышей. — Какие они чудесные,— племянники были такими крошечными, но такими замечательными, что на них можно было смотреть вечно,— Я могу их подержать? Отказать сестре Джихан не могла, поэтому вскоре Ханна осторожно передала новоиспечённой тете Хошьяр, которая изумленно наблюдала за новым лицом. — Чудесная девочка. Пусть аллах пошлет тебе много счастья,— Михримах смотрела на ребёнка с теплотой, а слова её были вполне искренни. — Аминь,— мать сие двойни подала голос откуда-то сбоку, покачивая на руках второго близнеца. Михримах не упустила возможности понянчить и племянника, беря его с некой гордостью. — Теперь в этом женском царстве есть такой замечательный мальчик. А то Мураду было бы совсем скучно,— племянник поерзал на руках, нашёл удобное место и задремал, явно не испытывая дискомфорта. Встреча с младенцами воодушевила Госпожу двух небесных светил и покидать этих двоих ей совсем не хотелось, но она обещала, что зайдёт совсем на чуть-чуть. — Я собираюсь организовать ужин. Все братья приедут. Мне, конечно, очень хотелось бы видеть на этом мероприятии и тебя,— на мгновение она замолчала, потому что понимала: ужин сестра точно пропустит,— Но я все понимаю. Джихан была искренне рада тому, что ей не пришлось объясняться. Её утомило совсем небольшое проведённое вместе время, а чего говорить о том, что придётся вечером сидеть в большей компании. Это отметалось и, к счастью, Михримах все понимала и принимала. Она провела во дворце не более минут двадцати, максимум полчаса и вскоре удалилась. Несомненно будет ещё ужин и не один, на котором все соберутся вместе.       Шагая обратно и кутаясь в халат, поскольку о том, чтобы надеть платье речи даже не шло, Джихан невольно остановилась, вслушиваясь в разговор. Подслушивать – это, конечно, очень некрасиво, но иначе никак. Прыгая на одной ноге около Асие, а именно она была тем самым человеком, который занимался старшими детьми, Ханым, как и всегда чем-то делилась. На этот раз рассказ шёл о её тете и двоюродной сестре, которую она давно не видела. — Михримах – это мама Хюмашах. А Хюмашах наша сестра, но не родная, а … двоюродная. Я давно была у них в гостях и Михримах хорошая мама, но моя всё-таки лучше,— слова вызвали слабую улыбку на женском лице, а внутри стало так приятно, что с места едва ли можно было сдвинуться,— Вообще, у нас самая лучшая мама на свете. Мурад говорит, что мама строгая, но справедливая. Знаешь, как она нас любит? Асие наблюдала за ребёнком очень внимательно, ловя каждое слово этой маленькой Госпожи, которая не могла усидеть на одном месте. — Ещё мама любит папу, а папа её. Мелике ещё маленькая и глупая, думает, что её разлюбят, но мы же их дети, как они могут нас разлюбить? Они нас всегда будут любить. Так и мама, и папа говорят. Мама говорит, что она никогда-никогда своих детей не оставит, она всегда с нами будет,— пара прыжков на правой ноге и Ханым непременно бы шмякнулась на пол, но удержалась. От всего этого рассказа, кто и кого как сильно любит, сама Асие как-то непроизвольно растрогалась. Когда у неё точно так же, как и у Ханым были и мама, и папа. У неё была семья, а сейчас никого. И это как-то невольно сжало девичье сердце и она загрустила, понимая, что в этом мире у неё совсем никого. — Ты что? Плачешь?— Ханым очень удивилась, когда заметила, как блестят у служанки глаза, но та тут же поспешила скрыть свои чувства и выпрямилась. Но было поздно, в комнату вошла хозяйка сие дворца и к ней рванула светлая голова ребёнка. Асие не на шутку испугалась, когда поняла, что влажные следы от слез, которые она размазала по щекам непременно точно заметят и этого точно не одобрят. — Ханым, оставь нас. Пусть Этери отведёт тебя в сад,— ребёнок с радостью согласился, ведь сад это намного лучше, чем читать. Асие испуганно изучала узоры на ковре, по которым ещё минуту назад прыгала Ханым-султан. Ей стало страшно, ведь её учили тому, что ни чувств, ни переживаний показывать нельзя, впрочем, как и мучать себя воспоминаниями. Но вышло это так спонтанно и так не вовремя, что Асие-хатун напряжённо ждала, что будет дальше. К её удивлению отчитывать её не стали, а усадили рядом с собой на диван. — Госпожа, прошу Вас, не выставляйте меня из дворца, мне совсем некуда идти,— пока диалог не начался, Асие тут же перехватила инициативу и принялась извиняться,— Больше такого не повторится, я обещаю Вам. Это… это была минутная слабость, простите меня. — О чем ты?— то, что девушка расчувствовалась было заметно, но в этом Джихан не видела ничего дурного. Она была даже рада, что эта особа столь сентиментальна. — Но как же, я слушала рассказ Ханым-султан. Она замечательная девочка, которая очень любит и Вас, и Вашего мужа, и всю семью. Она светлый и чудесный ребёнок. Она рассказывала о том, как Вы любите ее, остальных детей и Вашего мужа. И … я непроизвольно вспомнила свою семью и … вот. Она опустила свои голубые глаза, нервно теребя край рукава, как будто это как-то спасёт её. Переживания Асие Джихан с какой-то стороны понимала. Она не принялась её отчитывать лишь по той причине, что Асие была здесь не как служанка. Возможно, если бы девушка оказалась во дворце, как обычная рабыня, которая должна служить и работать, то с ней вели бы себя иначе. Асие-хатун изначально была доставлена, как девушка, которая будет вскоре передана Шехзаде, если достаточно заинтересует Джихангира. — Асие, позволь рассказать тебе то, что, возможно, изменит твоё восприятие,— девушка не была корыстной и наглой, поэтому Джихан решила, что лучше будет рассказать зачем она здесь, чем потом создать никому ненужный сюрприз,— Ты появилась в этом дворце совсем не случайно. Настанет момент и ты покинешь это место, потому что твоя задача – это не служить в этом дворце. Слова очень удивили и былой страх ушёл, но на его смену пришёл другой – страх перед неизвестностью. Асие сидела словно статуя, не шевелясь и едва дыша, продолжая слушать то, что ей говорят. — Шехзаде Джихангир, который иногда наведывается в этот дворец, разглядел в тебе то, что его привлекло. Ты понравилась ему, а это и было моей целью. Смотреть, как твой близкий человек утопает в печали – это очень сложно,— Джихан прекрасно понимала, что её слова могут иметь обратный эффект. Вполне логично, что девушка могла оскорбиться. Она ведь просто спасение от скуки и апатии,— Ты понравилась ему, он проявил интерес и стал чаще приезжать сюда. Ты плачешь, вспоминая свою семью, которая осталась в прошлом, но подумай о будущем. Ты, в отличие от Ханны или Этери, имеешь право думать о будущем, о семье, о жизни за пределами этого дворца. Если Шехзаде заинтересуется тобой, если его сердце будет занято тобой, то ты покинешь этот дворец и будешь рядом с ним. Всё это не укладывалось в голове девушки, которая явно такого поворота не ожидала. С одной стороны, о таком мечтает любая девушка из гарема, но, с другой, Асие не была, как остальные. И именно это подкупало и выделяло её.        Решение падишаха должно было быть объявлено в конкретное время, с участием определенных лиц и с соблюдением особенных порядков. Хюррем не могла сидеть сложа руки, она всячески пыталась повлиять на то, чтобы кандидатура была не просто подходящая, но и верная ей. Из всех тех, кто был в списках, Госпожа не нашла ни одного человека, который бы её устраивал целиком и полностью. Прибрать к рукам флот - это то, что давно волновало Хасеки и упустить такую возможность султанша не могла. — Необходимо вмешаться в эту ситуацию,— Хюррем-султан была настроена решительно, впрочем её можно было понять,— Барбаросса был великим, но ... неуправляемым. И Тургут Реис такой же. Решение должен принимать повелитель. Последнее предложение как бы говорило само за себя. Рустем всё понял: решение должен принимать падишах, но это должно быть то решение, которое вынесет Хасеки, зять просто должен грамотно убедить повелителя. — Соколлу передаст Вам список претендентов,— Рустем мысленно выдохнул, понимая, что всё это затянется, если Хюррем будет и дальше так мутить воду, то они могут упустить флот. — Хорошо,— женщина как-то неохотно кивнула, продолжая витать в своих мыслях,— Уверена, что на эту должность подходят многие. Она перевела взгляд на окно, где не увидела ничего интересного. — Я тоже просмотрю список,— Рустем подал голос и тем самым выдернул султаншу из её размышлений,— Буду счастлив помочь Вам с выбором. — Это не нужно. Я уже приняла решение,— слова прозвучали очень резко, от чего хорват даже растерялся и недоуменно глядел на тёщу,— Соколлу. Это тот, кто нам необходим. Раньше он служил на флоте, а самое главное он – доказал нам свою преданность. — Соколлу? — Рустем меньше всего ожидал услышать именно это имя. Он так искренне удивился, что едва ли мог подбирать слова,— Почему ж именно он? — Он подходит больше других,— голос Хюррем стал очень четким, она говорила решительно и, казалось, она не готова идти на какие-то компромиссы,— Ты ведь хотел чтобы флот возглавлял наш человек? — Да, но …— Рустем замялся, стараясь прийти в себя от услышанного, а тут ещё был такой каверзный вопрос, который ставил его в очень неудобное положение перед Госпожой. — Поддержим его. Не только я, но и повелитель ценит его верность,— от Хюррем это звучало неким наказом, мол, если не этот человек, то никто. И только хорват понимал, что нужно сделать так, как велели, иначе не видать ему покоя.        Очень многие были уверены в том, что место главы флота займёт Тургут Реис. За него были очень многие люди в Совете, ему выразили свою поддержку Шехзаде Мустафа и Баязид, что уже о многом говорило. Молодые люди, конечно, очень рисковали такими жестами, потому что их отец явно не одобрил бы этого, если бы узнал о том, что его сыновья публично выразили поддержку кому-то, чья кандидатура на рассмотрении и не на какой-то обычный пост, а на что-то важное и очень значимое. Благо ни до кого не долетели подобные слухи, что несказанно радовало обеих материй неугомонных Шехзаде. Рустем не ведал того, кого всё-таки изберёт падишах. — Интересно, кто станет адмиралом,— Джихангир шёл очень неспешно с Мустафой, но из-за того, что они пришли раньше, братья держались в стороне, продолжая свой незатейливый разговор. — Выбор государя будет правильным при любых обстоятельствах, Джихангир. Только ему известно, кто будет повелевать морем,— Мустафа выдохнул, очень надеясь, что отец примет верное решение, которое не встанет боком. Понемногу, но стягивались люди, поэтому относительно скоро стало людно. Но через всю толпу было крайне сложно не заметить высокую и темную фигуру, которую Джихангир как-то по привычке поспешил окликнуть. — Мерджан, иди к нам,— до начала было еще далеко, поскольку не явились ни Селим, ни Баязид, ни сам Великий визирь, поэтому Шехзаде не видел ничего дурного в том, чтобы Мерджан стоял около них, — Заседание начнётся не скоро. К этой компании было грешно не присоединиться, хотя гордое одиночество совсем не пугало зятя падишаха. Более того, он не был участником Совета, но явился по просьбе повелителя, и Мерджан почему-то был уверен, что после заседания Джихангир непременно увяжется за ним, а с учётом того, что Мустафа ещё не видел сестру после пополнения в её семье, то он тоже захочет навестить дворец на ипподроме. — Ты вновь стал отцом, поздравляю,— Мустафа в привычной манере и тёплой улыбкой пожал руку супругу своей младшей сестры,— Говорят, что у вас двойня. — Верно говорят, Шехзаде,— на мужском лице едва заметно проскользнуло что-то похожее на улыбку, поскольку он разом вспомнил и жену, и детей, и понял кто же мог о таком сказать. И этим кем-то был Джихангир, который стоял рядом и тоже улыбался, но куда явнее,— Госпожа подарила мне двоих детей. Он не уточнял какие сложностей ему довелось пережить и как вообще произошло так, что в семье стало на два ребёнка больше. Мерджан желал бы вообще забыть тот период, когда он боялся неровного вздоха жены, но не удавалось. И он все ещё переживал, что Джихан может не оправиться. Они бы и дальше говорили о детях, о погоде и ином, если бы не вошёл Рустем, а за ним двое братьев-драчунов. Поэтому пришлось разойтись по своим местам и приготовиться к решению, который вынес падишах. Исходя из того, что стояло всего два претендента, то выбор у государя стоял между Тургут Реисом и Мехмедом Соколлу. — Скажи, Тургут Реис, если я поставлю тебя во главе флота: ты выберешь путь покойного Хайреддина-паши или же ты пойдешь своей дорогой?— незадолго до того, как вынести своё решение, падишах лично провел беседу из тех, за кого пришло больше рекомендаций. Тургут Реис был достойным кандидатом, верно служил, но нельзя было исключать, что со временем его взгляды изменились. — Хызыр Хайреддин-паша выбрал - путь борьбы против врагов. Поэтому я никогда не сверну с этой дороги. Мы родились в море, мы и умрем в море,— мужчина произнёс это очень твердо, давая понять, что он никогда не свернет с того намеченного пути, который был проложен его предшественником. И государь на эти слова лишь кивнул, соглашаясь со взглядами мореплавателя. Подобный диалог не обошёл и Мехмеда-агу, который явился чуть позднее, чем Реис-паша. — Скажи мне, Соколлу Мехмед, если я назначу тебя на должность командующего флота, то какой ты выберешь путь?— вопрос повторился и совсем не с проста, падишаху было интересно, как поведет себя этот человек,— Изберешь ли ты путь покойного Хайреддина-паши? Или же ты пойдёшь своей дорогой? — Я служу Вам со времен походов против Ирака и Персии, повелитель, я помогал Вам садиться в седло, подавал Вам доспехи, прислуживал за трапезой, теперь же я главный привратник, я служу Вам,— слова звучали очень ровно и спокойно, Мехмед-ага вообще был весьма спокойным и рассудительным, что государю очень нравилось,— И буду предан Вам до конца дней. Я не выберу путь Хайреддина-паши. И не пойду своей дорогой. Я могу сказать только одно мой путь - это Ваш путь. Мехмед-ага очень мастерски подобрал слова, которые высоко оценил падишах, поскольку глаза его просияли. Он понял, что свою жену Сулейман ценит за её безграничную преданность, сама Хюррем подчеркивает то, что кроме преданности нет ничего главнее и именно это помогло Мехмеду подняться столь высоко. Поэтому только путь повелителя, только его мнение и только он - это то, что может быть важнее всего. Мехмед-ага чем-то отдаленно напоминал Мерджана, который всегда выбирал сторону государя. Как бы жена ни пыталась, а он оставался на безучастной стороне, продолжая оставаться на нейтральной территории. Было в них нечто схожее, что Сулеймана очень прельщало. Свой выбор он сделал и молча сидел в отведенном месте, наблюдая через резное решетчатое окно за реакцией остальных. — Падишах Сулейман-хан Хазретлери назначил командовать флотом,— Рустем на мгновение смолк, но тут же продолжил,— Главного привратника Мехмеда-агу. Больше, чем сам Мехмед, удивился Мустафа, бросив взгляд на Тургут Реиса, который никак не ожидал такого поворота. Растеряно по сторонам смотрел Джихангир, тоже не очень понимая, как такое возможно. Баязид нахмурился и смотрел вперед, понимая, что решение какое-то сомнительное. Селим же вел себя обычно, он не проявил эмоций и даже не обернулся ни в какую сторону. — А так же, Тургут Реис поставлен во главе средиземноморского флота,— Рустем закончил и свернул свиток,— Желаю вам удачи.        Всё очень странно закончилось, толком не успев начаться. Падишах покинул своё место, отправляясь к себе. Многие паши тоже покинули заседание, не видя смысла в том, чтобы продолжать бессмысленно обсуждать то, что уже свершилось. Выбор сделан, адмирал назначен и на этом можно было ехать по домам. Такому же примеру решил последовать Мерджан, желая скорее оказаться дома. Было очень предсказуемо, что за ним помчится Джихангир, а с учётом того, что в столицу прибыл ещё и Мустафа, то он тоже желал увидеть сестру. Поэтому дворец на ипподроме вновь встречал гостей, которых не принять было просто невозможно. К счастью, во дворец наведались братья, а не сестры, поскольку с мужчинами договориться было проще. Да и вряд ли эти двое будут сидеть с младенцами и обсуждать какие-то мелочи с Джихан. Поскольку к гостям были совсем не готовы, то какое-то время пришлось провести со старшими племянниками, которым Мустафа, как и Джихангир был очень рад. — Шехзаде Мустафа! Наконец-то Вы к нам приехали!— у Ханым было весьма своеобразное деление родственников: Мустафа был самым главным братом её матери и он был будущим наследником, он был Шехзаде и главной опорой государства, потом шёл Джихангир, который был младше, тоже был Шехзаде, но он был менее серьёзен, менее официален и как-то по-своему близок, поддерживал любые игры и истории, поэтому его можно было просто называть по имени. Были ещё два брата, но с ними матушка не общалась, они были не знакомы Ханым, а вот Михримах-султан она знала и тоже её как-то по-своему любила, правда меньше, чем Джихангира. Всё проще обстояло у Мурада, в отличие от сестры, он куда серьёзнее относился ко всем родственникам, с присущим уважением и почтением, не выделяя никого. Мелике была слишком мала для того, чтобы соображать на такие серьёзные темы, но ей нравился больше Джихангир, который с ней очень часто проводил время и постоянно говорил ей, что она самая красивая девочка в мире. — Мы вам очень рады,— Мурад кивнул на слова сестры, Ханым успела забраться на руки к отцу, в то время, как Мелике наяривала круги вокруг другого дяди, давая понять, что не позволит Джихангиру уйти от себя. — Я тоже очень рад навестить вас,— Мурада осторожно потрепали по его кучерявой голове, искренне улыбаясь этому серьёзному мальчишке, который держался, как самый настоящий взрослый, а не ребёнок,— Покажешь мне, что у вас тут интересного? Мустафа желал уделить время именно племяннику, потому что племянницы окружили младшего брата и им явно было не до Шехзаде, а вот Мурад был рад компании дяди и повел его в комнату, где принимали гостей, рассказывая по пути о том, как во дворце шёл ремонт, как всё поменяли, да и вообще как они тут обустроились. С учётом того, что Мустафа был в данном дворце не совсем уж недавно, он с интересом слушал Мурада и то, что тот говорил. В племяннике он видел больше своего зятя, нежели сестру. Мурад не унаследовал ни голубых глаз, ни столь темных волос, как у его матер, характером племянник тоже ушёл далеко в родителя мужского пола. И это трудно было не заметить.        Оставив детей с родственниками жены и слугами, Мерджан довольно быстро достиг спальни, понимая, что будет как-то не очень красиво, если Джихан не появится перед гостями, а принимать их в спальне – это не обсуждалось, ведь данное место неприкосновенно. К его удивлению, супруга была собрана, будто правда ждала гостей, а не оставалась в постели весь день. Встречать братьев в халате она бы ни за что не спустилась, поэтому судорожно искала чтобы надеть, к счастью, все нашлось быстро и никого не придётся заставлять ждать. Это был первый раз с момента родов, когда Джихан надела платье и вообще выглядела привычно собрано, оставив халат и распущенные волосы для сна. И это был очень резкий переход от домашней и расслабленной супруги к собранной и готовой к новым делам. — Что-то не так?— на мгновение ей показалось, что Мерджан совсем не рад гостям и против того, что супруга поднялась с кровати. Взгляд у него был слишком пронзительный, проигнорировать его было невозможно, поэтому женская фигура невольно застыла около зеркала. — Всё так,— ему пришлось расслабиться, чтобы подступающее волнение супруги сошло на нет и глаза у неё перестали хаотично бегать. Пара шагов и он заключил её истощённое тело в свои объятья, осторожно касаясь губами лба. Он изводился мыслями, что может её потерять, поэтому даже не мыслил, что когда-то сможет вновь видеть её при полном параде. Прямо сейчас за эти мысли Мерджан себя мысленно отругал, осторожно прижимая супругу к себе,— Я слишком привык видеть тебя в домашнем халате. И он был бы рад наблюдать за этим и дальше, лишь бы Джихан больше никуда не влазила и никак не пыталась перетянуть на себя одеяло власти.        Мустафа был искренне рад видеть сестру, которая всё-таки изменилась. Это было вполне естественно и сам Шехзаде был очень рад, что у сестры все сложилось наилучшим образом. — Яхья станет опорой для Мурада, вместе они будут защищать сестёр,— племянники не могли не вызвать умиления, причём как младшие, так и старшие. — Мы будем помогать папе, он же один не сможет справиться, у него вон сколько девочек,— Мурад подхватил своего дядю и даже пересчитал тех, кого должен защищать отец. Этим заявлением он вновь вызвал волну умиления и очередной кивок уважения от своего дяди. Ребёнка передали отцу сие семейства, ни капли не сомневаясь, что младший из сыновей будет таким же достойным, как и старший. — А Хошьяр будет такой же красавицей, как и все женщины в этой семье,— племянница буквально гипнотизировала своими большими глазами, внимательно изучая новое лицо, которое ей явно нравилось. — Аминь. Аллах будет милостив к моим детям,— брата поддержали, ожидая, когда отдадут Хошьяр, но та недовольно засопела, когда Джихан поспешила взять её на руки, поэтому Мустафа с большой радостью оставил Хошьяр у себя на руках, испытывая очень тёплое чувство, которое его невольно относило в Амасью, где его ждали. Махидевран-султан не могла не поехать с сыном, однако очень многих интересовало то, что рядом с Шехзаде не наблюдалось жены. Дерья не была из тех, кто упустил бы возможность приехать в столицу. И её отсутствие выглядело как-то подозрительно, хоть Мустафа и уверял отца, что его супруга осталась в санджаке из-за Нергисшах, которая заболела. На деле все было иначе и искусная ложь станет чем-то губительным, если вскроется.        Мустафа сам стал отцом относительно недавно. Счастье наконец-то улыбнулось и дворцу в Амасье. Трудно было поверить в то, что у старшего из сыновей падишаха родился сын. Он бы, конечно, принял и дочь, тем более, что от любимой женщины, но долгожданный сын заставил Мустафу ощутить себя самым счастливым на свете. Роды были тяжёлыми, впрочем, как и беременность, поэтому Мустафа мог понять своего зятя, который просыпался среди ночи в холодном поту, однако между ними было расхождение: Мерджан знал заранее, чем чревато и ожидание, и сами роды, и все с этим связанное. Он сам подписал смертный приговор, который к великому счастью, не осуществился. Страх сковывал Шехзаде уже после того, как он узнал, что стал отцом и лекари сказали, что законная супруга наследника очень тяжело перенесла роды. Это было вполне ожидаемо, если учитывать, что родители новорожденного кровные родственники. Само появление малыша – это уже чудо, а то, что мальчик родился вполне себе здоровым – подарок свыше. Мальчик появился на свет утром, за окном уже было светло и лёгкий весенний ветер проникал в спальню новоиспечённой бабушки, которая молилась за то, чтобы её внук и невестка остались живы и здоровы. Мальчик родился совсем небольшим, его невозможно было назвать богатырем, но не все сразу. — Да защитит Всевышний нашего Шехзаде,— мальчик был чудесным, хоть и крохотным,— Родился в доброе утро и в спокойное время. Пока не было никаких происков Хюррем и её сообщников, в санджаке все было тихо и спокойно, поэтому малыш появился на свет и правда в спокойное для этой семьи время. Более того, с его появлением на свет отношения между родителями новоиспеченного Шехзаде улучшились. Мустафа не отходил от жены и ребёнка и все своё время проводил около них.        Разногласия между Бейхан-султан и её дочерью длились долгое время и лишь с рождением внука сестра падишаха оттаяла и приехала в Амасью. Она скучала по дочери, как и скучала по племяннице, которая её покинула. Поэтому на примирение приехала с некоторым волнением. Ей очень хотелось поглядеть на новорожденного внука, на повзрослевшую дочь, которая исчезла внезапно, да и в целом эта женщина не мыслила себя без своих детей, которые были для неё всем. — Госпожа, прибыла Бейхан-султан,— Фидан сообщила о приезде, волнуясь не меньше остальных. Гостей в этом дворце бывало не так уж много, как ранее это случалось в Манисе. — Отлично,— Махидевран тут же подскочила со своего места, оглядываясь по сторонам. — Шехзаде ждёт Вас внизу, а Дерья-султан сейчас кормит Шехзаде,— встречать такую важную гостью вышел и Мустафу, и его мать, и даже Ташлыджалы. Для самого Мустафы встреча с тёщей была волнительной и он даже не знал, как правильно подойти к Госпоже, которая покинула столицу на очень плохой ноте и не появилась на свадьбе дочери. Бейхан-султан не отвечала на письма, не реагировала ни на что и лишь в последние разы приняла подарки по случаю свадьбы одной из дочерей. Дерья скучала по матери. Какими бы замечательными и тёплыми ни были её отношения с Махидевран-султан, она не могла бы заменить мать. И это было очень логично и естественно. — Госпожа,— Мустафа шагнул вперёд, стараясь спрятать волнение за легкой улыбкой,— Я очень рад видеть Вас здесь. Добро пожаловать. Султанша слабо улыбнулась, согласно кивая. Позади неё появился молодой человек и девушка. — Спасибо, Мустафа,— она обернулась, после чего решила представить своих спутников,— Моя дочь, Махпейкер. Взгляд Шехзаде перешёл к некогда младшей сестре его жены. Он припоминал, что видел Махпейкер, когда та была совсем ребёнком, примерно ровесницей его дочери, однако сейчас это была уже совсем взрослая и красивая девушка, которую он бы не узнал. — А это сын покойной Хатидже, султанзаде Осман,— слова встали, как кость в горле, Мустафа едва поверил этим словам. Перед Мустафой стоял не тот мальчик, которого он видел последний раз ещё ребёнком, а взрослый человек, который с почтением склонило голову перед наследником. — Осман,— позабыв обо всем, Мустафа шагнул вперёд, обнимая двоюродного брата,— Добро пожаловать, брат. Махпейкер, я рад видеть тебя. Прошу вас, пойдёмте.       Встреча вышла очень тёплой, и порог перешагнули в приподнятом настроении. Махидевран тут же бросилась к Бейхан, желая узнать как она себя чувствует, как они добрались и как вообще сложилась жизнь. Госпожа испытывала некоторую вину за то, что некогда Дерья лишилась семьи, но именно она предпочла замужество за наследником престола, чем жизнь с матерью. Однако Махидевран винила себя, но чувство вины вызывало внутри неё противоречия и разногласия. — Дерья сейчас с Мехметом, она очень ждала Вас,— в честь приезда гостей накрыли стол в лучшей комнате, обставив все так, чтобы показать, как ждали и как важны эти гости в этом доме. — Мальчика назвали Мехметом?— Бейхан не была удивлена, но не спросить не могла. — Я назвал его в честь брата,— Мустафа слабо улыбнулся, обращая взгляд на брата и сестру. — Как Дерья? Как она себя чувствует?— диалог тут же направили в другую сторону, беспокоясь о дочери, которую за столом не наблюдали. — С ней все хорошо, Госпожа. Она большая молодец, оправилась довольно быстро,— Махидевран-султан улыбнулась, двигая тарелки так, чтобы гости угощались. Бейхан выдавила слабую улыбку в ответ. На этом диалог завершился, поскольку все принялись за еду. Появилось напряжение, пусть и не сильное, но очень ощутимое. Тишина начинала угнетать и сковывать. И уже после раннего обеда, который организовали из-за гостей, Махидевран-султан принялась показывать гостям их комнаты. Из-за того, что Османа не ждали, как бы грубо то ни звучало, комнату ему готовили в некоторой спешке и чтобы родственник не ощущал себя брошенным, Мустафа предложил ему прогуляться, поскольку женщины исчезли в гарем. Они не виделись так давно, что им явно было что обсудить. — Последний раз, когда я был в стенах Вашего дворца, Шехзаде Вы управляли тогда ещё Манисой,— Осман был уже далеко не ребёнком, который когда-то прибыл к родственникам с убитой горем матерью,— Помнится, Вы приняли нас наилучшим образом. — Приятно, что ты помнишь мой приём с хорошей стороны,— Мустафа слабо улыбнулся, но от этого диалога у него на душе начали скрести кошки. Если бы он тогда знал, чем всё обернется, то никогда бы не отпустил тётю в столицу. — Разве можно иначе? Вас любил мой покойный отец и обожала мать, они видели Вас, как самого достойного. Самого лучшего, во главе государства,— Осман говорил очень спокойно, как бы озвучивая факты, которые были действительностью,— Уверен, что они до сих пор видят именно Вас будущим государем. От последняя фразы Шехзаде немного передернуло внутри. Прошло столько времени, а воспоминания об этой паре до сих пор будоражило его сознание, да и не только его. Больше всех убивалась младшая сестра, которая была готова прыгнуть в могилу вслед за тетей, к счастью, от собственного горя она потеряла сознание ещё во дворце и на место захоронения её уже никто не взял. Но сам Мустафа помнил, как помогал с выкапыванием могилы, как осторожно погружал закутанное в саван тело и как провожал любимую тётю в последний путь. Она была совсем невесомой, когда тело из саркофага перекладывал в землю. И Мустафа боялся вообразить, как сильно она страдала, что так исхудала, как жизнь потрепала его нежную тётю, которая теперь была закутана в белую ткань и присыпана серой землей. — Знаете, Шехзаде, мои родители больше любили Вас и Вашу младшую сестру, чем нас,— эта фраза вырвала Мустафу из размышлений и он резко обернулся на слова родственника. — Что ты такое говоришь? И Хатидже-султан, и Паргали любили вас с сестрой,— от такого заявления у Мустафы начало подкипать негодование, однако на лице Османа не промелькнуло никаких эмоций, поскольку к этому факту он привык ещё с детства. — Конечно, любили, как и всякие родители любят своих детей. Но для отца не было ничего важнее, чем государство. А для матери важны были традиции и устои, продолжение которых она видела только в Вас. Джихан-султан была для неё утешением, а мы были тем, что требовало от них общество. Я уверен, если бы не устои, то им бы с лихвой хватило бы вас,— Осман выдавил слабую улыбку, глядя куда-то далеко, не испытывая ничего из того, что можно было бы назвать скорбью или печалью,— Если бы мы были важны ей, то она никогда бы не оставила нас. — Хатидже-султан не справилась с горем по потере мужа,— от Мустафы это звучало очень резко и даже жестоко, он возразил на все то, что озвучил двоюродный брат. Осман горько усмехнулся, качая головой и вдыхая тёплый весенний воздух. — Вы правы. Казань отца захлестнулась её чёрной волной печали и скорби, из которой она не выбралась. Но ей пытались протянуть руку и помочь. Гюльфем-хатун, которая жила у нас во дворце и ночевала с мамой в одной комнате. Бейхан-султан, которая всячески старалась облегчить её горе и не позволить уйти на дно. Вы и Махидевран-султан, в конце концов. Но маме проще было кинуться камнем в море, чем найти в себе силы для жизни. Мы не были теми источниками энергии и жизни, как принято считать, в нас она не растворилась и бросила на произвол судьбы,— все это выходило из молодого человека очень ровно и сухо, он давно уже принял свою судьбу и более не пытался как-то изменить её. Да и для чего? Мустафа слушал брата с ужасом, но осуждать его не мог, поскольку на его месте ему побывать, к счастью, не довелось. — Прости. Мы затронули не лучшую тему, Осман,— нужно было менять ход диалога, как и путь, по которому они шли, дальше был тупик и стоило скорее куда-нибудь свернуть. — Вы правы, Шехзаде. Если Вы не против, то я хотел бы узнать у Вас о том, как живет Амасья и что тут интересного. Мы тут точно не на пару дней,— молодой человек слабо усмехнулся и его выражение лица невольно напомнило усмешку Ибрагима. Мустафа поступил глаза, но тут же велел себе собраться. — Меня это только радует, что ж, тогда расскажу о том, куда я сам иногда тайно выхожу,— братья свернули в сторону клумб с красными тюльпанами, принимаясь обсуждать окрестности, куда непременно придётся наведаться Осману.        Встреча с родственниками для обеих сторон была полна стресса и волнения. Но больше остальных нервничала Дерья и, наверное, если бы не ребёнок, то она бы переживала ещё больше, а так у неё был стимул в лице сына, чтобы отбросить душевные терзания. Встречу с матерью она очень ждала, хоть и опасалась этого момента. С одной стороны, Дерья очень скучала по родительнице, мечтала когда-то вновь с ней увидеться и жить, как раньше. С другой же стороны, Бейхан-султан хоть и была матерью большого семейства, она все ещё оставалась женщиной со стержнем, ибо если не она, то никто не будет заботиться о её детях. И этот самый стержень мог повлиять на взгляды султанши, дочь она могла бы не простить, как не простила когда-то своего брата. Этого Дерья очень боялась и именно из-за этого очень переживал, ведь она лучше остальных знала свою достопочтенную матушку. — Госпожа у себя, наверняка, Шехзаде уже уснул,— Фидан проводила Бейхан-султан до нужной двери и стоило той исчезнуть через порог, как служанка поспешила справиться об остальных делах. В комнате царил полумрак, сама же Фидан-калфа говорила о том, что Шехзаде не то чтобы капризный, но весьма своенравный. Спит он в полумраке, не очень любит солнечный свет, впрочем, он ему не очень и нужен, а ещё мальчик не ко всем шёл на руки и кроме матери никого не признавал. Обо всем этом Бейхан знала, причём не только от служанок или Махидевран, но и по собственному опыту, ибо детей у неё было много. И когда перед глазами возникли лишь очертания мебели, женская фигура на мгновение застыла, вслушиваясь в то, что происходит в тишине.        Когда новоиспеченный Шехзаде только появился на свет, то его тут же нарекли и совсем не тем именем, которое Дерья-султан желала бы использовать при наречении своего ребёнка. В идеале это должен был быть Ферхат, в честь отца, но она понимала, что этого никто не оценит. Дерья желала бы, чтобы её сын был назван в честь дяди по стороне отца – Омером. Именно этот человек помогал матери после казни и пытался всячески восполнить потерю отца. Конечно, Ферхата-пашу заменить никто не смог бы, однако дети относились к дяде с уважением и большой любовью, ведь ещё при жизни паши его брат был частым гостем в доме. Другим именем было имя Фатих. Дерья считала, что для наследника османского рода оно будет подходящим и что её супруг оценит рвение увековечить в этом ребёнке знаменитого предка. И его, с какой-то стороны, увековечили, ведь был не просто Фатих, а Мехмет Фатих-завоеватель. Но Дерья знала, что её сын носит имя покойного брата Шехзаде Мустафы и это её изнутри кололо. Настолько кололо, что она ушла в свои мысли, осторожно покачивая колыбель, хотя ребёнок уже относительно давно заснул и можно было отойти. В тишине можно было различить детское дыхание и лёгкое покачивание колыбели – эти звуки заставили улыбнуться Бейхан, которая уперлась взглядом в стройную спину дочери. Ощутив на себе очень чёткий взгляд, Дерья обернулась и тут же подорвалась с места. — Мама,— она тут же склонила голову и поспешила присесть в поклоне, хотя ей очень хотелось скорее обнять родительницу. Но Госпожа опасалась, что этот порыв чувств будет воспринят не так уж мягко, как ей хотелось бы. Её собственные мысли оказались ложью, и уже в последующие мгновения Бейхан поспешила скорее обнять свою дочь, которая очень повзрослела и уже сама стала матерью. Скупая на мягкость и эмоции Дерья впервые позволила себе их проявить. Она обнимала родительницу так крепко, как когда-то, когда ей сообщили, что отец мёртв и больше его никогда не увидят. Так и сейчас султанша крепко вцепилась в мать, которую давно не видела, хоть и желала встречи с ней. Для любого ребёнка, сколько бы ему ни было лет, разлука с родителями даётся тяжело. Дерья не была исключением, она очень переживала, что её разногласия с матушкой привели их к такой холодной войне, основанной на молчании. Поэтому то, что Бейхан-султан приехала – это было что-то невероятное, а то, что она кинулась к дочери и была рада её видеть – это ещё большая утопия, какую только можно вообразить. Поэтому сдержать своих эмоций младшая из Госпожей не смогла и разрыдалась в объятьях матери. Слишком долго она её не видела и корила себя за то, что не смогла подобрать нужных слов для того, чтобы остаться с мамой в мирных отношениях. Дерья-султан боялась быть предательницей для родительницы, а именно ею она и оказалась. Вместо опоры и поддержки девушка оказалась той, кто пошёл наперекор материнскому слову и оказался за бортом семейного благополучия.        Слёзы текли, как с щёк законной супруги Шехзаде, так и из глаз её матери, которая тоже расчувствовалась. Этой встречи они обе ждали и, наверное, не будь обе столь упрямы, то встретились бы намного раньше. Бейхан ждала, что дочь сама даст о себе знать, что семейная жизнь, да ещё и с таким человеком, как Мустафа, будет не спокойной и примчится к матери за советом и помощью. Дерья же, зная свою матушку, со всем разбиралась сама, вскидывая гордо голову и шагая навстречу всем неурядицам. Сердце и одной, и второй ныло, тосковало, а теперь билось очень быстро, заходясь от счастья. — Все хорошо, моя милая,— слёзы дочери женщина принялась утирать, стараясь её успокоить, волнения были ни к чему, поэтому внимание новоиспечённой матери постарались скорее переключить,— Как ты себя чувствуешь? Как ребёнок? Бейхан с трудом верила в то, что стала бабушкой. Безусловно, это естественно и она бы непременно стала бабушкой, но это была такая неожиданная новость. — Я неплохо, справляюсь. Посмотри на него, он такой маленький,— Дерья тут же повела новоявленную бабушку к внуку, который мирно сопел в своей кровати. — И правда маленький,— Бейхан-султан видела достаточно детей и с уверенностью говорила о том, что её внук маленький,— Как его назвали? — Мехмет,— Дерья старалась произнести это не так сухо, как у неё вышло, но Бейхан-султан знала свою дочь достаточно, поэтому по интонации определила, что имя наследника не очень пришлось по вкусу его же матери. — Тебе не нравится,— женщина слабо улыбнулась, усаживаясь рядом с дочерью, продолжая смотреть на то, как спит ребёнок. — Нет, то есть… я хотела, чтобы мой сын носил имя моего отца. Или того, кто мне дорог. Мустафа знал об этом, но назвал нашего сына в честь своего брата,— она недовольно фыркнула. Они говорили шепотом, но голос то немного повышался, то вновь опускался. Недовольно мотнув головой, Дерья поджала губы, дабы не сказать чего лишнего, но тут же продолжила: — Я понимаю, что между Мустафой и Мехметом была братская любовь и доверие. Но Мустафа слишком переоценивает своего брата. Называть сына в его честь – это … лишнее,— она окончательно замолчала, а щеки её вновь заполыхали от негодования. Глядя на то, как это нервирует дочь, Бейхан осторожно коснулась её ладони. — Имя не определяет человека, моя дорогая. Мехмет – это прекрасное имя. Наша династия знала не того одного Мехмета, которого родила Хюррем. Мехмет Первый и Мехмет Второй-завоеватель. Пусть мой внук впитает все самое лучшее от тех, кто носил это имя. Так и ты говори, когда вновь решишь, что имя, данное ребёнку, ему не подходит,— слабая улыбка матери придала сил и избавила от дурных мыслей,— Он замечательный. Пусть Всевышний оберегает его от дурного влияния.       Маленький Мехмет стал обожаемым малышом обеих бабушек. Его с радостью нянчили, как бабушки, так и Нергисшах, и прибывшая с Бейхан тетя Мехмета. Даже Осман находил в новорождённом что-то прекрасное, хоть и был далёк от того, чтобы нянчиться с детьми. Мехмета любили и обожали, но больше всего за него пеклась мать, которая прекрасно осознавала, что если с этим ребёнком что-то случится, то она потеряет всё и в первую очередь себя саму. Сестра падишаха не желала своей дочери такой участи, какую Дерья себе избрала. Она вынуждена будет жить всю свою жизнь в этакой борьбе за внимание своего супруга, она должна будет повиноваться и никогда не водить споров с мужем, принимать его слова на веру и не перечить. А зная характер своей дочери, Бейхан была уверена, что это будет самое настоящее испытание. Более того, Дерья-султан имела статус султанши с рождения, она была частью династии и воспитывалась не так, как гаремные девушки. Между рабыней из гарема и Госпожой по рождению было огромное количество нестыковок в воспитании и в том, как положено жить, что вполне логично. Дерья воспитывалась Госпожой и её супружеская жизнь должна была строиться с человеком, который не будет иметь ни гарема, ни каких-то связей на стороне, она должна была быть единственной и неповторимой для своего мужа. Так жила её мать, её тети и сестры, так было положено, но упрямая девица пошла наперекор устоям, причём дважды. Во-первых, жениться Шехзаде не имели никакого права, однако свободная женщина мусульманка не имеет прав оставаться во дворце на птичьих правах. Во-вторых, отношения кровных родственников не поощрялись, а тем более в такой паре. Поэтому то, что собственное дитя избрало такой тернистый путь – Бейхан-султан не нравилось и по сию минуту, но она была вынуждена смириться с тем, как теперь живет её дочь.        О том, что у падишаха родился внук, никто не знал. Это вообще держалось в тайне, поскольку сам Мустафа очень опасался того, что Хюррем примет меры и найдёт способ навредить новорожденному. — Я бы очень хотел сообщить повелителю, что он стал дедушкой и у него родился Шехзаде,— Мустафа сожалел о том, что он вынужден скрывать свои хорошие вести от отца, дабы своё ядовитое жало не пустила его законная супруга. — Ты ведь понимаешь почему так,— Махидевран переживала не меньше за то, чтобы с её внуком ничего не произошло, ведь та рыжая ведьма ни перед чем не остановится, пойдёт на всё, чтобы навредить Мустафе. Именно поэтому рождение внука держали в строгой тайне и оберегали ребёнка как могли. Санджак-бей Амасьи намеренно укрепил охрану своего дворца, а в покои к жене не заходил никто, кроме двух её проверенных служанок, чего уж говорить о ребёнке, которого никто, кроме домочадцев не брал. — Я очень рад, что Бейхан-султан к нам приехала. Её приезд нам очень нужен,— Мустафа вновь слабо улыбнулся,— А ещё я очень доволен, что она приехала с братом и сестрой. И Дерье нужно общение, как с матерью, так и с другими родственниками. Султанша кивнула на слова сына, поскольку гостям была рада не меньше. В этом дворце они были не так уж часты, поэтому новые лица определённо были к месту и ко времени. Поэтому приезд сестры султана воспринимался, как какой-то небольшой праздник, как глоток свежего весеннего воздуха после тяжёлой и снежной зимы, которая измотала сввоим холодом.        Бейхан-султан старалась всевозможными способами помочь дочери. К ребёнку Дерья почти никого не подпускала, кроме членов семьи, опасаясь, что Шехзаде могут навредить. К малышу не допускали ни одной служанки, ни одного чужого человека. С одной стороны, это умиляло, ведь мать так заботится о своей крохе, но, с другой, в этом была отчетливая паранойя и страх. — Ты плохо спишь,— Бейхан оглядывала дочь цепким взглядом, когда они сидели после обеда в покоях старшей из Госпожей,— Не бываешь на улице. Ты постоянно с Мехметом. — Ты видела какой он беспокойный,— тёмные брови султанши нахмурились, она недовольно покосилась на окна. — Но это не повод забывать о себе. Почему не прогуляться, когда он спит? Почему бы на ночь не дать его мне? Ты ведь не спишь совсем, а не только, когда малыш бодрствует,— это было справедливо подмечено и отмечено, от материнского взгляда ничего не утаить. Бейхан сразу отметила все то, что ей не нравилось в поведении дочери и что явно не давало покоя. — Я боюсь пропустить что-то важное,— султанша фыркнула, слегка поёжившись. Бейхан это вновь не понравилось и она выдохнула слишком громко, сама того не ожидая. — Ребёнок будет у тебя теперь постоянно. Вся твоя жизнь будет вокруг него, неужели ты хочешь всю жизнь быть в страхе за него?— с учётом того, что говорили они о ребёнке, Госпожа подумала, что именно это и озвучила её дочь. — Причём тут это,— Дерья фыркнула, нервно тряхнув головой,— Речь не об этом, мама. Она говорила так, будто бы это были обыденные вещи, которых её родительница не понимала. Но Госпожа смотрела на дочь самым искренним и непонимающим взглядом, ведь была совсем не посвящена в те дела, в которые влезла её дочь. — О чём ты? — слова вызвали внутри женского тела волну негодования, но Дерья кое-как сдержала этот свой порыв, считая мысленно до трех. — У Мустафы много врагов, нужно быть очень внимательным, как ему, так и мне. Мне важно следить не только за ребёнком, чтобы с Мехметом ничего не случилось, иначе ... Иначе это лишит меня статуса, а его влияния,— он говорила предельно серьёзно, повествуя так, будто в этом смысл всей её жизни,— Мехмет – это продолжение династии и я не позволю чтобы с ним что-то случилось. Мустафе нужен преемник, как и любому монарху. Дерья слепо верила в то, что главой государства станет именно её супруг, а она, как его законная жена будет править своей частью, отведенной ей правилами. Однако эта Госпожа видела в своём распоряжении не только какую-то гаремную часть дворца, где ей позволено будет командовать, но и волю супруга. Она буквально грезила тем, что сможет быть на одной ступени с Мустафой, как бы из-за спины решая важные вопросы. К этому умозаключению она пришла ещё задолго до того, как узнала, что действующий падишах просвящает свою Хасеки в государственных делах. Это пришло к ней ещё в первые встречи с Мустафой, когда Дерья четко и твердо решила, что женит этого Шехзаде на себе, даже если потеряет абсолютно все. В историю она уже вошла, как первая Хасеки у того, кто правит санджаком. Мустафа должен был быть казнен за такой поступок, но по неведомым причинам и великой милостыни остался жив, здоров и даже женился. — Мустафа Шехзаде, старший сын падишаха. Ты накручиваешь себя. Ничего не произойдёт ни с моим внуком, ни с зятем,— Бейхан постаралась отозваться очень мягко обо все, что услышала, однако тон дочери её напрягал. В нем скользила очень явная агрессия и нервозность. — Ты просто ничего не знаешь! Нам столько пришлось пережить! Проклятая Хюррем, она хочет уничтожить Мустафу,— в Дерье раскрылось все то, от чего её старательно оберегала мать. Тяжелый вздох Госпожи дал понять, что именно этого она и боялась. Из всех сестёр Бнйхан-султан была единственной, кто не кинулся в борьбу с Хюррем-султан. Она не видела в этом никакого смысла и просто отошла на второй план, зажив скромной и тихой жизнью, вдали от интриг и сплетен. Однако борьба с Хюррем теперь маячила на горизонте у её дочери и Бейхан этого боялась. — Кто осмелится на такой шаг, как уничтожение Шехзаде? Дерья, послушай меня, пожалуйста. Война с Хюррем – это не то, во что тебе нужно влезать. Кем бы она ни была, она не пойдёт на такой шаг, как уничтожение Мустафы. Это просто немыслимо, никто ей не позволит этого сделать,— дочь хотелось оградить от этого, хоть Госпожа и понимала, что едва ли это возможно. — Вспомни скольких она сгубила. Её цель – это Мустафа. Она погубила всех тех, кто был на его стороне,— это было очень даже логично, но Бейхан видела с каким безумием всё это звучит от дочери, которая фанатично видела супруга на троне. Это очень не нравилось, поэтому обороты дочери нужно было осторожно сбавить. — Ты не должна в это лезть. Твоя обязанность заботиться о детях. У тебя родился сын, у Мустафы есть дочь. Твоя обязанность – это дети,— у султанши была именно такая политика, которую ей заложила еще её мать, а она активно это взращивала в своих дочерях. — Моя обязанность – это сделать все, чтобы Мустафа стал главой этого государства. Как ты не понимаешь, что все, что было мною сделано – это только ради этого,— глаза собеседницы невольно округлялись и Бейхан была готова ударить дочь прямо по лицу, как некогда это сделала, но она каким-то чудом сдержалась. — Чего ради? Зачем это было нужно? Чего тебе не хватало?— женщина этого по сей день не понимала. Изначально мыслила, что это любовь, которая снесла дочери голову, но уже сейчас видела, что далеко не это. — Всю жизнь мы прожили на отшибе страны. Всю жизнь я слышала твои слёзы поздними вечерами в спальне и мольбы о том, чтобы душа отца была в светлом месте. Мы были лишены всего того, что было у детей султана. Все новости, вся жизнь проходила мимо нас. Каждый день был похож на предыдущий. Что мы видели? Дворец с высокой оградой и лес рядом. Учителя, которая не задерживались дольше, чем на положенное время и родственники отца, которые хоронили его за свои деньги. Мы жили, как предатели родины, а не семья сестры султана,— все сказанное было чистой правдой, которая была в жизни этой семьи. Не сказать, что Бейхан устраивало её положение, но против брата она не мыслила идти, хотя бы по той простой причине, что чем дальше она будет, тем для неё же лучше, ведь замуж её, в отличие от Хатидже, не выдали. Возможно, это было преувеличением, но, по крайней мере, это было реальностью. — Даже если и так, то это было мое решение, никто и никуда нас не изгонял. Так было лучше. Вдали от интриг и сплетен,— Бейхан совсем не нравился тон дочери, как и настрой, поэтому она старалась как-то образумить своими доводами собственного ребёнка. — Ты решила за всех, что лучше спрятаться и сидеть где-то за бугром. Ты даже не попыталась бороться за имя отца,— заявление было серьёзным и женщина поежилась, после чего она невольно расправила плечи. Можно ли было вообще вообразить себе эту борьбу за честное имя, когда все шло против Ферхата со всех сторон?— Я сделаю то, чего ты не смогла. Буду жить той жизнью, которой никогда не было. Слова неприятно резали слух и хотелось немедленно заткнуть Дерью, но Бейхан просто не находила выхода из данной ситуации. — Послушай меня хотя бы как человека, который старше тебя и который желает тебе добра, раз, как мать я не имею на тебя влияния. Все, что ты задумала очень опасно. Это как прыжок со скалы в море. Вероятность, что можно выжить – ничтожна мала. Дерья, ты можешь потерять абсолютно всё,— её очень пугало то, что дочь вобьёте в голову, если уже не вбила, эту идею и будет ей следовать,— И Мустафу, и Мехмета, и … даже собственную жизнь. Слова родительницы вызвали лишь лёгкое негодование, которое отразилось на лице, однако спорить или переубеждать свою мать Дерья не стала. Она лишь шумно выдохнула и покосилась на окна. — Посидишь с Мехметом? Мне нужно в баню,— звучало это очень непринуждённо, будто не было того гнетущего диалога, который разъедал материнскую душу. — Конечно,— Госпожа кивнула, слабо улыбаясь, надеясь, что хоть чуть-чуть, но к ней прислушаются.        Многие были уверены, что падишах прислушается к мнению большинства и изберёт новым адмиралом того, кто давно бороздит морские дали. Однако выбор пал на этакую темную лошадку, которую подставил Рустем с подачи Хюррем, в этом не было никаких сомнений. Выбор отца безусловно огорчил Мустафу, как и многих других. Но нашлись и те, кто из этого постарались извлечь выгоду. И этим кем-то была сестра падишаха, которая пожелала видеть нового адмирала, дабы прощупать почву. Пока Махидевран утопала в депрессии, осознавая, что сторонников у её Шехзаде все меньше и меньше, Фатьма-султан умело творила план на будущее. Ей казалось, что Мехмед-ага – это тот человек, который может перейти на сторону Мустафы. В определенное время определённый человек передал новоиспечённому хозяину морей крохотный свёрток, где говорилось о том, что его ждут в назначенном месте. Мужчина никак не ожидал, что его захочет видеть сама Фатьма-султан. Как и всякий обитатель Топкапы он был наслышан о Госпоже веселья и праздников, пару раз видел подол её яркого платья и на этом все. Личной встречи у них никогда не было, да и вряд ли бы она свершилась, если бы не выбор повелителя. На какое-то мгновение Соколлу напрягся, но не от того, что ему нужно встретиться с сестрой султана, а из-за того, что мотив этой встречи был несколько расплывчатый. С одной стороны, он абсолютно точно понимал для чего его хотят видеть. Но, с другой, зная о том, что Фатьма-султан та ещё сердцеедка, мореплаватель замялся, не очень-то желая женского внимания этой особы. Женитьба точно не входила в его планы, а если об их встрече станет известно, то поползут слухи, а из-за них могут начаться серьёзные проблемы. в первую очередь, у самого Соколлу. — Ты же говорила, что у него глаза на лоб вылезли, так почему его нет?— в отведённой для переговоров комнате Фатьма стояла, как невеста перед смотринами. Она целый день провела, находясь в сборах, готовясь к встрече, как к судьбоносному свиданию. Своё любимое желтое платье, которое она обожала носить в юные годы, Госпожа надела с лучшими украшениями и умудрилась сообразить себе прическу. Она овдовела не так давно, но горести не ощущала, более того, в её мыслях было то, что этого Соколлу можно охмурить, а у неё это выходило невероятно легко и просто. — Не знаю, Госпожа, может быть, Хюррем-султан помешала,— Мелек-хатун захлопала своими большими темными глазами, пытаясь сообразить причину. — Я не удивлена,— Госпожа фыркнула, проходясь по комнате, размышляя о том, что это очень даже может быть. Уши и глаза Хюррем повсюду, да и Соколлу, вроде бы как, был из её четы. — Он здесь, Госпожа!— фигура промелькнула и Мелек запищала от радости, будто это к ней идут с чем-то хорошим. — Посмотрим, что из себя представляет этот глава флота,— султанша отозвалась с неподдельным интересом и огнём в глазах, тут же шмыгнув за перегородку, которая по канонам должна была быть. В комнату вошли после приглашения и встали напротив. — Госпожа,— низкий, но весьма бархатистый мужской голос вызвал на лице султанши едва заметную улыбку. Мехмет Соколлу был высокого роста, довольно плечист и угрюм. Его тёмная фигура с почтением склонила голову, вставая в отведённое место. — Здравствуй, Мехмет-паша,— Фатьма отозвалась мгновенно. На её фоне новый адмирал выглядел очень мрачно: облачённый во все чёрное, с низким голосом и взглядом исподлобья он был каким-то чёрным пятном в комнате. — Простите, если заставил ждать,— начал он очень неплохо, осторожно вглядываюсь в решётчатые узоры перегородки,— Мне пришлось постараться, чтобы явиться незамеченным. Но я… — Ты предусмотрителен,— его нагло перебили, делая ненавязчивый комплимент,— Оставь нас, Мелек. Служанка послушно вышла, оставаясь за дверьми. Теперь они были абсолютно одни и адмирал невольно напрягся. Кто знает о чем сейчас заговорит эта женщина? Он не решался смотреть на это желтое платье лишний раз, хоть оно и приковывало внимание, даже если ты не хочешь на него смотреть. — Я позвала тебя, чтобы лично поздравить,— нарушив тишину, султанша выдала свою причину данной встречи, преподнося это легко и просто. — Благодарю Вас,— он вновь склонил голову, как бы выражая своё почтение, но тут же продолжил: — Однако, я полагаю, что Вы хотите не только поздравить,— звучало это спокойно, его тон был ровным от начала и до конца. Но это высказывание было будто пропитано лёгким упреком. Женщина обернулась на эти слова и буквально через минуту она уже поймала на себе взгляд темно-карих глаз, которые совсем не ожидали зрительного контакта. Паша смутился и тут же отвернулся, когда понял, что попался в сети этой своеобразной Госпожи. — Я вижу ты очень смышлён,— Фатьма улыбнулась и улыбка чувствовалась в её словах, один аллах ведает, что было бы, если бы он её ещё и видел,— Хочу узнать тебя лучше. Насколько мне известно, ты на стороне Хюррем. Соколлу напрягался с каждым новым словом. Ему очень хотелось, чтобы встреча скорее подошла к концу. — Я на стороне повелителя, Госпожа,— это было возращение, но Мехмет-паша говорил все так же спокойно, как и прежде,— Однако к Хюррем-султан я отношусь с большим почтением. Так же, как и к остальным Госпожам. Фатьма невольно восприняла слова о Хюррем, как и последующую фразу. Она обернулась и одарила своего собеседника тем самым недовольным взглядом, когда женщина ревнует мужчину. Выдержать это на себе Мехмет не смог и вновь перевёл взгляд на то, что перед ним. — Для умного человека есть запасная дорога, куда можно свернуть,— намёк был брошен и женщина стояла в ожидании, сверкая в своём наряде, как начищенный золотой чайник в солнечный день. — Зачем сворачивать с пути тому, кто лишь выполняет свои обязанности?— понять этот намёк было совсем не трудно, поэтому ответили сестре государя так, как она того заслуживала. — Ты настроен очень решительно,— это невозможно было не отметить, но при этом его решительность балансировала с уравновешенностью и спокойствием,— Мой совет – не торопись. Тебе придётся подчиняться чьим-то приказам. Но если условия изменятся, то необходимость подчинятся исчезнет. На мгновение образовалась пауза, которая Фатьме показалась, как время на размышление. Она была уверена, что если не сами условия этакой сделки, то она сама будет тем, что заставит перейти Соколлу на сторону Мустафы. — Я непременно … приму к сведению Ваш совет,— ответ был сдержанным и спокойным, хоть собеседник немного замялся в начале,— С Вашего позволения. Отклонившись, высокая фигура исчезла, будучи сопровождаемой тишиной. Фатьма не могла понять: примет ли он этот совет и перейдёт на сторону племянника, либо этот разговор никак не повлиял на мировоззрение адмирала. И это её злило, ведь не могло быть так, чтобы проигнорировали и её, и условия.        Соколлу Мехмет-паша очень напоминал одного из зятьёв повелителя. Он выбрал тактику Мерджана: мало говорил, много делал и был сам себе на уме. Однако было и отличие – Мерджан и правда ни под чем и ни под кем не прогибался, а Соколлу всё-таки был на стороне Хюррем. — У Михримах сегодня ужин,— гости из дворца уже уезжали, что не могло не радовать, как бы то ни звучало. Джихангир был бы и рад остаться, но не мог пропустить вечер у другой сестры,— Она немного расстроилась, что Джихан не будет. — По понятным причинам,— зять падишаха слабо кивнул, на лице эмоций не было, но он был рад, что жена останется дома. Одну он бы её никуда не пустил, а в таком состоянии подавно. Поэтому то, что супруга осталась дома и даже не заикнулась о том, чтобы куда-то поехать – это было очень даже хорошо. Разногласия им были совсем ни к чему, особенно сейчас. Тема для разногласий в семье всегда найдется, а эти разногласия преимущественно из одного источника. Этот источник – представления каждого о правильном порядке вещей. Взрослея, люди формируют так называемые картины мира, мыслительные конструкции, которые включают в себя все представления о том, что такое я, что такое другие, что такое мир. Каждый человек – носитель не только представлений о том, что такое Я и что такое Мир вокруг меня, но и определенных убеждений и предписаний о том, как дóлжно себя вести самому и как другие должны себя вести. Все эти идеи и представления складываются в так называемый «профиль» человека – индивидуальную систему ценностей, представлений о себе, мире и том, как нужно жить. В профиль входит все: от вопросов экзистенциального содержания (зачем мы живем в этом мире?), до вопросов самого частного характера (кто должен отвечать за порядок в доме?). Этот профиль и есть индивидуальность. К счастью или сожалению, но индивидуальность одного супруга очень часто сталкивается с индивидуальностью другого. И не всегда удаётся мирно урегулировать ситуацию, которая очень часто сходит до конфликта. К великому счастью, но на данный момент всё было тихо, дочь падишаха, которая знатно выбилась из сил из-за последних событий, была тише воды и ниже травы, посвящая себя семье. Гости разошлись, дети вскоре отправились к себе и дворец вернулся в былое состояние, когда нет никого лишнего и все заняты своим делом. — Мои замечательные дети,— двойня расположилась на родительской кровати и от них не отлипали, целуя поочерёдно каждого в щеки,— Мои Солнце и Луна. Мой воздух. Мои самые дорогие сокровища. Младенцам нравилось то, сколько они получали внимания от матери, поэтому довольными глазами оглядывали очертания той, кто носил их у себя под сердцем. Глаза у них были все ещё темно-синие, как и полагается новорождённым, но глаза Хошьяр становились темнее и можно было смело полагать, что она будет темноглазой, а вот глаза Яхьи явно будут светлее, чем у сестры. Но на данный момент эту двоицу такие нюансы никак не волновали и они лишь хватались за тёмные пряди волос или женские пальцы, отзываясь на слова довольными визгами. Им уделялось намного меньше времени, чем старшим детям в данном возрасте. Мурад изначально был окружён любовью и заботой матери, да и отца. Мелике досталось всё внимание папы, а вот близнецы были вынуждены находиться чаще на руках у нянек, слуг и кормилицы, чем у родителей. Поэтому Джихан всеми силами пыталась восполнить им своё присутствие рядом. Дети остались с ней на весь вечер, а потом и на ночь, что было довольно ново, до сих пор дети не оставались около матери в ночь. Поэтому стоило в спальню вернуться главе сие семьи, как его ждали непредвиденные нововведения. Детей Мерджан любил: и тех, что появились, и тех, что уже были. Это были его дети, целиком и полностью, ради которых он мог не просто отдать жизнь, а отдать решительно всё, лишь бы тех не коснулось горе или несчастье. Поэтому как-то противиться тому, что дети остались на ночь в спальне он не мог, хоть и понимал, что ему достанется чуть меньше места, чем обычно. Сон к нему не шел, хоть день и выдался весьма насыщенным, но отсутствие сна не было трагедией. Ему, как и всякий раз, было приятно находиться рядом с женой, слушать её дыхание и ощущать тепло её тела. В какой-то момент, он осторожно убрал её длинные волосы в сторону, открывая шею и мягко касаясь губами. В этот момент он даже немного жалел, что погасил лишние свечи и не мог смотреть на жену, а может лишь угадывать изгибы, ловя в слабых отсветах теплого света очертание плеча и шеи. Иногда его зрение переходило и на детей, которые спали настолько спокойно, что можно было только завидовать. За всю ночь они ни разу не пикнули, их очень тихо принесла и унесла служанка, по просьбе Мерджана вернув их обратно. Он уснул ближе к утру, но в какой-то момент проснулся, хотя сам не понял от чего, словно его кто-то разбудил прикосновением. Однако Джихан еще спала. Он чуть приподнялся, и его взгляд скользнул к Хошьяр, которая лежала с открытыми глазами, и спать дальше явно не собиралась. Понять, что это именно дочь, было не трудно. Во-первых её пеленки были фиолетовые или розовые, да и глаза темнее. Мерджан наклонился к жене, мягко целуя её в шею, а затем осторожно выбрался из постели, стараясь не разбудить ни Джихан, ни сына. Дочь он аккуратно взял на руки и вышел из комнаты просто для того, чтобы не разбудить остальных, если ребенок начнет активнее давать о себе знать. Девочка принялась разглядывать мужчину, делая это так осознанно, будто она не грудной ребёнок, а взрослый человек, который изучает нового знакомого. Ближе к утру дети не проснулись, поэтому не поели, однако сейчас Хошьяр от питания едва ли откажется, поэтому Мерджан вместе с ней на руках направился к кормилице, по дороге разговаривая с ребёнком, уверяя, что ей пора поесть, но после они вернутся обратно вместе, и что маме и брату лучше ещё поспать. Он мог понянчиться с Хошьяр, но несколько опасался того, что с двумя младенцами не справится, поскольку они могут разбудить Джихан, а ему этого совсем не хотелось.        Ужин, который устроила Михримах обернулся очередным скандалом, которого стоило ожидать. Изначально, та задумка, которую себе вбила в голову султанша, была неплохой. Она с большим энтузиазмом принялась обустраивать комнату, меняя интерьер: подушки, свечи, покрывала, скатерти. Ей хотелось, чтобы всё прошло идеально, чтобы её дворец стал этакой гаванью перемирия для буйных братьев, которые словно ураганы сносят всё на своём пути. И все шло очень неплохо, хоть иногда и не сочетались какие-то вещи. — Госпожа,— Рустем появился внезапно и из-за него на мгновение застыла вся работа. — Рустем?— султанша выгнула бровь в вопросе, явно не ожидая, что муж явится столь рано, почти что сразу после обеда. Обычно он возвращался намного позднее, почти под вечер. — Ты решила устроить ужин, но мне об этом даже не сообщила,— он не глядел ни на что, кроме как на лицо жены. — Да, все верно,— Михримах будто бы поймали за руку на месте какого-то преступления и глаза её забегали, однако ничего криминального тут не было,— Хочу устроить небольшой прием, чтобы помирить братьев. — Мне это известно. И не от тебя. Понимаю, что на этом празднике жизни мне нет места, ведь я не твоя семья, но поставить в известность меня всё-таки стоило,— Рустем произнес это с львиной долей досады и разочарования, после чего исчез, оставляя свою супругу в дурном настроении. Он все испортил этими своими словами, которые вышли из него так легко, но словно горящие угли ошпарили Госпожу Луны и Солнца и из-за этого она злилась, ведь ей неприятно. Рустем скрылся у себя и вскоре в его дверь постучали. Это была совсем не Михримах-султан, а его верный слуга, который подобно тени встал в самый тёмный угол комнаты. — Махмуд-ага, я тебя слушаю,— не отрываясь от своих дел, визирь продолжил разбирать бумаги, не обращая на вошедшего никакого внимания. — Паша Хазретлери,— мужчина учтиво склонил голову и лишь после этого продолжил: — Сегодня днём я видел ту самую служанку, которая не позволила зайти во дворец. Я хорошо её запомнил, поэтому с уверенностью могу сказать, что она иногда появляется на базаре,— слова вышли сухо, но он никогда не был эмоциональным. Эту встречу он даже запомнил во всех деталях. Невысокая девушка с шоколадно-темными кудрями и чёрными глазами шагала в сопровождении охраны. — Этери-хатун, давай не долго? Асие не справится без тебя с тремя детьми,— один из мужчин подал голос, когда девушка уже поднялась по ступеням и должна была войти внутрь. — Хорошо, я быстро,— она кивнула и вскоре исчезла. Однако ждать её пришлось и правда не долго. Махмуд узнал её имя и запоминал, как она двигается, как смотрит и как себя ведёт. Этери попала в гарем не случайно. Она была грузинкой по происхождению, но её семья не могла содержать ни её, ни сестёр. Все три девочки попали в гарем в разном возрасте: старшая из них – Софико было уже пятнадцать, Этери тринадцать, а Циро – не больше одиннадцати. Внешние данные этих троих помогли им, ибо девушки были не очень высокие, с длинными мягкими волосами и приятными чертами лица. Софико приняла ислам и стала Диларой. Долгое время она прислуживала Махидевран, когда та приезжала в столицу и нуждалась в служанках в Топкапы. Именно благодаря этому она смогла выйти замуж, ведь султанша очень часто появлялась около сына, а тот мог быть в компании чиновников. Один из них обратил внимание на спокойную и внимательную служанку, после чего попросил руки и вскоре увёз на другой конец страны. Этери посчастливилось стать няней для родившегося внука падишаха. А Циро долгое время жила в гареме, а когда Афифе-хатун прознала про то, что девушка помогает дворцовым лекаршам и имеет интерес к обучению, то отправила её учиться и не прогадала. Циро оказалась прекрасной ученицей и толковой акушеркой, которая собственными руками помогла появиться на свет близнецам у Джихан-султан. На свою судьбу никто из сестёр не жаловался, Этери всё нравилось и её все устраивало. Были свои сложности, но без этого никуда. Она была намного младше Ханны и не была столь близка к Госпоже, которой служила, как её коллега, но Этери была по-своему дорога и нужна этой семье. Бледно-голубое платье служанки довольно долго не выходило из памяти Зала Махмуда, он пытался понять: где и когда он мог её видеть, кроме того дня, когда эта самая девица перегородила ему дорогу? И он всё никак не мог вспомнить, пока до него не дошло, что Этери он встретил незадолго, как начал служить Рустему-паше. Она тогда ходила без охраны и чуть не лишилась жизни. Страсть к прекрасному и дорогому у Джихан прогрессировала, поэтому как-то она отправила служанку к ювелиру, чтобы тот отдал ряд колец без которых султанша больше и дня не проживёт. Тогда весь дворец изводила Мелике-султан, а её матушка утопала в послеродовой хандре, поэтому за кольцами срочно отправились, дабы не испортить настроение.       Зал Махмуд до мелочей запомнил Этери в последнюю встречу, поэтому не было никаких сомнений, что именно её он, можно сказать, спас временем ранее. Ничего не предвещало беды, девушка забрала украшения и направилась дальше, но вместо того, чтобы вернуться к старшему слуге и вернуться во дворец, девушка направилась ещё в пару мест и решила, что догонит своих, сможет их перехватить у лавки со сладостями. Её план был хорош и она неоднократно так делала, но всё это до поры и времени. Шагая очень уверенно, служанка дочери повелителя прижимала к себе свёрток: небольшая шкатулка с украшениями и нитки для вышивания. Она обожала вышивать, да и шить у неё выходило неплохо, но до создания одежды руки так и не доходили, а вот вышивкой ей разрешали заниматься. И это её маленькое хобби очень поощрялось Госпожой, которая неоднократно просила что-то где-то расшить. Этери жила, как у бога за пазухой, будучи на хорошем счету у хозяйки дома. Её работа была непыльной, а жалование вполне себе хорошим, более того, к ней было и вполне себе доброе отношение, дети очень любили её, а хозяева никогда дурного слова не говорили. Поэтому, не желая как-то огорчить Госпожу, девушка спешила обратно, срезая свой путь через самую пустую часть рынка. Именно тут её и поджидали неприятности. Это было так ожидаемо – наткнуться на шайку местных бандитов, которым только и надо, что припугнуть и прикарманить. Но Этери-хатун молодая и красивая девушка, весьма недурно одетая, поэтому её ждала бы расправа посерьёзнее. Прижав к себе самое дорогое, что было, девушка бросилась бежать, но далеко не умчалась, поскольку её настигли в два счета. Наверное, её конец был бы очень печальным, если бы не таинственный незнакомец, который неизвестно откуда появился. Он следил за девушкой с самого начала, как только она появилась в поле его зрения, интуиция говорила о том, что она непременно влипнет во что-то дурное – так оно и вышло. Если бы не Зал Махмуд, то девушка была бы лишена не только того, что забрала на рынке, но и чести, и жизни. Она отделалась лёгким испугом, её даже не успели пальцем тронуть. Неизвестный силач мигом справился с тремя негодяями, которые тут же скрылись, как только оклемались. Он так и не показал своего лица, а она, будучи перепуганной до немоты, умчалась прочь, сверкая пятками. Но Зал навсегда запомнил эти испуганные темно-карие глаза, которые увидел спустя долгое время. Он бы ни за что и ни как не спутал их. — Ты её знаешь?— Рустем очень удивился, когда услышал о том, что его подчиненный знает служанку его заклятых врагов. Было вообще удивительно, что этот человек знает кого-то из женщин. — Видел несколько раз,— мужчина лишь опустил глаза, вновь прокручивая в памяти последнюю встречу около дворца на ипподроме.        Дворец, в котором жила Михримах-султан, был одним из самых новых дворцов в столице. Она переехала в него сразу после свадьбы, где жила по сей момент, наслаждаясь семейной жизнью, если можно так сказать. Долмабахче* был построен по специальному заказу самого падишаха. Когда его Валиде стало плохо и здоровье пошатнулось, Сулейман бросил всё, решив преподнести подарок матери. Не столько для того, чтобы обрадовать родительницу, сколько для её же блага и здоровья. Госпожа частенько упоминала о том, что Топкапы шумный и очень большой дворец, полный народу и забот. Об этом женщина говорила в самом начале, как только переехала, сетуя на то, что её прошлое местопребывания было спокойнее и тем лучше. Позднее подобные фразы проскальзывали в её разговорах с Дайе-хатун, а когда султанше стало плохо, когда её здоровье серьезно пошатнулось, то её сын бросился возводить для матери дворец в столице, чтобы у той была своя резиденция, куда она могла бы уехать отдохнуть. Дворец возвели в кратчайшие сроки и он получил название Долмабахче – насыпной сад. Территория вокруг была зелёной, воздух чистый, а по указу падишаха вокруг дворца должны были разбить сад, который Валиде-султан не успела застать. Она скончался, так и не увидев подарка от сына, а возведённое сооружение было раной на сердце государя. Он строил этот дворец для своей матери, хотел сделать там сад, как в Манисе, комнаты, как в Крыме, чтобы его Валиде была довольна и чувствовала себя свободно и спокойно. Архитектурное сооружение стояло без надобности, работа там остановилась, как только пришло известие о том, что Айше Хафса-султан скончалась. Ни сада, ни комнат этот дворец не увидел, он стоял очень долго пустым, тусклым и каким-то чужим. Работу возобновить предложил сам Ибрагим, аргументируя это тем, что такие вещи не должны пустовать и стоять незаконченными, с момента смерти Валиде прошло достаточно времени, поэтому смело можно было возобновлять работу. И падишах согласился с тем, что дворец нужно достроить, припоминая, что у него подрастают две дочери, а это значит, что дворец отойдёт одной из них. Когда в столицу явилась одна из сестёр султана, то Долмабахче должен был стать её пристанищем. Однако хитроумная Госпожа обошла это место, переселившись во дворец сестры. Но свято место пусто не бывает, резиденция отошла Михримах-султан, которая выйдя замуж, заселилась во дворец вместе с мужем. Обстановка ей не очень нравилась, крымский стиль ею любим не был. И хоть бабушка нарекла её именем, вкус от Валиде Хафсы к Михримах не перешёл, поэтому султанша все изменила под себя, наслаждаясь самим процессом, а не результатом. Дворец имел огромные двери, которые выделялись на фоне всей конструкции, этакие врата в мир спокойствия и умиротворения, которые расположились в четыре этажа. Если смотреть на дворец со входа, то может показаться, что этажа всего три, а четвёртый – это видимость, из-за настроенных куполов-скал. Но если зайти со стороны сада, то лицезреть можно все четыре этажа, последний из которых спрятался именно за теми самыми куполами. Дворец был специфичен в своём стиле, имел большие окна лишь на первом и втором этаже, которые были заключены в арки и создавали впечатление одного большого окна. Окна на остальных двух этажах были гораздо меньше и имели прямоугольную форму, чем заметно отличались. Снаружи дворец был совсем неуютным, серым и скучным. Внутри же хозяйка дома старалась сделать из него что-то стоящее и уютное. Михримах старалась и у неё это получалось, однако, залитый солнцем днём, дворец становился темным изнутри из-за того, что световой день заканчивался и на смену приходила вечерняя тьма. И эти нюансы Михримах-султан обыгрывала, как могла.        Шторы и занавесы могли помочь в том, чтобы спасти комнату от света или компенсировать его недостаток, но они вряд ли спасут ситуацию, если вот-вот разорится конфликт. Ужин с братьями должен был пройти легко и весело, потому что когда явились Джихангир и Баязид, атмосфера была приятной. Мустафа всячески поддерживал рвение сестры и поощрял её желание собрать родственников. И всё было очень неплохо, хоть к положенному времени не явился Селим. Его всё-таки ждали, но он опоздал, как бы показывая своё пренебрежение к установленным рамкам. И опоздание ему простили, только вот следующий его поступок уж слишком резал глаза. Селим не только опоздал, но и привёл с собой свою фаворитку. Госпожа Луны и Солнца намеренно подчеркнула, чтобы её братья приехали без своих избранниц, дабы не случилось чего дурного, как это может быть: не поделят что-то наложницы, а разругаютсяя их мужчины. Однако Селим наплевал на просьбу сестры и явился с Нурбану. Это не могло не задеть хозяйку дома, как и не могло остаться незамеченным для остальных. Атмосфера была подпорчена и это очень ощущалось. — Возлюбленный брат,— Баязид оглядел родственника, а после перевёл взгляд на его фаворитку, которая учтиво склонила голову,— Ты не один приехал. Все переглянулись между собой, понимая, что эта фраза брошена не просто так. — Шехзаде, если мое присутствие Вас беспокоит, я прошу меня простить,— Нурбану-хатун поспешила как бы оправдаться за своё нахождение в этом месте, однако она прекрасно знала, что никуда не денется, останется тут, либо Долмабахче покинет не только Нурбану, но и сам Шехзаде. — Все хорошо,— голос подал самый старший из наследников, стараясь смягчить обстановку, которая накалялись,— Добро пожаловать. Мустафа протянул руки к брату, желая обнять Селима, как он делал во время приветствия с каждым из своих родственников. — Здравствуй,— губы рыжеволосого Шехзаде расплылись в едва заметной улыбке и он ответно обнял старшего брата, делая это весьма демонстративно. Михримах на это смотрела не очень радостно, Селим вел себя не совсем подобающе, особенно её раздражала наложница брата. — Гюльбахар,— свою служанку Госпожа окликнула, бросая строгий взгляд на Нурбану,— У нас будет ещё один гость. Девушка кивнула, понимая, что на стол нужно принести ещё приборы, раз уж будет ещё один гость. Совсем незваный и нежеланный.       Всё было замечательно, даже присутствие Нурбану не портило семейное сборище. С ней весьма любезно общался Мустафа, стараясь не обделять наложницу брата вниманием, Джихангир её не очень жаловал, но был учтив и тактичен. А вот Баязиду эта девушка не нравилась. Было в ней что-то, что отталкивало Шехзаде. Впрочем, Нурбану не была красавицей, да, она имела необычную внешность, но наружность этой девушки была на любителя. И такой, кажется, нашёлся, раз Селим души не чаял и глаз не отводил от своей фаворитки. Однако причиной конфликта стало совсем не это. Предаваясь воспоминаниям, Селим и Баязид нашли на чем заострить своё внимание. Веселье и смех мигом покинули Долмабахче тут же, стоило братьям бросить друг на друга первые недобрые взгляды. Напряжение между ними было и до того, как все кинулись вспоминать детство, но особенно остро и явно это видели, когда безобидное воспоминание из далёкого прошлого всплыло и стало яблоком раздора на столе у гостей. Михримах похвалилась своей новой шкатулкой, которую ей подарили, братья, как и всегда принялись её разглядывать, ощупывать и очень хотели заглянуть внутрь. — Прекратите, вы ведь её сломаете,— султанша изменилась в лице и вспомнила свою детскую потерю. Молодые люди тихонько засмеялись и это вызвало лёгкую улыбку на лице Михримах. — А что было, Госпожа?— Нурбану задала свой вопрос очень осторожно. На удивление, но султанша отреагировала улыбкой. — Когда братья хотят что-то узнать, то их уже не остановить,— все мужчины за этим столом разом засмеялись, соглашаясь с тем, что сказала хозяйка дворца,— Баязид все разбирал на части. — Я не виноват,— Шехзаде попытался оправдаться, качая головой,— Селим сказал, что внутри той шкатулки джины. Я поверил. Все переглянулись и вновь улыбнулись. Все, кроме Селима. Он сидел с очень колючим взглядом и отрешённым видом. — Значит, привычка во всем меня обвинять – появилась ещё в детстве,— слова прозвучали, как серьёзное заявление, что мигом изменило атмосферу за столом. Михримах и Мустафа всеми силами старались выровнять ситуацию, которая медленно, но верно шла к провалу. Безобидное рассуждение сестры, о том, что было бы замечательно навестить каждого из братьев в их санджаках, закончилось не просто ссорой, а стало причиной масштабной драки. И Селим, и Баязид старались уколоть друг друга побольнее, подобрать такие слова, чтобы свело живот, чтобы высказывания так ударили, чтоб искры из глаз посыпались. И когда словами был достигнут апогей, то в ход шли кулаки.       Разногласия между двумя отпрысками Сулеймана были всегда, с самого раннего детства. Но ни один из братьев не стремился разрешить конфликт, который с годами становился серьезнее. Родные братья могут стали злейшими врагами, ибо между ними есть конкуренция, зачатая с ранних лет взаимодействия братьев. Сыновья султана Сулеймана не смогли совладать с жаждой власти, Селим и Баязид забыли про братские узы и начали воевать друг с другом. Результат у этого может быть самый плачевный. И именно этого очень опасалась Хюррем-султан. — До чего же вы дошли? Какой позор... Я знала, что вы всегда плохо ладили, но это,— Михримах отказывалась верить в то, что её братья учинили такой скандал на ровном месте,— Баязид, как ты мог? Как ты мог?! — Я не хотел, чтобы так получилось. Мы все испортили,— Шехзаде осознавал, что поступил неправильно, однако свою вину он желал бы разделить с братом,— Но вы же сами видели. Селим первым напал на меня. — Чтобы не происходило, нужно уметь держать себя в руках. Всё, что было в этих стенах, останется здесь,— голос старшего из Шехзаде звучал весьма жестко, отрезая все пререкания. Селим исчез со своей фавориткой в Топкапы, оставляя после себя не только разбитую посуду и сломанный стол, но и неприятный осадок,— Мы никому не скажем о том, что здесь произошло. Если повелитель узнает, вам несдобровать. Мустафу поддержали остальные, кивая в знак согласия. Паршивее всего было Михримах, которая желала помирить братьев, но их отношения обострилась ещё больше. И это царапало Госпожу изнутри. — Я понимаю, но Селим наверняка побежит к повелителю, чтобы нажаловаться,— Баязид в этом не сомневался, поскольку был уверен, что брат именно так и поступит. — Но мы все свидетели,— Джихангир обвёл взглядом своих родственников, которые сидели мрачнее тучи. — Рустем был прав, мне не нужно было пытаться помирить их,— султанша разочарованно покачала головой, поднимая глаза на Мустафу, который невольно согласился с мнением визиря, ибо прекрасно понимал, что подобные попытки воцарить мир до добра не доведут. — Давайте подумаем, как вести себя дальше,— это было логичное решение, по крайней мере Мустафа старался думать именно об этом. Им нужно было найти выход из этой непростой ситуации,— Надеюсь, что Селим никому и ничего не скажет. Тогда все это останется между нами. В этом были сомнения, но при этом в этом была доля логики. Если Селим нажалуется, то ему тоже прилетит, причём не меньше, чем Баязиду. Он подставит, в первую очередь, себя.        Старший Шехзаде Хюррем-султан, унаследовал от своей матери не только яркую внешность, поскольку был единственным рыжеволосым среди всех детей от славянкам, но и выдающиеся черты характера. Он хитер и амбициозен, привык получать желаемое и никогда не идет на уступки. Он походил на свою мать, как никто другой и именно этим ценился отцом, даже не подозревая об этом. Селим был уверен, что братья ему завидуют: Мустафа потому что тот занял Манису; Баязид из-за того, что всегда хотел превзойти Селима; Джихангир по той причине, что его старший брат здоров и имеет санджак, а он вынужден сидеть около матери. Зависть – вот что разъедало родственников, не давало им покоя и заставляло идти на Селима войной. Молодой человек не видел того, что Мустафа, да и Джихангир не защищают конкретно Баязида, они просто стараются разнять братьев и отчитать их за недостойное поведение, но каждый тянул одеяло на себя, в очередной раз показывая свой эгоизм и наплевательское отношение к семье. Если Баязид как-то пытался раскаяться перед родством, признать свою вспыльчивость, то Селиму не позволяла гордость. Он заперся у себя и всё оставшееся время провёл с Нурбану, сетуя на то, что произошло. Наложница Шехзаде была шокирована всем увиденным и всячески пыталась успокоить Селима, то и дело подливая ему вина. В Топкапы она старательно ограждала его от этой привычки, но прямо сейчас не видела много выхода, поэтому не желая злить своего ненаглядного, наливала до краев, лишь бы Селим успокоился и не натворил чего-то более серьёзного. Она боялась, что он может вспылить и учинить что-то более громкое, а уж тем более в таком состоянии.       Глупо было предполагать, что конфликт двух неугомонных Шехзаде останется в стороне. Стоило Селиму явиться во дворце, как повелитель уже обо всем знал. — Судя по тому, что я слышал от рабынь, вечер начался хорошо,— Лакман-ага отчитывался перед падишахом, вспоминая всё то, что ему озвучили временем ранее,— Они смеялись и разговаривали. Все были очень довольны. — А что случилось потом?— вопрос от повелителя прозвучал весьма серьезно, как-то жестко и, нужно признать, что очень устало. И Лакман замялся, не зная, как сообщить о том, что узнал, причём не просто от рабыни, а от девушки, которая служила у Михримах-султан и лично видела всё. Именно ей посчастливилось привести в Долмабахче скатерти и подушки из Топкапы, и именно она смогла остаться на празднике. И именно её, как ветром смыло вместе с Селимом и Нурбану, по просьбе Михримах, дабы та отчиталась о том, как вёл себя брат, когда вернулся. Во всех красках она поведала хранителю покоев о том, что стряслось и тот помчался к государю. Вечер был поздний и султан не спал, со сном у него вообще были очень натянутый отношения. Новости его огорчили и спать теперь не хотелось подавно. А вот Хюррем-султан видела десятый сон, из-за чего и пропустила все самое важное. Если бы она не уснула, то не позволила бы, чтобы такие дурные вести дошли до повелителя, а ещё она непременно бы приняла Нурбану, которая со всех ног помчалась к Госпоже, как только Селим уснул. — Сообщи Хюррем-султан, мне надо с ней поговорить,— у покоев стояла Фахрие, которая бросила на наложницу Шехзаде пренебрежительный взгляд. — Можешь сказать мне,— со своего места калфа не сдвинулась, прекрасно понимая, что разговор с этой особой может подождать. — Тебе нельзя,— Нурбану смахнула чёрные пряди назад, выпрямляя спину,— Это очень личный разговор. — Придётся подождать до утра,— Фахрие едва ухмыльнулась, выдавая слова саркастичным тоном,— Потому что наша Госпожа уже давно уснула. Нурбану-хатун бросила на служанку недовольный взгляд, после чего резко развернулась и умчалась. Фахрие проводила её насмешливым взглядом, даже не подозревая, что разговор мог быть и правда очень личным и серьёзным.        Свою невестку Хюррем не то чтобы не очень жаловала, но относилась к ней не совсем уж доброжелательно, хотя изначально женщина питала к девушке некую симпатию. Нурбану напомнила ей юную и наивную Александру, которая мечтала спастись от османского плена и вернуться домой. Однако у Нурбану была оговорка, что за неё хорошо заплатят, её выкупят, только пусть Хасеки-султан позволит ей уехать. У Александры не было ни богатой семьи, ни знатного рода – вообще никого, кто мог бы хоть какую-то копейку за неё дать. Дерзкая и высокомерная венецианка оказалась смелой и, нужно отметить, честолюбивой. Девушка в два счета смогла завоевать внимание Шехзаде, который был буквально опьянен её красотой и острым умом. Наложница ловко вила из молодого человека верёвки, получая все, что пожелает. И это очень не нравилось не только девушкам из гарема Селима, но и его сестре. — Явился с ней, будто она его законная супруга,— Госпожа двух небесных светил недовольно фыркнула, устало потирая лоб,— Я уверена, что это она его настраивает против семьи. Приворожила. Слова заставили засмеяться, что Джихан не удержалась и рассмеялась вслух, не сумев сдержать себя. — Когда-то вся семья так говорила про твою мать,— причём слово в слово выходило то от матери падишаха, то от сестёр, то от Махидевран. Все поголовно считали, что Хюррем – ведьма, которая приворожила и заколдовала государя,— Все считали её ведьмой, да и по сей день считают. Но ты в это не веришь и можешь даже оспорить. Михримах покрылась красными пятнами, еле сдерживая себя, чтобы не наброситься на сестру за такие слова. Её содержало только то, что она совсем не хочет быть, как братья, которые не умеют держать себя в руках. — Ты сравнила мою мать с этой …рабыней?— султанша едва сдерживалась, дабы не вставить чего-то колкого. — А разве твоя мать не была рабыней?— от Джихан все слова исходили так спокойно и умиротворенно, что Михримах это ещё больше раздражало,— Не переоценивай её. Она была, как и все, свободу получила благодаря своей хитрости. Да и Нурбану – это ведь её работа, она отправила её в санджак. Настоящая Госпожа - это ты или я, но не они. Это заявление вызвало такое изумление, что лицо Госпожи Луны и Солнца исказила недоуменная гримаса, полная разочарования и кучи вопросов, что она пропустила последние слова мимо ушей. — Что ты сказала?— она отказывалась верить в то, что услышала, но при этом понимала, что у Джихан нет какого-то стимула насолить Михримах. — Разве для тебя это новость?— насколько Джихан-султан припоминала, то Хюррем просвещала свою дочь во многие планы, а тут, как выяснилось, позабыла поставить её в известность,— Тогда я ещё управляла гаремом, нужно было отправить девушек в санджаки наследников. Вместо Нурбану, тогда она была ещё Сессилией, должна была поехать другая девушка, но Хюррем-султан удалось провернуть своё хитрое дело и Нурбану оказалась в гареме Селима. Михримах-султан не верила в то, что слышала. Ей казалось, что Нурбану – это то, что ведёт её же брата ко дну, а теперь выясняется, что эта самая венецианская выскочка рядом с братом не просто так, что её некогда лично отобрала матушка и явно дала наказы на будущее. В голове Госпожи это никак не укладывалось и она лишь обречено вздохнула. — Думаю, что довольно о ней говорить, пойдём в сад, Яхья и Хошьяр должны уже проснуться,— сестру осторожно взяли за руку, кивая в сторону окон, откуда можно было наблюдать, как вокруг колыбелей столпились старшие дети. Михримах не хотелось огорчать, тем более, что к сестре она явилась за поддержкой. Рассказав про вечер, Госпоже стало легче, но она всё ещё чувствовала себя виноватой за то, что произошло. И хотя Джихан несколько раз повторила, что вины Михримах в данном случае нет и то, что братья в любом случае подрались бы, отпустить ситуацию не получалось. В этом вся суть этих двоих, которые могли вымахать в росте и силе, но точно не в уме, как бы глупо и грубо то ни звучало. В этом была вся соль взаимоотношений Селима и Баязида. — Надолго все покинули свои санджаки?— дети и правда проснулись, поэтому их взяли на руки и крайне осторожно пошли по той стороне сада, где была тень. — Нет, не думаю. Если повелитель ни о чем не узнает, то вскоре все должны вернуться,— Михримах осторожно несла племянницу, умиляясь аккуратному и крохотному личику,— Но мне бы не хотелось этого. — Почему?— от луноликой Госпожи эти слова звучали несколько угрюмо, что не могло не привлечь внимание. — Все разъедутся и я снова останусь одна. А так хоть какие-то гости были в моем дворце,— русоволосая Госпожа обречённо вздохнула, понимая, что её жизнь вновь станет однотонной и серой. — А семья?— вопрос задали очень осторожно, потому что Михримах не особо-то считала мужа своей семьей. Между ними были очень серьёзные разногласия, которые рано или поздно вылезли, поскольку луноликая Госпож далеко не из тех, кто покорно смирится с тем, что ей не по душе. — Ты ведь все знаешь,— она мысленно отмахнулась от этой темы, осторожно прижимая маленькое тельце к себе. Будь у неё другой муж, которого она любила бы, то однозначно точно носила бы сейчас по своему саду своего ребёнка. — Тогда разведись. И заживи своей жизнью, где будет место счастью и твоим горящим глазами,— Джихан слабо улыбнулась сестре, шагая рядом. И об этом Михримах думала, но все никак не решалась на столь серьёзный шаг.        Утро в Топкапы было не таким уж спокойным, как во дворце на ипподроме. Некая невидимая мгла затянула весь дворец, заставляя то ёжится от холода, то потеть от жары, которая осязала на кожу. Липкий слой чего-то жгучего, чего-то очень неприятного покрывало и одежду, и кожу, заползало в нос и попадало в глаза, как яд, который разъедает все на своём пути. Этот яд терзал душу Мустафы, который не мог найти себе место, все никак не успокаивался. — Что тебя беспокоит, Мустафа?— Махидевран-султан была очень озадачена поведением сына. Он совсем не поел, молчаливо встретил её, а теперь и вовсе стоял у открытого окна. — Если ты из-за назначения Соколлу, то переживать не о чем,— отозвалась Фатьма-султан, которая очень поддерживала своего племянника и довольно часто бывала у его матери. — Соколлу меня совсем не волнует, мне нет дела до него,— слова получилось резкими, сам Мустафа этого никак не ожидал,— Меня волнует вчерашняя ссора. Эту вражду уже нельзя остановить. Махидевран мысленно усмехнулась, опуская глаза. Как же это было в стиле её сына, который пёкся об отпрысках Хюррем. Она не поощряла их дружбу, но вслух этого не говорила, принимая выбор своего сына. Да и негоже расшатывать семейные узы династии. — Вражда между ними, тебя это совсем не касается,— такое положение дел Фатьме нравилось. Дети Хюррем показывали себя с не самой лучшей стороны, да и сама Госпожа была занята тем, чтобы помирить детей. Неудачные попытки разжигали огонь ненависти все больше и больше, сыновья смотрели на мать не самым дружелюбным взглядом. А то, что Селим и Баязид устроили на ужине, а об этом узнал сам повелитель – это и вовсе неслыханная удача, ведь до этого Хасеки старалась сделать всё, чтобы слухи не поползли выше. — Ошибаетесь,— Мустафа мысленно усмехнулся и усмешка его была очень горькой,— Если прольётся первая кровь… всему конец. Это затронет нас всех. Мустафа был в этом уверен. Вражда, которую вели его младшие братья была опасна для него самого. Если их разногласия примут более радикальный характер, то может начаться междоусобная война, а хуже этого нет ничего на свете. Ужас и страх отразились на лице Махидевран-султан, которая подобного боялась, как огня.        Междоусобные войны – это войны внутри страны, которые складываются между городами или отдельными группами граждан. И в данном случае, междоусобица – это именно то, к чему ведут отношения Селима и Баязида. Ужасный вечер, пьяная ночь, нервное состояние – это все привело Шехзаде к самому настоящему кошмару. В сны, как отец, он не верил, но этим утром подорвался, как ошпаренный от невероятно реалистичного сна. Ему так хотелось отомстить завистливым братьям, так хотелось доказать им, что он не трус и не слабак, что сознание спроектировало сон, где Селим решил наказать своих братьев – казнить их. Вопреки обычаю, он хотел отрубить им головы, а не задушить, а начать он должен был с Баязида. Этот человек попил много крови, насолил Шехзаде, как следует, что было совсем не грешно лишить его головы, в которой всегда мысли только о том, как бы очернить наместника Манисы. И все почти случилось, только вот в спине возникла такая острая и пронизывающая боль, что Селим растерялся и разом ослаб. В его спине был нож, которым его смертельно ранил Джихангир, спешивший на помощь к своим соратникам. И он успел, смертельно ранил Селима, что вызвало смех у пленников, которые теперь были спасены. Братья смеялись, в точности, как накануне вечером, им было смешно и весело, а внутри рыжеволосого Шехзаде была боль и обида, которая заставила его подорваться и потребовать одежду. Селим вскочил с кровати и помчался прочь, опасаясь, что этот сон непременно станет реальностью. То, что ещё вчера казалось какой-то глупостью, уже сегодня для Селима было поводом для беспокойства. Но если бы только он переживал, от волнения его фаворитка чуть не потеряла сознание, когда мчалась к Хюррем-султан. — Мне нужно поговорить с Госпожой,— темноволосая голова юркнула мимо Фахрие-калфы, которая успела перегородить путь к двери в последнюю минуту. — У Госпожи Михримах-султан, приходи позже,— Фахрие в очередной раз указала в сторону выхода, однако сегодня Нурбану сдаваться не собиралась. Ситуация была критичная. — Пропусти меня, иначе будет поздно!— венецианка чуть ли не топала ногой, требуя, чтобы её пропустили, но Фахрие не была намерена прогибаться под неё. — О, аллах, что именно будет поздно?— она крайне недовольно глядела на Нурбану, которая всем своим видом кричала о том, что что-то случилось. — Я сейчас теряю время! Пусти меня к Хюррем-султан!— нервы у любимицы Селима была на пределе и она не церемонясь рвалась к двери, требуя, чтобы её немедленно пустили. — Нельзя!— калфа повысила голос, но тут же собралась с мыслями и духом,— Тебе придётся подождать. Ты что, не понимаешь слов? Если бы не диалог, который вели мать и дочь, то Нурбану бы впустили спокойно, но речь шла на важную тему, поэтому лишние уши были не нужны. Михримах после своего визита к сестре направилась к матери. Она изложила ей всё то, что произошло вечером, хмуря свои брови. — Они были готовы убить друг друга,— Михримах покачала головой, нервно сглатывая. — О, аллах,— Хюррем напряглась ещё больше, понимая, насколько всё далеко зашло,— Я очень этого боялась. — Я их раньше не видела такими,— Госпожа Луны и Солнца покачала головой, а потом её разум пронзила мысль, которая заставила перевести взгляд на родительницу,— Матушка, я предупреждала, что так может быть. Вы всегда выступали против Мустафы. И вот что получилось. Слова дочери очень не понравились Хюррем и она недоуменно смотрела на собственное дитя. Михримах просто убивала её иной раз своими высказываниями. — Успокойся,— Михримах-султан поспешили заткнуть, потому что то, что она говорила шло вразрез со взглядами главы гарема,— Я знаю, как с этим справиться. Они у меня будут, как шёлковые. В этом мало кто мог сомневаться, однако если бы эта фраза была произнесена годами ранее. Сейчас же и Селим, и Баязид были сами себе а уме и не очень-то велись на речи своей матушки.        Стоило на минуту замолчать, как в покои ворвалась наложница Селима, которая быстрым шагом пересекла расстояние от двери до Госпожи. — В чём дело, Фахрие?!— такой вольности султанша никак не ожидала и буквально вспыхнула от гнева,— Я ведь просила никого не пускать! — Это я настояла, Госпожа,— Нурбану спешно поклонилась, намереваясь не столько защитить служанку, сколько обратить на себя внимание. — Что ты себе позволяешь?! Уходи немедленно!— рыжеволосая султанша была в гневе, мало ей проблем этим утром, так ещё и такие жесты со стороны наложницы Селима. — Госпожа, я умоляю, выслушайте меня,— Нурбану протараторила это, будучи уверенной, что Фахрие не донесла до Хюррем того, что ещё вчера она просила о встрече с матерью наследника,— Шехзаде Селим идёт к повелителю. Хочет отказаться от должности санджак-бея. Глаза Хюррем-султан невольно расширились, а Михримах, которая до этого не обращала на Нурбану никакого внимания, начала поедать её глазами. Всё сказанное казалось чем-то немыслимым. Со своего места Хюррем тут же подорвалась и отправилась к покоям падишаха, надеясь успеть. От неё осталась лишь шлейф духов, который смешался со злостью. Уверенным шагом она миновала коридоры и застала своего сына у покоев. Селим был настроен не менее решительно, его выдавала ровная спина и расправленные плечи. — Селим!— его окликнул знакомый голос и он понял, что его сдали. Нурбану. Это точно она помчалась к матери и всё рассказала,— Ты думаешь, что ты делаешь?! Не взирая на то, что султанша была в гневе, слова из неё выходили не громко, как могли бы, если бы они были не в коридоре, а покоях Валиде. Селим уперто молчал, глядя на то, как пышит от злости его матушка. Для Хюррем-султан такой шаг собственного сына - это позор, какой только можно вообразить. Селим отказывается от Манисы, которую ему вверил сам государь. — Что ты собираешься делать? Ты представь, что случится, если ты попросишь отставки?! А если повелитель Мустафу назначит, что будет с нами тогда?!— женщина засыпала сына вопросами, на которые она не находила ответы даже в его глазах, что её больше всего огорчало,— Ты что молчишь?! Скажи что-нибудь! Но ответить он так ничего и не успел, хранитель покоев объявил, что государь готов принять Шехзаде. И как бы Хюррем не пыталась, она не смогла вразумить Селима. В покоях падишаха он, учтиво склонив голову, попросил султана лишить его столь важного поста. — Ты хоть понимаешь, что говоришь?! Разве Шехзаде может просить отставки?!— в одно мгновение уравновешенный государь лишился своего спокойствия и снизошёл до ярости. — Повелитель, я больше не могу нести этот груз. Отправьте меня в другой санджак,— Селим от своего не отступил даже когда голос родителя стал намного громче, чем был до этого — Я тебя вознаграждаю! А ты вместо того, чтобы ценить это, хочешь избавиться от награды, словно я взвалил на твои плечи бремя! — Я не вижу другого выхода, отец,— Шехзаде продолжал всё так же спокойно, будто бы просто вёл беседу, а не столкнулся с разногласиями,— Я гордился, когда Вы оказали мне доверие. И хотел, чтобы Вы гордились мной. Но к сожалению я понимаю что Ваше решение приведет к беде. Глаза у государя сверкнули чем-то недобрым и синим. Мысленно Селим поёжился, но продолжил стоять с ровной спиной. — О чем ты говоришь?! Объясни мне!— в голове у Сулеймана просто не укладывалось всё то, что ему сейчас говорили. Селим, словно его мать, пытался разрушить давнюю традицию, которая стояла нерушимо и прочно на ногах. — Я говорю о братьях,— наконец-то Шехзаде поднял свои глаза, замечая в отцовском взгляде что-то тревожное, что позволило ему продолжить более уверено,— Они не могут смириться с Вашим приказом, они нападают при каждой возможности. Они считают, что я недостоин этой должности. Они считают, что я не смогу управлять этим санджком. Они постоянно попрекают меня этим назначением! В покоях повелителя воцарилась тишина, которая будто туманом окутал всех. Если до этого была липкая мгла, которая разъедала всё и вся, то теперь был туман: прохладный и слишком плотный. — Я потерял покой, повелитель. Я перестал спать,— Селим продолжил, но уже спокойнее, вновь опуская глаза,— Я готов на всё, лишь бы не враждовать со своими братьями. Я готов поехать в дальний санджак, а они пусть отправляются в Манису. Селим был очень убедителен и прямо сейчас он походил на свою хитрую матушку, которая с помощью правильно подобранных слов находила выход из любых ситуаций. Так и её сын, который смог мастерски выбрать подходящие изречения для того, чтобы повлиять на отца.        Разногласия, которые царили вокруг Селима должны были закончиться здесь и сейчас, поэтому повелитель тут же созвал остальных сыновей, которые сбежались в покои государя. Мустафа, Баязид и Джихангир стояли напротив Селима и Хюррем. Султанша стояла белее мела, понимая, что если сейчас с поста снимут её сына, то ей конец, её жизнь круто изменится, её дети упадут в ту самую яму которую сами же вырыли. — Я позвал вас сюда,— падишах стоял как бы между двух огней, внимательно оглядывая каждого,— Ибо хочу объяснить вам одну важную вещь. Точнее, я хочу напомнить. На мгновение в помещении образовалась тишина и по женской спине прошёлся холодный пот. Хюррем мысленно молилась, чтобы всё закончилось, как можно лучше для неё. Она просто не представляла, что будет, если Селима снимут с должности. Но этой Госпоже стоило переживать не только за сына, сколько за себя. Тайная комната, которую построили для Госпожи, теперь утратила своё название, ибо больше не являлась тайной. О ней прознала Фатьма-султан, а до этого о тайной комнате знали только Сюмбюль и Фахрие-калфа - самые верные слуги Хюррем. Помещение, где Хасеки слушала заседания в тайне от своего супруга, строили очень быстро и не менее тайно. Вскоре те, кто воздвиг секретное помещение были убиты, дабы не разболтали, а Хюррем обзавелась самыми настоящими ушами, ибо до этого никто из женщин не имел возможности подслушивать заседания. Однако всё не так радужно, как казалось на первый взгляд, Сюмбюль-ага, который в последнее время часто отлучался из дворца, случайно проболтался о комнате, когда проводил время со своей знакомой Джевхер. Он проникся к этой торговке светлыми чувствами, совсем позабыв об осторожности. А Джавхер-хатун оказалась из четы сторонников Мустафы: напоив евнуха вином, женщина узнала всё, что необходимо и сдала информацию Явузу. Тот, в свою очередь, донёс это до Фатьмы-султан, которая некогда видела на том самом, где должна располагаться тайная комната, месте Сюмбюля-агу. Не очень долго ломая голову, Фатьма нашла вход в искомое место и была приятно удивлена, что некто принёс Мелеке-хатун новость о комнате. Теперь против Хасеки-султан был серьёзный компромат и Хюррем стоило бы заботиться о себе. Но женщина даже подумать не могла, что верный ей человек разболтает о её большом секрете какой-то женщине.        Глаза падишаха придирчиво цеплялись за каждого, кто стоял в его покоях. Сложа руки за спину, он продолжил: — Селим был назначен в санджак Сарухан. По моему приказу, — падишах специально выделил голосом то, что приказ исходил от него, а не то, что это была прихоть Селима,— Я считаю, что этой должности достоин именно Шехаде Селим. С каждым новым словом обстановка накалялась. Всем стало ясно, что Селим пришёл к отцу и нажаловался. В этом был уверен Баязид, который внутренне уже кипел от негодования, но, на удивление, держал себя в руках. — И если кто-то захочет оспаривать это моё решение, то я посчитаю это действие, перечащее своей воле,— падишах окинул взглядом сыновей, которые явились по его приказу и стояли напротив брата. Он пытался понять их эмоции по глазам, что выходило очень неплохо, поскольку взгляд каждого выдавал внутренне состояние, — Любые ваше возражения или сомнения пусть будут озвучены здесь и сейчас. Наверное, если бы сейчас говорил не отец, а кто-то другой, то Баязид подал бы голос. Он бы начал спорить и утверждать, что Селим не лучший кандидат и делать ему в Манисе нечего. Но он молчал, хоть и кипел внутри от противоречивых чувств. — Никто говорить не собирается, значит, вы согласны с моей волей. Если так, — падишах бросил взгляд сначала на Селима, который стоял всё так же спокойно, но по его взгляду было видно, что он доволен, как всё произошло, а затем на его братьев, все всё понимали, но молчали, не решаясь возразить воле падишаха,— То услышьте в последний раз и запомните: Шехзаде Селим - санджак-бей Сарухана. И пока я дышу он будет исполнять свои обязанности на этой должности. А если кто-то явится ко мне недовольный таким положением. То он дорого за это заплатит. Взгляд Хюррем-султан уперся в её главного врага. Карие глаза Мустафы сжирали законную супругу повелителя. Между ними было такое напряжение, какое никто и ничто не выдержало бы. Хюррем всем своим видом говорила, что Мустафа проиграл и вся его оставшаяся жизнь буде полна проигрышей и падений. Мустафа же старался изобразить непробиваемое спокойствие, которое не берут эти угрозы, исходящие от султанши. Но оба они были рады в том, что разногласиям положил конец повелитель, пусть и таким образом. Междоусобной войны не будет, что, конечно же, радует, однако это не отменяло вражду между женой и старшим сыном султана.