Little dark age

— Почему нельзя читать чужие письма? — Просто нельзя и всё .

       Ошибка в жизни – это такой проступок, который не доставил удовольствия, лишил всякой радости, ибо кому ушибы от падения приносили радость? Но упасть можно с мягким приземлением, получив лишь синяк, а можно рухнуть куда более болезненно, с серьёзными последствиями. Хюррем глядела в зеркало и была готова в очередной раз заливаться слезами. Уже свыше нескольких дней супруг не желал её видеть и всячески игнорировал Госпожу, а сегодня, когда она решила поговорить с ним, то её ждал неприятный сюрприз. Государь покинул дворец после ужина, отправился в Манису, но не один. Вместе с ним в санджак отправилась и его фаворитка. И именно это заставило Хасеки буквально рассыпаться на части, почувствовать себя брошенной и ненужной. Такого она давно не испытывала, пожалуй, даже Фирузе-хатун, персидская змея, не настолько ранила Хюррем, как эта выскочка из Венеции. Очевиднее всего, это было по той причине, что тогда Госпожа была моложе и могла много чего предложить падишаху, а сейчас она была отставлена в сторону, причём весьма справедливо. Хюррем перешла все границы дозволенности, сделав такую ошибку, какую вообще простить невозможно и ей бы радоваться, что её не сослали куда подальше.        Маниса была окутана ночной тьмой и лунной прохладой. Дворец горел в свете огня от факелов, давая понять куда двигаться. Падишах пожелал ехать верхом, чувствувя острую необходимость проветрить свои мысли, а вот его сопровождение двигалось следом в экипаже. Государь был уже не юн, однако держался в седле все так же уверено, как и когда-то. Дорога подстраивалась под султана, который будто бы стремился покинуть столицу, где ему так подло вонзили нож в спину. Он бы непременно лишил головы любого другого человека, но не мог поднять руки на свою жену. Поэтому проще было покинуть дворец, дабы не видеть и не ощущать этой женщины рядом. — Повелитель ещё вчера вечером уехал в Манису,— новости разлетались быстро, причём не только по Топкапы, но и по ближайшему окружению,— Говорят, даже не посоветовался с Хюррем-султан на этот счёт. — Они вместе поехали?— Джихан подняла глаза на Ханну, которая всё это время стояла рядом и рассказывала последние известия, которые удалось собрать. — Нет, Госпожа. Повелитель взял с собой свою фаворитку и маленькую дочь,— эта новость очень удивила, поскольку падишах всё своё свободное время уделял жене. А теперь жизнь круто повернулась к Хасеки-султан, которая отошла на второй план. — Хюррем теперь будет непросто,— всё сказанное обрадовало, день начался с хороших вестей. Попасть в немилость Госпоже – это то, чего очень ждали, ведь теперь падишах будет куда более строже оценивать сыновей, не давать им спуска. Те и без того умудрялись как-то напортачить и попортить себе жизнь, а теперь никто не сможет их выгородить, ведь ранее это удавалось лишь этой рыжей ведьме.        Если бы Хюррем поехала в Манису, то непременно известила бы об этом невестку. В дорогу они отправились бы утром, прибыли на место не так спешно и не застали бы того, что узрел Сулейман тем поздним вечером, когда явился во дворец наследника. Селим не собирался отказываться от своего образа жизни, где были вечера с наложницами и вином, а тут был такой повод напиться – рождение ребёнка, но по большей мере отмечал он свою победу над братьями. Он смог обыграть и переиграть их, утерев нос каждому, он смог вернуться из столицы не побитым котом, а значимым наследником, которого выбрал сам государь, у него родилась дочь, местные жители одарили подарками и отца, и мать, и дитя – Селим был на высоте и за этот успех стоило выпить. Поэтому он и пил, пока в покои не ворвался Газанфер. Повелитель не должен был видеть то, в каком виде Селим, ибо это был самый непристойный вид из всех, что можно себе вообразить. Девушек успели разогнать, даже комнату немного проветрили, но вразумить и хоть чуть-чуть отрезвить Шехзаде никак не вышло. Гулкий звук шагов был слышен так четко, что было ясно – ничто не спасёт непутёвого наследника. Шаг, ещё один, поворот и государь зашёл в покои, где явно чувствовались запахи вина и апельсина, женских духов и духоты. Селим едва держался на ногах, почти не соображал, если бы не слуга, то он рухнул на пол. Это был провал, какой только себе можно было вообразить. Шехзаде Селим сам себя опозорил, без помощи братьев оказался в такой западне, из которой вряд ли можно найти выход. Газанфер-ага застыл, потупив взгляд, понимая, что государь испепелит сейчас всех и вся. Позади грозной фигуры Сулеймана стояла фаворитка, смуглая и стройная Валерия, ведь именно так её до сих пор называла Нурбану, а за ними застыла Джанфеда и охрана. Картина была выполнена маслом, Селим облажался как мог. И никто в этом не был виноват, кроме него самого.        Весьма странно было то, что дети Хюррем, которых она воспитывала лично, выросли с разными настроениями. Пока был жив Мехмет, то более менее удавалось держать Селима и Баязида в каких-то адекватных отношениях, но стоило всем разъехаться по своим санджакам, как всё резко изменилось, ибо каждый почувствовал себя хозяином мира. Хюррем растила детей, как дружных и верных ребят, но что-то пошло не так, причём настолько не так, что Селим и Баязид были друг другу злейшими врагами. Подобное безусловно ужасало любую мать, у которой было несколько детей. — Мелике-султан успокоилась, даже держала на руках свою младшую сестру,— Асие слабо улыбнулась, шагая рядом с хозяйкой дворца. Будучи ближе всех к Мелике, Асие уже научилась угадывать и реагировать на выпады юной Госпожи. — Это радует. Мелике нас знатно пугала своими высказываниями,— Джихан слабо улыбнулась, наблюдая за тем, как с младшими братом и сестрой играет Мурад. Ради того, чтобы посидеть с крохами, ему пришлось читать быстрее, чтобы освободиться пораньше. И это тоже умиляло. — А Хошьяр не холодно? Почему у неё такой холодной нос?— ребёнок насупился, указывая на нос младшей сестры. Мурад держал свою крошечную родственницу очень осторожно и трепетно, ведь это была ещё одна младшая сестра. Это сколько ответственности на нем будет, когда он вырастет: мать, Ханым, Мелике, Хошьяр, а ещё есть Ханна, которую он тоже будет защищать, ведь она ему, как родная, а ещё есть Гюльфем, её дочка. Мурад не представлял, как всё это упадёт на него, но его радовало то, что есть младший брат, который разделит эту ношу, ну, и, конечно же, отец, который никуда не делся и был во главе этого всего. — Лучше пойти в дом, нос и правда холодный,— Ханна спохватилась, поднимаясь со своего места и принимая ребёнка из рук Мурада. Нужно было взять ещё и Яхью, который мирно сопел. — А можно я понесу своего брата?— Мурад слабо улыбнулся, указывая на младенца. Отказать ему было невозможно, поэтому во дворец шагали очень медленно, очень осторожно, но Мурад светился от счастья, ведь он так долго ещё ни разу не держал брата на руках и уж тем более не нес его по саду во дворец. За подобным наблюдали изаделека, улыбаясь тому, как трепетно старший из сыновей относится к младшим.        Дети этого дворца были рады любой компании, которая к ним заглядывала. Та же Разие-султан была довольно тепло принята и своей старшей сестрой, и Ханым, которая с большой радостью играла с Разие. Мураду было не очень интересно с девочками, он крутился около деда, а вот Мелике была не очень в восторге от того, что у них новая родственница, но вслух этого не говорила. Разие хоть и была рождена как долгожданный ребёнок, внимания она получала не столько, сколько ожидалось. Государь появлялся редко, мать была увлечена больше собой и своей ролью в жизни гарема, а Фатьма-султан, которая так ждала это дитя, как-то незаметно исчезла из жизни новорождённой. Детей в Топкапы не было, поэтому дворец на ипподроме стал чем-то очень дорогим для этой маленькой девочки, где ей можно было играть с детьми, где ей уделяли столько времени, что можно было только мечтать. Мечты сидели и внутри жены падишаха, которая спала и видела, как вновь в немилость попадёт старший сын Сулеймана. Мустафа попадал под горячую руку Хасеки, когда планы этой женщины разрушились. Если раньше все и вся винили Хюррем в каждой своей неудаче, то теперь Госпожа переняла эту привычку и при каждом своём провале бросала недовольные взгляды на Мустафу. Все новости, не самые приятные, в письме изложила Нурбану, оповещая о том, что Селим очень жестко облажался перед государем. Всё остальное не волновало Хюррем, хоть невестка и прописала остальные события, которые, как ей казалось, должны быть интересны Госпоже. Откровенно говоря, Хюррем не было дела уже не до чего, поскольку ей нужно было очень срочно продумывать план по тому, как опозорить старшего из сыновей султана, дабы тот переключил все своё внимание на старшего отпрыска и поубавил гнев в отношении Селима.        Новости долетали до столицы очень быстро, плодились в ней же столь стремительно, размножаясь почкованием – не иначе. Поэтому вскоре столица окрестила Селима пьяницей. — Это было очень предсказуемо. Чего-то такого я ждала,— просматривая тетрадь Ханым, которая в саду возилась с младшей сестрой, Джихан с очень явным злорадством размышляла насчёт того, что услышала. — Дильшах-хатун написала ещё о том, что фаворитка повелителя не ладит с Нурбану-хатун,— Ханна получала письма от Дильшах не часто, однако никогда не несла их Госпоже, а тут же сжигала после прочтения. Это была одна из мер осторожностей, которую принимала, опасаясь того, что письмо может как-то случайно попасть в руки к Михримах-султан, которая весьма часто бывала в этом дворце. А ещё об этой переписке совсем не обязательно знать мужу Джихан-султан, ибо он точно не оценил бы таких действий жены. — Это не мудрено. Некогда они были друг для друга служанкой и Госпожой. Вот Назенин и пытается выставить себя более значимой, она ведь фаворитка султана,— в этом конфликте Госпожа не увидела ничего странного, напротив, это было очень ожидаемо. — Госпожа, Дильшах-хатун пишет о том, что их ссоры не столь безобидны. Нурбану мнит из себя султаншу, чуть ли не будущую Хасеки. Но и Назенин ей не уступает. Как бы не кончилось это чем … плохим,— все эти слова от Ханны были каким-то странными. Она произносила их с такой интонацией, будто переживала за одну из тех девиц. — Плохим? Нам какое дело, пусть разбираются между собой. Для меня главное то, чтобы Дильшах не поймали,— пожав плечами, Госпожа отложила все тетради и направилась к детям, которые успели проснуться и с интересом наблюдали за старшей сестрой. Ханым изо всех сил старалась отлынивать от учебы, лишь бы ей дали спокойно вздохнуть и поиграть, хоть она уже и была довольно большим ребёнком, который пусть и не бегал за всеми насекомыми в саду, всё равно умудрялась найти приключения. Учёба ей всё ещё не казалась чем-то значимым, а сама она предпочитала что угодно, но только не чтение.        В какой-то момент, когда прогулка в саду уже подходила к концу, учителя исчезали один за другим, а дети готовились к обеду, ко дворцу кто-то подъехал. — Госпожа,— в комнате, где всегда собирались за приемом пищи появилась Этери. От неё веяло каким-то больно свежим запахом, что тут же бросилось в нос,— Шехзаде Джихангир прибыл, у него что-то очень срочное. Дети тут же встрепенулись, а глаза одной из служанок заблестели. Все это было очень замечательно, однако к наследнику спустилась только мать сие семейства, меняясь в лице. Джихангир ещё ни разу не ступал в этот дом с чем-то срочным. Поэтому не медля, к брату спустились, шурша юбками и хрустя пальцами. Эта привычка от неё никуда не девалась. Шехзаде выглядел каким-то взволнованным, что не могло не привлечь внимание. Он не расхаживал из стороны в сторону, но по лицу было видно, что его не просто что-то беспокоило, а что-то случилось. Стоило ему уловить приближающиеся шаги, как он тут же напрягся, тем самым настраивая себя на серьёзный разговор. — Как хорошо, что ты быстро пришла,— к сестре он тут же кинулся, однако диалог не продолжил, упираясь взглядом в служанку, которая осталась стоять около двери. — Что случилось, Джихангир?— Джихан не сразу обратила внимание на то, что брат смотрит куда-то в сторону, но когда проследила за тем, куда обращён его взгляд, то едва заметно усмехнулась. Этери в эту же минуты вышла из помещения, оставляя родственников в одиночестве. — Мустафе грозит опасность,— это прозвучало настолько четко и серьезно, от чего внутри все похолодело,— Я был у Михримах, Рустем готовит для брата ловушку. Если ещё секундой ранее хотелось уточнить и спросить, что же он имеет ввиду, то теперь всё было кристально ясно, от чего султанша очень явно занервничала. — Что… он придумал?— слова почему-то давались с трудом, хотя от себя такого Джихан никак не ожидала. Она хоть и стояла ровно, внутри уже трижды согнулась от какой-то давящей и сильной боли. — Не знаю, но Рустем отправился в Амасью. Мне он наврал, а Михримах раскололась,— это вновь ударило по всем внутренностям и Джихан забегала глазами по комнате, пытаясь просто сопоставить всё услышанное в какую-то единую картину,— Я боюсь, что не смогу самостоятельно защитить брата, мне кажется, что мое послание непременно перехватят, поэтому и приехал. Напиши ему, чтобы Мустафа знал, что ему грозит опасность. В это момент, когда Джихангир озвучивал свои мысли, Джихан видела в нем не того маленького и особенного мальчика, которого видела на протяжении всей своей жизни. Маленький, кучерявый и, к сожалению, горбатый мальчишка, который проводил своё время в саду с книжками. Он был сам по себе, что бы ни говорили, а старшие наследники были увлечены своими интересами и успехами, Михримах отстаивала честь матери, а Джихангир был просто Джихангиром, который время от времени загибался от болей в спине и мышцах, писал стихи и разглядывал цветы. Однако сейчас перед своей сестрой стоял не тот безобидный мальчишка, который обожал её детей и малиновый щербет, теперь перед ней стоял самый настоящий Шехзаде, идущий на защиту тех, кто ему дорог, желающий справедливости и честности. Он как-то моментально вырос и стал таким доблестным в её глазах. — Как Вам будет угодно, Шехзаде,— от сестры он совсем не ожидал такого обращения, очень удивился, что Джихан даже слегка склонила голову. И её слова, и её поступок буквально обескуражил самого младшего из сыновей султана, который с явным удивлением глядел на сестру,— Я сделаю все, чтобы Мустафа узнал об этом.       Немного покраснев, Джихангир слабо улыбнулся, впервые испытывая такой подъем внутри себя. Он, пожалуй, впервые в жизни ощутил себя Шехзаде во всей мере, а не как это бывало обычно. Ведь в нем никто не видел наследника, следовательно, обращение было просто формальностью. А тут он видел, что его собственная персона выросла в глазах одной из сестёр. И это было невероятно приятно. Однако его же действие имело и не самый приятный характер. Михримах-султан явилась к матери, как только её муж шагнул за порог. Султанша была не столько взвинчена, сколько озадачена, на её лице очень явно отобразилось беспокойство. — В этом дворце ни дня не проходит спокойно,— завидя на лице дочери что-то тревожное, Хюррем поспешила как бы утешить её, мол, в этом месте всё всегда наперекосяк,— Что случилось? Твой супруг уехал? — Да уехал,— Михримах мысленно выдохнула, собираюсь с силами и оглядывая родительницу,— Джихангир был у меня. Узнал, что Рустем отправился в Манису, стал задавать вопросы. Я была вынуждена ему все рассказать. Она того совсем не желала, поскольку понимала, что Джихангир непременно влезет в это дело, а, значит, подвергнет себя опасности. На все сказанное Хюррем-султан лишь тяжело вздохнула, мысленно закатывая глаза. — Я ума не приложу чего он добивается,— всё это было так в стиле младшего сына, однако этот стиль совсем не нравился Хасеки. — Всем известно, что для Джихангира Мустафа самый близкий и любимый из братьев. Их соединили крепкие узы,— это была такая очевидная истина, что Михримах и не видела ничего сверхъестественного в том, что младший брат непременно кинется защищать старшего. — Я боюсь, что эти узы навредит нам. И прежде всего Джихангиру,— если Михримах смирилась с тем, что Джихангир всегда на стороне Мустафы, то Хюррем не собиралась с этим мириться, — Нам надо присматривать за ним. Шехзаде Мустафа ошибку за ошибкой допускает. Он давно встал на путь измены. Я ему не позволю моего сына за собой потащить. С одной стороны, Михримах-султан понимала свою матушку, которая пеклась о сыновьях. Если Мустафа и правда совершит что-то вон выходящее, то следующие, на кого падет недовольный взгляд падишаха, будут те, кто поддерживал и кружился рядом с Шехзаде. Но, с другой стороны, Мустафа не был предателем, что сама Михримах прекрасно понимала. Он попадал в немилость из-за своего окружения, будь то какой-то неосторожный шаг его матери или едкое слово какой-то тети. В общем и целом, Мустафа пытался просто жить, отметая в сторону то, что он наследник престола, а окружающие то и дело напоминали об этом. Именно из-за того, что Мустафа имел поддержку очень многих влиятельных людей, простой народ подхватывал хвалебные речи пашей и беев, распространяя теплые речи в своей жизни, передавая из уст в уста то, какой же Шехзаде замечательный. Жители Амасьи очень любили своего санджак-бея, грезили тем, что однажды именно их наместник станет султаном. И именно это стало этаким ярким пятном, которое привлекло Великого визиря, который решил обыграть все эти хвалебные речи против наследника. И у Рустема это вышло превосходно, поскольку его не любили не только в Совете, но и за его пределами, поэтому все те письма, которые он разослал высокопоставленным чиновникам, имел весьма красноречивое содержание. Мустафу восхваляли и видели его будущим султаном, прекрасно зная о том, что Рустем-паша прислуживает Хюррем и её детям, именно поэтому каждый чуть ли не подчеркивал то, что из Мустафы выйдет невероятно сильный правитель, который приведет страну к новым высотами и победам. В это верили не только те, кто жил в Амасье, было достаточно людей и в столице, кто грезил скорым восшествием на престол Шехзаде Мустафы, об этом мечтала и его мать, и жена, и, конечно же, одна из сестёр. Джихангир был уверен, что Мустафа не казнит братьев, но всерьёз стал опасаться за то, что сам Мустафа угодит в яму. Безусловно он доверял и верил сестре, но всё-таки не оставил попыток и написал письмо брату лично. Его отвлек внезапный визит Фатьмы-султан, которая явилась столь внезапно. — Джихангир!— она улыбалась и сияла, от неё веяло какой-то сладкой карамелью и ванилью, а ещё он чувствовал запах не то шоколада, не то розы. Фатьма была бесподобна в своём зеленом платье, вся она переливалась в солнечных лучах, которые попадали на неё сквозь стекло окна. На эту женщину невозможно было не смотреть,— Мой дорогой племянник. Любимый и ненаглядный. Шехзаде несколько смутился, но вышел из-за стола и поспешил обнять тетю, которая раскрыла руки для объятий. Она ему нравилась. Из всех сестёр своего отца он лишь к этой женщине мог подойти, ничего не боясь. Конечно, он понимал, что и эта Госпожа не так проста, как кажется, но она хотя бы открыто защищает Мустафу и не лицемерит. — Тебе не скучно день за днём одному?— султанша оглядела огромный книжный шкаф, который находился за спиной племянника,— Сидеть тут в покоях и читать в одиночестве? — Вообще-то читать я люблю, а вот сидеть здесь одному скучно,— он кивнул, понимая, что это ведь так очевидно. — Хуриджихан нет и ты опечален,— от Госпожи это звучало утвердительно, с очень размытой, едва заметной вопросительной интонацией. Шехзаде очень быстро изменился во взгляде, ему не нравилось то, что его очень многие считали, что якобы он грустен и печален из-за Хуриджихан. О ней он давным-давно забыл, хотя как о ней, о чувствах к ней, а вот её, как друга, конечно, не хватало, ведь он не мог столь часто кататься во дворец на ипподроме, прекрасно понимая, что бывать там больше пары раз в неделю - это наглость. — Уехала твоя собеседница,— женщина потрепала племянник по плечу, как бы давая пронять, что всё это печально, но отчаиваться не стоит,— А почему ты ко мне не заходишь? Мы можем погулять... поговорить... Голос Госпожи стал чуть ниже и в нём проявлялась какая-то интрига, будто она что-то готовила для племянника. — Не хотелось Вас беспокоить,— Шехазде слабо улыбнулся, стараясь отогнать от себя разного рода мысли, которые вихрем пронеслись в его голове. — Я очень тебя прошу. Не надо стесняться,— Фатьма вновь одарила его улыбкой, отходя на пол шага, продолжая оглядывать комнату,— Ты же молодой человек. Со мной тебе не слишком весело. Но я рада подобрать тебя компанию. Взгляд карих глаз устремился в сторону служанок, которые пришли вместе с султаншей. Девушки тут же потупились в пол, а вот Шехзаде мысленно закатил глаза, переводя взгляд на стену. Только этого ему не хватало. — Могу я Вас кое о чем попросить?— он прекрасно понимал, что теперь и тетя, и матушка будут соревноваться в том, чтобы около него была та девушка, которая будет прислуживать той или иной стороне. — Конечно. Но просить - это не твоё. Стоит Шехзаде пожелать и любая красавица мира будет у его ног,— Фатьма-султан вновь озарила помещение улыбкой, а Джихангир нервно качнул головой. Ему не нужна была никакая любая красавица, а тем более у его ног, что за неуважение? — Речь не о том, Госпожа,— наследник бросил на родственницу серьёзный взгляд, который заставил султаншу взглянуть на племянника как-то более осмысленно. В сердце этого Шехзаде жила совсем иная девушка, далёкая от Хуриджихан-султан и совсем не близкая к тем, кто пришёл с Фатьмой. Асие была вообще будто бы не из мира сего, как казалось Джихангиру. Он её ни капли не идеализировал, он так считал, ибо Асие была сама по себе прекрасна и, для него, идеальна. Сколько бы девушек рядом ни было, а он не смотрел ни на одну так, как на ту, которую встретил во дворце у сестры.        Жизнь мало по малу, но восстанавливалась для Хюррем-султан, которая бродила по дворцу, пока повелитель не вернулся. Безусловно, она все ещё была хозяйкой этого дворца, но её репутация знатно пошатнулась. Хюррем и до этого не любил народ и на то были свои причины. Во-первых, эта девушка была простой рабыней, дочерью священника, исповедовавшего православие. Иноверка, которая хоть и приняла ислам доверия не внушала, она была и есть чужой. Второй аспект – она привлекла внимание султана в самое короткое время. Больше всех полюбил Сулейман свою новую фаворитку, которой, после принятия ею ислама, лично дал ей имя Хюррем, что в переводе с персидского означает «веселая, приносящая радость». Молодая фаворитка действительно была настолько солнечной, яркой и интересной, что в нее нельзя было не влюбиться. Рыжеволосая, с крупными светлыми глазами и очаровательной улыбкой, румяными щеками и заливистым смехом. Возможно, она не была красавицей, но была очень обаятельной и способной пленить сердце падишаха. В Турции Хюррем возненавидели за то, что их правитель после встречи с ней не замечал больше никого вокруг. Более того, он даровал Хюррем свободу и даже женился на ней, поставив в титул «Хасеки», который он ввел специально для нее и который был вторым по значимости титулом после Валиде-султан, матери султана. Все это противоречило всем существующим правилам. До Хюррем фаворитки султанов играли две роли: роль, собственно, фаворитки и роль матери наследника престола, и что эти роли никогда не совмещались. Родив сына, женщина переставала быть фавориткой, отправляясь вместе с ребенком в отдаленную провинцию, где наследник воспитывался до того времени, как займет место отца. Хюррем же стала первой женщиной, сумевшей объединить обе роли, что вызывало огромное раздражение консервативно настроенного двора. Когда её сыновья достигли совершеннолетия, она не отправилась вслед за ними, а осталась в столице, лишь изредка навещая их. Именно этим во многом можно объяснить негативный образ, который сформировался и был вокруг Хюррем-султан. А теперь, когда за пределами дворца стало известно, что султанша угодила в немилость, народ радовался, ведь давно этому следовало случиться, слишком уж близко эта Госпожа была к султану, влезая в те дела, в которые не следует. Однако султанша от своего не отступала и была намерена вернуть расположение государя. В Манису она даже написала письмо, надеясь, что супруг сжалится над ней. Но по своим соображениям не отправила его. — Госпожа,— Фахрие-калфа вошла очень тихо, прикрывая за собой дверь. В спальне было прохладно, открытое настежь окно впускало внутрь не только вечерний воздух, но и едва уловимый запах цветов, которые ночью начинали цвести. Султанша сидела за столом, явно не намереваясь ложиться, хотя время было уже позднее. — Что-то случилось, Фахрие?— на служанку бросили усталый взгляд, понимая, что явились не просто так. — Нет, Госпожа, в гареме все в порядке. Ваше письмо я тоже передала, его доставят уже к раннему утру,— калфа несколько замялась. Она видела эту женщину всякой, но сейчас могущественная Госпожа была какой-то подавленной и уставшей. Фахрие не спешила уходить и именно поэтому Хюррем ещё раз молчаливо обратилась к ней. — Госпожа,— калфа сделала несколько шагов к Хюррем, опуская глаза,— Я понимаю Ваши переживания насчёт того, что Сюмбюль-ага покинул дворец. Я вижу, что Вас гложет куда более серьёзные проблемы. Но, Госпожа моя, ту должность, которую Вы сегодня мне даровали, я буду нести её с честью. Обещаю, что буду служить Вам преданно и верно. Госпожа, все сложности, которые Вы испытываете посланы Вам для того, чтобы Вы не забывали своего величия. Только могущественные личности сталкиваются с проблемами и неурядицами, слабые же сразу ломаются. Слова служанки были очень к месту. Нет, Хюррем в себе не сомневалась, но она прекрасно понимала что будет если она как-то отойдёт на второй план. Именно поэтому и отправила письмо невестке в Манису.       Во дворце всё очень круто завертелось и закрутилось. На главу гарема упало ещё и то, что нужно было попрощаться с верным слугой. Она не выгоняла Сюмбюля, а благодарила за годы верности ей. Из того, что случилось, Госпожа поняла, что Сюмбюль-ага достоин той жизни, о которой мечтает каждый, где есть семья, дети и тепло, а не дворцовые стены и поручения от царской особы. На слугу посмотрели другими глазами, когда тот поведал свою историю. Кто знает что было бы, если бы Сюмбюля не похитил скопские монахи? Что было бы с этим остроумным и находчивым слугой? Кто знает, кем бы он стал и чего достиг, но он заслужил достойной жизни, которой его лишили. Такого рода вопросы часто витали в голове Хатидже-султан, когда она размышляла о том, что было бы с Ибрагимом, если бы его не похитили, если бы его жизнь была несколько иной, не окажись той женщины, которая выкупила его. — Хюррем отпустила Сюмбюля из дворца. Дала ему вольную,— ужин медленно, но верно подходил к концу. Пока за столом были дети, то рассказать о чем-то просто не представлялось возможным, а когда детвора исчезла, то можно было поделиться последними новостями. В последнее время отношения несколько подпортились, в доме это ощущалось очень явно. Каждый переживал этот холод по своему. Джихан даже не понимала зачем об этом сказала, на лице супруга никаких эмоций не отобразилось, поэтому она даже сочла это чем-то лишним и неуместным. — Если верить слухам, то ему ещё повезло. Удивительно, что она не лишила его жизни,— спустя минуту молчания голос всё-таки подали, а на душе стало как-то чуть спокойнее. Однако между ними вновь образовалась тишина, которая была очень гнетущей. — Он столько лет ей предано служил. Благодаря ему она несколько раз попадала к отцу,— слова звучали несколько отдалённо, но на них отреагировали едва уловимой усмешкой. Будучи с прошлым слуги, Мерджан понимал намного больше, чем собственная жена, что дело тут не в том сколько служишь и как верно, есть такие поступки, за которые невозможно простить. Поступок Сюмбюля именно таким и был, поскольку помимо личного предательства, он ещё нарушил некоторые правила дворцового евнуха. Но он ничего не стал говорить об этом, понимая, что тем самым усугубит ситуацию, а этого совсем не хотелось. — Теперь он будет свободным. Заживёт своей новой жизнью, которая будет полна чего-то … прекрасного,— размышления супруги были забавным, однако это заставило даже подавиться. Джихан всю жизнь была свободной, даже по меркам Топкапы. Мерджан это отметил ещё будучи слугой, сравнивая между собой сестёр. — После стольких лет, проведённых во дворце, он не сможет зажить легко и просто,— это он знал по себе. Ему не очень хотелось вступать в дискуссию с Джихан, но промолчать он просто не смог,— Столько лет во дворце. Ему будет не сладко. Он опустил глаза на посуду, как её тут же поспешили убрать. Девушки довольно быстро удалились, тем самым оставляя пару в тишине и одиночестве. — Тебе тоже было не сладко?— вопрос раздался внезапно, он его точно не ждал, но что-то такое определенно должно было прозвучать. Ему казалось, что они уже пережили все что можно, чтобы к подобному не возвращаться, но, видимо, нет. — Мне было не сладко, потому что я был резко вытянут из одного и запряжен в другое. Слишком быстрый переход от слуги в чиновники. Я был там, как чужой среди своих. Ничего не мыслил, никак не мог разобраться с тем, что мне давали,— это было отвратительное время, когда Мерджана воспринимали, как некогда, Ибрагима. Ему нужно было слишком быстро адаптироваться в новых условиях, но это было не новый дворец, а совсем иное, к чему жизнь его, конечно, готовила, но очень-очень давно. Его речь никак не повлияла на Джихан, которая сидела без понимания в глазах и он мысленно проклял за то, что вообще вывел тему на этот чертов уровень. — Нам было тяжело. И тебе, и мне. Я уже говорил, что был к тебе несправедлив. Но и ты перегибала. Мы оба получали то, что … заслуживали, как бы горько то ни было,— в общем-то, так оно и было, однако Мерджан это уже давно принял и не видел в этом ничего такого. Это ведь было и прошло,— Если бы я мог предполагать, что моя вольная обернётся тем, что было, то … — Что?— его так нагло перебили, что на секунду он даже растерялся. Что бы он тогда мог сделать? — Я бы сделал всё, чтобы ты не лила слёзы, закрываясь от меня. Я ничего не знал, понимаешь? Тогда я едва ли мыслил о том, что смогу жить так, как сейчас. Я вообще не мыслил об этом, потому что ещё вчера я простой слуга, а сегодня уже зять самого падишаха. Мне было трудно это принять, трудно жить среди всего того высокого общества,— это была такая пытка, какую никому не пожелаешь. Вчерашний раб, слуга султанши, которую выгнали с позором, хранитель покоев, который отчасти повторил судьбу Ибрагима-паши, к счастью, не во всем,— Я привык быть рабом. Ты этого не поймёшь, потому что ты всегда и во всех смыслах была свободной. — Но больше ты не раб,— она не до конца его понимала и это было нормально. За это он не мог на неё обижаться или как-то злиться – это вообще были чуждые для Мерджана вещи. — Благодаря тебе. Ты смогла показать мне то, что я не раб. И это ты мне подарила эту вольную, а не твой отец. Я стал свободным гораздо позже, чем может показаться,— на его лице проскользнула улыбка, которую могли видеть единицы.        Джихан только хотела подняться со своего места и сесть ближе, но двери распахнулись и к родителю тут же примчалась Мелике. Весь ужин она не слазила с его рук, а теперь вновь вернулась. — Впрочем, не только вольная подарена тобой,— ребёнка осторожно усадили к себе, бросая взгляд на супругу, который выражал не только любовь, но и благодарность. Без детей он себя уже и не мыслил. — Мама тебе что-то подарила? Я тоже хочу подарить тебе что-нибудь,— Мелике завертела головой, хлопая своими большими голубыми глазами. — Мой главный подарок – это ты, а ещё твои братья, сестры, Мелике,— дочь с заботой целуют в щеку, от чего та буквально расцветает. — И мама,— она произносит это утвердительно, а после показывает на заколки в своих кучерявых волосах, о которых забыла рассказать. Быть отцом дочери - это так же прекрасно, как и быть родителем для сына, кто бы и что ни говорил. С одной стороны, этой семье было легко об этом рассуждать, ведь у них был сын, причём ни один. С другой же стороны, конкретно этим ребятам не обязательно было иметь сыновей, как, к примеру, это было у наследников престола. Там вопрос стоял острее и серьезнее, ибо сын был жизненно необходим. Мустафе с этим не везло, но судьба оказалась благосклонной. В конце концов, он заслужил этого ребёнка. — Зачем он только ввязался в это всё?— Дерья не скрывала своего раздражения, которое в ней так и бурлило. Ей пришлось очень спешно покидать собственный дворец, а всё из-за того, что явилась Хуриджихан-султан. Но проблема была в другом: с минуты на минуты должен был явиться Баязид, поэтому Дерью с сыном очень быстро перевезли в другое место, а если быть точнее, то в поместье Михринисы. — Успокойся, Дерья. Нам нужно думать о другом,— Бейхан-султан не желала размышлять почему всё вышло так, напротив, её мысли были о том, насколько долго они задержатся в данном месте. Бейхан встретила племянницу весьма тепло, сделав вид, что приезд Хуриджихан - это приятная неожиданность, поэтому девушку оставили во дворце. — Бейхан-султан очень хотела присоединиться к дочери,— Махидевран поспешила объяснить с чем связан такой скорый отъезд Госпожи,— Мы не ждали тебя так скоро, однако очень рады, что ты с нами. — Благодарю, Госпожа,— девушка поклонилась, после чего её повели по дворцу, дабы показать её комнату. За это время молодой матери удалось незаметно ускользнуть из дворца. Уже на пути в новое место Дерья поникла, понимая куда они едут. Ей меньше всего хотелось оказаться в этом доме.        На сей раз выбора у Госпожи не было и она была вынуждена остановиться в поместье ненавистной, пусть уже и мёртвой, девицы. Тем временем во дворце все приветствовали Хуриджихан-султан, которая с интересом разглядывала книги и пыталась понять: как же так вышло, что она тут оказалась? Почему здесь? Случайность ли это? Но поток мыслей прервал звук открывающейся двери, в помещение вошёл Мустафа. — Хуриджихан, наконец-то ты здесь,— родственнице тепло улыбнулись,— Как прошла твоя дорога? Ты приехала очень быстро. — Всё хорошо, Шехзаде, Вы во время оповестили, что Бейхан-султан у Вас,— девушка была как и всегда тиха и мила, чем напоминала свою мать. Это вызывало внутри приятные воспоминания, которые заставляли улыбаться. — Я известил тебя не только поэтому. Тебя кое-кто хочет видеть,— Мустафа намекал на Баязида, но в проеме показалась фигура Османа, которая мигом привлекла внимание юной Госпожи. Мустафа всё понял без слов,— Я зайду позже. Он улыбнулся сестре и на выходе одарил брата подобием легкой улыбки. Им стоило поговорить, хоть и не этого человека подразумевал Мустафа, с Османом стоило поговорить, ведь они столько не виделись. Двери закрылись и разлученные родственники остались один на один. Хуриджихан было неловко не столько перед Бейхан, сколько перед братом, который смотрел на неё несколько отстранённо. — Твои приключения закончились именно так, как и говорила Бейхан-султан,— молодой человек горько усмехнулся, понимая, что сестру выдворили из столицы, как некогда уже поступили с их родственницей. — Злорадствуешь?— это не было похоже на Османа, но почему-то ей казалось, что он рад её провалу. — Совсем нет. Но я рад, что ты получила жизненный урок. Ты всегда делала что вздумается, не получая никогда сдачи от того или иного действия. Всё сходило с рук,— это была чистая правда, Хуриджихан-султан всегда умудрялась выйти сухой из воды и только сейчас, в осознанном возрасте, она получила хоть какой-то отворот-поворот от судьбы,— Не всё в этой жизни происходит по твоему желанию. Ты опозорила себя, так ещё и подвергла опасности Шехзаде. — Что ты несешь?!— от милой и тихой не осталось и следа, Хуриджихан мигом превратилась в агрессивную Госпожу, которая побагровела от злости,— Я просто впервые в жизни кого-то полюбила!... — Кого-то, кроме себя,— молодой человек усмехнулся, качая головой,— Хуриджихан, ты совершила огромную ошибку. Твоя любовь выйдет тебе же боком, если ты не успокоишься. Спустись с небес на землю. Ей никогда не нравилось, как брат менялся в поведении, строя из себя какого-то наставника и праведника. Хуриджихан терпеть не могла в Османе эту напускную скромность, это его непонятное чувство вины перед кем-то, его нудные речи о том, что нужно быть скромнее и не прыгать выше головы. Она его совсем не понимала и всегда фыркала на такое поведение брата, считая, что тот не имеет никаких амбиций и высоких целей. — Располагайся, сестра,— он произнес это с какой-то уж больно явной иронией, покидая комнату, а она смотрела ему в спину с очень недовольным выражением лица. Встреча спустя долгое время и та не на хорошей ноте закончилась.        Хуриджихан-султан свою вину признавала, но не делала её столь громогласной, как её брат. В какой-то момент она вообще начала рассуждать, как Фатьма-султан. "Если бы Шехзаде не хотел, то он бы и не приехал. Он прекрасно знает о запретах, нарушал он все правила, прекрасно зная, что его ждёт,"— об этом как-то сказала сестра падишаха и теперь об этом же говорила сама Хуриджихан, как бы сбрасывая с себя часть вины, оставляя лишь тень от этого поступка на своей персоне. Возможно, что это и правильно, ведь сам Шехзаде Баязид открыто говорил о том, что будет ловить каждое мгновение своей жизни, следовательно, он будет нарушать те или иные правила, желая разнообразить свою жизнь. — Мне не нравится то, что ты устроил, Мустафа,— Баязид явился в Амасью к вечеру, когда за окном собирались сумерки. Махидевран-султан не стала прятать свой негатив за любезностью. — Так надо, мама. Баязид мой брат,— Мустафа поспешил напомнить Госпоже о кровном родстве, которым он очень дорожил. — И сын Хюррем,— султанша перебила сына, заглядывая в его глаза. Всё-таки не стоило ему забывать про такой важный аспект,— Если Баязид не желает тебя зла, то рядом с ним люди Хюррем. В словах матери была правда, однако Мустафа отмахнулся от этого. Как бы там ни было, а люди Хюррем-султан напрягали и самого Баязида. Он неоднократно говорил об этом старшему брату, сетуя на то, что его пытаются как-то ограничить, называя это "ббезопасностью". А в санджаке Мустафы дышалось спокойно, все действия были вольны и Баязид мог делать, что угодно. Он доверял брату и был уверен, что Мустафа не из тех, кто донесёт отцу о том, что Шехзаде вновь встречается с Хуриджихан. Более того, у государя были более важные дела в Манисе. И Баязид ловко воспользовался моментом, прискакав лчень быстро.        Маниса была этакой обитель воспоминаний для падишаха, который ехал в санджак наследника, чтобы хотя бы тут найти какое-то утешение. Но и здесь ему подняли нервы. Он старался не обращать внимания на сына, не думать о нём и об его матери, такой же рыжеволосой и такой же упрямой на извинения. Государь гулял переодетым по рынку и окрестностям, узнавая все последние новости. Он как бы отбрасывал свои годы и оказывался в прошлом, где он с верным другом тоже переодевались и бродили по городу, узнавая у прохожих, как им живётся при юном правителе. — Сколько это стоит?— мужчина рассматривал разного рода товар довольно долго. Небольшие отреза ткани, разные ленты и платки, пуговицы и булавки, совсем простая посуда из дерева. — Три акче, паша,— женщина отозвалась не сразу, она сощурила глаза, пытаясь понять что конкретно взяли,— Нет, два. — Паша? С чего ты взяла, что я паша?— это интересовало намного больше, чем то, что торговка изменила цену. — Вы так одеты... точно паша какой-нибудь,— она немного замялась, бросая взгляд то на собеседника, то на тех, кто его окружал. — Я торговец из Румелии,— падишах слабо улыбнулся, оглядывая товар, внимание привлекла посуда из дерева. Её явно делала не женщина,— А это? Ты сама делаешь? — Да, сама,— в её глазах промелькнуло сожаление, но она тут же опомнилась,— Тоже два акче. В эти ряды он забрёл не случайно, ему хотелось узнать из первых уст о том как разрешилось громкое дело с участием его сына. И женщина охотно поделилась тем, что дело действительно было громким, она не желала такой огласки, однако Шехзаде Селим не бросил её, а сделал всё, чтобы жена и дети убитого ни в чём не нуждались. С таким же энтузиазмом она рассказала и про посуду: часть осталась отт мужа, а что-то пришлось делать ей самой. — Шехзаде нас обеспечил, детей даже в школу устроил. Но сидеть дома я не хочу, поэтому продолжаю торговать и делать что-то для своей торговли,— она кивнула на свой скромный товар,— Денег немного беру, чтобы мог купить и богатый и не очень. Рассуждения торговки понравились государю. Женщина не винила Селима, но честно рассказала о том, что было. Она не лила слёзы по мужу, хоть и скорбела, приняла помощь, но и не наглела, старалась своей торговлей уому-то принести пользу, хоть и имела хорошие суммы от Селима. — Да пошлёт аллах долгих лет жизни нашему Шехзаде,— торговка слабо улыбнулась, опуская глаза на руки. — Я беру две,— падишах указывает на товар, который собирался приобрести, он тут же расплатился и со спокойной душой пошёл дальше. Всё-таки Селим не был потерян.        Мечеть Султан, которую построили по приказу матери Сулеймана Великолепного - Айше Хафсы, в тысяча пятьсот двадцать втором году. Будущая Валиде-султан возвела мечеть в этих краях в память о том времени, когда она жила в Манисе со своим сыном, в ожидании возведения его на трон Османской империи. Мечеть по форме прямоугольна, ширина которой больше длины. Сон-джемаат* расположенный в западной части мечети, перед входом в сам молельный зал, украшен рисунками в стиле турецкого барокко, что придает уникальный вид мечети. Рядом с мечетью также были построены медресе, больница и хаммам. При входе в медицинское учреждение посетителям приходится пригнуть голову так, как дверь сделана ниже обычного. Это объясняется двумя причинами. Первая - такая дверь помогала в холода лучше сохранять тепло в здании. Вторая причина в том, что так входящий в лечебницу, где мог находиться на лечении важный чиновник, автоматически заходил с опущенной головой. Около мечети Султана несколько раз в год раздают знаменитое лекарство, которое излечило Хафсу-султан от неизвестной болезни. Лекарство называют месир маджуну, его создал Меркез-эфенди, когда султан Сулейман обратился к нему с просьбой спасти его мать от недуга. Месир маджуну состоит из сорока одного вида травы, и до сих пор многие верят, что оно может излечить многие болезни. После своего скорого выздоровления Айше Хафса отдала приказ раздавать месир маджуну всем нуждающимся. Народ Манисы по сей день помнит и благословит Валиде Сулеймана Великолепного, помня все её добродетельные поступки. Именно в эту мечеть отправился падишах со своим сыном, всё-таки простив Селима. Как бы не хотелось его проучить, а Шехзаде получил сполна, ощутив на себе тотальное игнорирование государя, что намного хуже, чем вопли и крики. В свою очередь Селим дал зарок*, что более он никогда не притронется к вину. Селиму дали шанс на реабилитацию и он клялся и божился, что не пустит его. Жизнь, вроде бы встала на свои места. Однако было то, что всё-таки не давало покоя, только не Селиму, а его фаворитке. Отношения с Назенин с каждой новой встречей ухудшались. Нурбану из последних сил старалась держаться, дабы не поставить эту выскочку на место. — После Стамбула тут, конечно, скучно,— Назенин повела носом, оглядываясь по сторонам. Она строила из себя Госпожу из высшего света, чем только раздражала, ибо о высшем свете сама Валерия ничего не знала,— Как ты только живёшь в этой глуши. — Я не жалуюсь,— Нурбану была вынуждена сопровождать эту заносчивую девицу везде и всюду. Общество бывшей служанки её очень напрягало. — А я тебя и не спрашивала,— наложница падишаха усмехнулась, оборачиваясь к своей собеседнице,— Для наложницы Шехзаде пьяницы самое то. — Не зазнавайся, Валерия,— терпеть эти выходки с каждым разом было всё труднее и труднее, бывшей служанке доставляло немыслимое удовольствие покалывать время от времени Нурбану,— В Древнем Риме был праздник - Сатурналии. В этот день в Риме рабов наряжали в господские одежды и сажали с собой за стол. Хозяева наблюдали за расслабившимися рабами, кто и как себя ведёт, и делали выводы. — К чему ты мне это рассказываешь, Сессилия? Мы не в Древнем Риме, а в Османской империи. Тут я выше тебя, потому что я наложница самого падишаха,— самодовольно ухмыльнувшись, девушка обошла свою бывшую Госпожу и отправилась к себе. Нурбану же в очередной раз тяжело выдохнула. Ей надоели эти выходки от этой безродной девки. — Нурбану,— мягкий голос Джанфеды заставил немного вздрогнуть, она появилась из-за спины очень неожиданно,— О чём вы говорили? — Ни о чём, неважно,— девушка отмахнулась, пытаясь сообразить, как ей пережить этих гостей,— Как Хюррем-султан только допустила такое... — Нурбану, не связывайся с ней, прошу тебя,— калфа принялась успокаивать фаворитку Шехзаде, дабы та не сделала чего-то ужасного. Но именно на это ужасное её и подбивала Госпожа из Стамбула. Хюррем прислала письмо, где чётко дала понять, что падишах должен вернуться в столицу один, без наложницы.        Дни сменялись друг за другом, государь из санджака так и не вернулся, поэтому новости из Манисы приходили с завидной частотой. В очередной раз прослушав всё то, что написала Дильшах, Джихан решила не посылать ей никаких ответов, не самое подходящее время. В последние дни на улице было довольно душно, но дождь никак не доходил до столицы, хоть и был очень нужен. По неведомым причинам все грозовые тучи как бы оббегали Стамбул и уходили куда угодно, поливая иные районы империи. Это было очень странное состояние, когда духота не давала покоя ни ночью, ни днём. Из-за этого ночью выспаться не удавалось, а днём можно было заснуть буквально на ходу. Так и вышло, когда в доме все затихли и Джихан просто скосило на кровати, хоть она и не собиралась спать. Это вышло как-то само собой. Глаза она еле раскрыла, просыпаясь от какого-то очень странного и тревожного состояния и веевшего отовсюду холодного ветра. За окном вновь собрались тучи, небо было серое и какое-то угрожающее, женская фигура поежилась от такой резкой перемены погоды. Окно в спальне тут же закрыли, стараясь растормошить себя и избавиться от сонливости. В коридоре было очень тихо, будто во дворце никто не жил. Ни единого шороха, никаких звуков, как будто все куда-то ушли. С большим трудом она дошла до того места, которое когда-то давно было местом спальни, но после грандиозного ремонта тут было что-то вроде просторной гостиной, где вся семья собиралась на завтраки и ужины, где чаще всего играли дети и куда крайне редко заглядывали гости. Огромная комната с большим балконом была уставлена всеми цветами, какие только можно было найти в империи, пол полностью застелили лучшими коврами и подушками, поскольку в доме постоянно были маленькие дети, ползающие под ногами. Тут же были кое-какие книжные шкафы с небольшим количеством книг и разного рода сувениров, тут даже был диван, на который мало кто обращал внимание, ибо дети облюбили залежи подушек всех цветов и размеров, поэтому чаще всего играли среди них, не желая залезать на диван. И именно среди этого вороха подушек собирались искать детей, которых в данной комнате не оказалось. Такая новость заставила побледнеть, поскольку дверь на балкон была открыта настежь. Долго думать не пришлось, Джихан направилась туда очень уверено, хоть и не понимала чего она там увидит. Её воображение тут же изображало самые разные картины, причём не самые приятные, из-за чего внутри всё холодело. В какой-то момент на балконе что-то промелькнуло и к нему зашагали чуть быстрее, хотя голова совсем не соображала. За последние дни она почти не спала, лишь к утру настолько уставала, что отключалась, но ненадолго. Весь день она мучалась от головной боли и слабости, ныли кости и ломило спину, а ночью вновь невозможно было никак заснуть. По каким-то причинам от лекарей султанша отказывалась, хоть и понимала, что так не может быть вечность. Она всё надеялась, что это пройдёт, но с каждым днём становилось только хуже. И апогей настиг её на балконе, когда она застыла в дверях, наблюдая за тем, как среди серого небосвода и светлого камня перед ней стоит белая, как полотно, знакомая фигура Хатидже. Она была белой и иссохшей, ключицы и скулы были так явно выражены, будто она никогда не ела, острые плечи, худые руки, такой она и правда была в последнюю встречу, когда её застали бездыханной. Внутри все похолодело, с места сдвинуться было невозможно. Женская фигура в белом платье стояла неподвижно, ветер колыхал её волосы, а сама она просто втягивала воздух, как будто наслаждаясь тем, что происходит на улице. — Во дворце так душно, я вышла освежиться,— от неё это звучало так буднично, как будто она жила в этом дворце, а сейчас вышла подышать. Джихан не верила ни ушам, ни глазам, в изумлении прикрыла рот ладонью, чуть ли не падая от того, что наблюдает,— Дождя бы. Голова предательски закружилась, заставляя чуть ли не оседать на пол. И без того было дурно, из-за того что невозможно было выспаться, а теперь ещё это. Рот не открывался, язык будто прилип к нёбу, ни единого слова невозможно было сказать вслух, не говоря уже о том, чтобы что-то сделать. — И тебе бы на воздух выйти, а то вся белая,— родственница подметила это с улыбкой, оборачиваясь спиной. Она сделал громкий вдох, набирая побольше воздуха в легкие. Беззаботная, улыбающаяся... она была живой. И это так подкупало. Джихан не знала куда себя деть, она в ужасе смотрела за тем, как сгущаются тучи, как ветер становится сильнее, как он колышет белое платье на родственнице, как деревья невольно поддаются дуновению. Ей почему-то стало страшно. Если умерла она, то как же её семья? Дети, муж? — Я так скучаю по тебе,— оторвавшись от балкона женщина сделал шаг к племяннице, оглядывая её,— Приходи ко мне. Только с цветами. Она произнесла это серьёзно, а потом улыбнулась и залилась смехом, делая шаг в сторону, будто бы в этом и правда было что-то веселое. Возможно, что для неё и было. Все эти слова и мысли метались в голове, сдавливая и без того ослабленный рассудок. Ещё чуть-чуть и Джихан рухнула бы в обморок. Она как-то невольно сделала пару шагов на балкон, потому что её нужен был воздух. Он был просто необходим. Колье на шее так мешалось, что его в какой-то момент попросту сорвали, да так зверски, что вряд ли выйдет починить. Было очень плохо: душно, дышать нечем, волосы мешают, одежда липнет. Хотелось дождя, в ушах стоял голос Хатидже о том, что нужен дождь. Она всё ещё была на балконе, но стояла спиной, наблюдая за всем с высока, приговаривая о том, что нужен дождь. В какой-то момент земля вновь пошла кругом, ветер усилился, он был холодный, но почему-то его холодность проходила мимо султанши и она её совсем не чувствовала. Виски сдавливала очень сильная боль, заставляя жмуриться от такого давления. — Госпожа!— голос позади выдернул из этого невероятно странного и мучительного состояния. Только сейчас до дочери падишаха дошло, что она стоит под сильным дождём, который полился откуда не возьмись, а голос служанки совпал с раскатом грома,— Вы вся белая. Давайте позовём лекаря? Ханна была так обеспокоена, что сама султанша перепугалась за то, как выглядела. Неужели всё и правда так плохо? Дыхание было сбито, липкость сошла и теперь чувствовался не только холод, но и то, что на смену липкости пришла влага, головокружение отпустило, но не до конца. Состояние было не самым лучшим, казалось, что один неверный шаг и можно просто рухнуть. — Пойдёмте внутрь, заболеете,— на слова лишь кивнули, но не упустили возможности обернуться и убедиться, что балкон пустой. Как выяснилось, дети уснули внизу, никто из слуг не решился их переносить в свои комнаты. Погода влияла на всех, поэтому как-то так вышло, что все заснули. И только раскаты грома разбудили Мелике, которая захотела к маме. И именно благодаря ей маму кинулись искать.        Ханна была той кому доверяли, кто неоднократно выручал, помогал и заботился. Без неё Джихан не очень мыслила своей жизни, ибо Ханна-хатун очень прочно в ней укрепилась. Она была не просто служанкой, которой можно было доверить что угодно, она была другом, который мог дать совет и помочь. Ханна для Джихан была как Дайе для Айше Хафсы. Выпроводив лекаря на ужин, который сделал все необходимое, глава слуг отправилась в спальню, дабы справиться за состояние. Она всегда переживала не меньше других. — Госпожа, Яхья-эфенди останется сегодня во дворце, так пожелала Афифе-хатун,— этой женщине невозможно было перечить, поэтому её известного сына должны были расположить во дворце,— Если Вы не против, то Афифе-хатун тоже останется сегодня во дворце. Дождь не прекратился, молния, гром. — Ты права, пусть для неё тоже готовят комнату,— кивнув служанке, на подушках опустились, стараясь отогнать самые разные мысли, которые все еще были в голове. Однако в одиночестве надолго не остались, на выходе, когда Ханна уже почти вышла, она чуть не столкнулась с Афифе-хатун. Женщина проследовала до кровати и уселась на край, намереваясь не оставлять дочь своего повелителя одну. Эту женщину невозможно было не любить или как-то игнорировать, потому что от неё веяло чем-то очень своим, чем-то невероятно заботливым и тёплым. Именно эта старушка, которая уже была в довольно почтительном возрасте, вызвалась помочь с детьми и присмотреть за ним, раз уж её оставили во дворце. Сидеть без дела - это не её конёк, поэтому Афифе мигом обошла весь дворец и нашла занятия всем тем, кто бездельничал. Она пришлась по нраву детям, особенно Мураду, который, как и Афифе-хатун ценил порядок во всём и ему нравилось, что с ним она говорит на равных, не так, будто он ребёнок. Если дети быстро привыкли к новой гостье, то для главы семьи появление этой женщины было большой неожиданностью. И он совсем не был против, точно нет, просто совсем не ожидал увидеть именно её вечером у себя в доме. Афифе хоть и была служителем гарема, для многих она играла более важную роль, даже повелитель относился к ней, как к матери, прислушивался к её мнению и уважал её взгляды. У этой женщины было большое влияние, которым она не пользовалась в коростных целях.        С какой-то стороны Афифе не следовало оставаться на ночь во дворце на ипподроме, поскольку Топкапы не стоит оставлять без своего внимания. Стоит на минуту отлучиться, а там уже что-то происходит. Однако данным вечером выхода не было и хазнедар султанского гарема мигом освоилась на новом месте. — Асие-хатун,— строгий голос кормилицы падишаха раздался так четко в помещении, что Асие вздрогнула, совсем не ожидая что её окликнут,— Отведи Мелике-султан, ей уже пора спать. Мелике расчёсывали после бани, к счастью, прошло то время, когда у этой девочки едва держались заколки на голове, теперь же её шевелюра была по плечи, а Мелике с большой гордостью садилась заплетаться. — Госпожа желала после того, как я её расчешу, выпить молока с мёдом,— перед Афифе Асие невольно робела, поэтому как-то по инерции встала и склонила голову, стоило услышать шуршание юбок. — Я ещё хотела к маме,— бросив взгляд на женщину в чёрном, Мелике перевела взгляд на свою служанку, которая об этом не сказала. На слова ребёнка хазнедар гарема слабо улыбнулась, осторожно опускаясь рядом с ребёнком. — Госпожа,— у Афифе-хатун были такие тёмные глаза, каких Мелике ещё ни разу не встречала,— Мама уже спит. Ей нужно набираться сил, чтобы завтра утром она появилась на завтрак. Слова выходили из неё мягко и трудно было вообразить, что именно эта женщина держит в порядке и некотором страхе гарем Сулеймана. — И Вам тоже нужно скорее лечь, чтобы завтра утром, выспавшись, Вы появились в красивом платье,— женщина кивнула, как бы заверяя в этом ребёнка. Зная на что давить и что говорить, Афифе-хатун мигом уговорила своеобразную Госпожу идти в свою комнату. Асие не имела такого дара, как эта женщина, очевиднее всего, в силу возраста, но была ей очень благодарна, ибо частенько попадала под манипуляции Мелике-султан.        Асие-хатун нравилось жить во дворце, ей нравилось быть служанкой у Мелике-султан. Но при этом она начала ощущать некую тоску, когда ловила себя на мысли, что она здесь, а дядя её Госпожи в главном дворце. Человек быстро привыкает к хорошему, поэтому девушка привыкла к тому, что Джихангир появлялся часто, а сейчас его визиты стали некоторой редкостью. Гостей тут ждали и им были рады, в отличие от Манисы. Нурбану не находила себе места, заперлась у себя и не желала никого видеть. На её глазах насмерть расшиблась фаворитка падишаха, рухнув с балкона в гареме. Добивало ещё и то, что места себе не находила Разие-султан, которая весь вечер капризничала и искала мать. Дрожащими руками венецианка налила себе немного вина, желая успокоиться. Ребёнка она не кормила, отдавая дочь на попечение кормилицы, поэтому могла себе позволить такую шалость. Хотя в данном случае это была необходимость. Это она подстроила все так, чтобы Назенин не выжила и рухнула вниз. Это по её воле подпилили перила, по её приказу все рабыни были в бане. — Это всё приказ Хюррем-султан,— Нурбану это прошептала, запивая свой стресс вином,— Всё это ради неё. Приказ и правда был от султанши, ибо сама Нурбану не решилась бы на такое. Безусловно, Назенин ужасно раздражала, её самомнение пробивало потолок, эту выскочку хотелось проучить, но пойти на убийство фаворитка Селима не смогла бы. Она не была такой жестокой и прожженной жизнью, как Хюррем, по сути, вчерашняя девчонка, дочка вельможи из Венеции, а сейчас – убийца фаворитки Сулеймана Великолепного. Всё это было каким-то безумием, но всё это было правдой. Нурбану, пожираемая изнутри ужасом и паникой, не смогла заснуть. Ей стоило закрыть глаза, как перед ней стояла картина, которую она наблюдала временем ранее. Запах крови смешался с духами Назенин, заставляя вздрагивать венецианку, ибо это смешение запахов заставляло дергаться. Не находя себе места и покоя, она настежь открыла око, надеясь, что хотя бы свежий воздух и шум дождя заставят немного успокоиться.        Утро в Манисе было совершенно не добрым. Никто толком и не спал ночью. Она была бессонной и очень трудной. В голове ни у кого не укладывалось то, как Назенин рухнула с балкона. Ранее утро в Манисе довелось наблюдать Рустему, который явился в санджак на рассвете. Было прохладно с ночи, на траве застыла роса, а сам воздух был пропитан едва уловимым запахом цветов и мокрой листвы. Проделав долгий путь, Великий визирь был настроен решительно, мысленно усмехнувшись, он вглядывался в сонные очертания дворца и его окрестностей. — Паша Хазретлери, большая часть видеть Вас здесь,— Газанфер склонил голову, встречая Рустема,— Добро пожаловать. — Спасибо, Газанфер. Локман-ага, сообщи обо мне,— Рустем толком и не смотрел на Газанфера, не желая распаляться на него. Всем своим видом он желал показать свою значимость. — Повелитель отдыхает, если дело не срочное,— Локман только-только закончил свою мысль, желая ещё раз подчеркнуть, что падишах не готов к встрече, как его тут же перебели, бросая недовольный взгляд: — Я проделал долгий путь не просто так. Сообщи обо мне,— Рустем вскинул подбородок, а Локман-ага отклонялся и поспешил доложить. Рустем-паша огляделся, тяжело вздыхая. — Надеюсь, у вас все спокойно?— Рустему совсем не хотелось портить хорошее настроение государя, поскольку он мог отойти от того, что увидит. Наказание не будет столь действенным. — Все спокойно, иншалла, кроме … вчерашнего происшествия,— Газанфер как-то не желал об этом говорить, ведь только-только всё стихло. Ему не хотелось повторения всего того, что было этой ночью. — Что такое?— хорват оказался вмиг заинтересован, расправляя плечи. — Фаворитка повелителя, Назенин-хатун, вчера скончалась. Несчастный случай,— прозвучало это спокойно и тихо, как бы не желая ворошить свежую рану, которая только-только перестала кровить. — Несчастный случай?— Рустем искренне удивился. Это могло быть что угодно, но точно не несчастный случай. Однако слуга Шехзаде лишь закивал, поджимая губы. Рустем-паша мысленно усмехнулся, прекрасно понимая откуда росли руки того несчастного случая, который погубил Назенин.        Падишах сидел на диване, в позе лотоса, как принято считать. Государь хоть и выглядел поникшим, но одет был совсем не в траурный чёрный цвет. На нем был фиолетовый кафтан, расшитый золотыми нитями. Он был расстроен, однако скорбь в нем не была столь сильной. Отклонившись падишаху и Шехзаде, который всё время провел подле отца, Рустем поспешил изобразить на своём лице обеспокоенность. — Примите мои соболезнования, повелитель. Да прибудет Ваша фаворитка в раю,— в словах не было ни капли чувств, да и чего ради? Рустем не очень жаловал эту девицу, которая всё-таки потрепала нервы у Хюррем-султан. — Благодарю тебя, Рустем. Такова воля аллаха,— голос государя был спокойным, хоть в нем и скользило какое-то лёгкое напоминание об отчаянии. Но он тут же взял себя в руки, настраиваясь на серьёзный диалог,— Что случилось? Какова цель твоего визита? — Как Вы помните, Вы велели отправить в Амасью письма для местной знати, касательно Шехзаде Мустафы Хазретлери. Пришли те самые письма. Вернее, ответы на них,— Рустем едва ли мог скрыть улыбку, которая так и норовила выйти из под его маски не то скорби, не то усталости. — И поэтому ты здесь?— это дело явно могло бы подождать. Однако Сулейман почему-то предчувствовал что-то нехорошее. Иначе зачем бы сюда ехать? — Я счёл, что в них есть то, что Вас заинтересует. Поэтому лично доставил их Вам,— Рустем огляделся по сторонам, как бы давая намёк, что неплохо бы избавиться от лишних глаз и ушей. — Оставь нас с пашой наедине,— бросив на сына серьёзный взгляд, Сулейман изменил свою положение, опуская ноги на пол. Селим перечить не стал и тут же поспешил покинуть помещение. За этот поступок ему были очень признательны. — Любовь знати санджак, местных пашей и беев к нашему Шехзаде,— два последних слова Рустем из себя еле выдавил, они были как кость в горле,— Перешла всякие границы, Повелитель. Почти все они в письмах говорят о нем как о будущем великом султане. Сулейман тут же изменился в лице, его глаза буквально кричали о недопонимании, а сам он был готов задохнуться от возмущения, но подавлял эмоции очень умело. — Оставь меня одного,— Сулейман изо всех сил старался держать лицо, поэтому поспешил отогнать от себя зятя. Рустем учтиво склонился, разворачиваясь в сторону двери. План сработал, государь принялся перечитывать письма, убеждаясь в правоте слов зятя, Рустем не лгал и не приувиличевал.        Тем же днём государь велел собираться в столицу. Он довольно долго сидел в своих покоях, а потом исчез. Маниса была для падишаха этаким оплотом воспоминаний, местом где застыло время и остановились дни. Он мог тайно гулять по рынку, выходить в сад или прогуливаться по своим местам, где его никто не мог отыскать, кроме Ибрагима, которого рядом больше не было. Но именно в Манисе призрак покойного друга появлялся чаще и чётче, чем не мог не завораживать государя. Он искренне скучал по Ибрагиму, по их диалогам и делам. Возможно, именно поэтому он выслал Хуриджихан из дворца, ведь та походила, как на отца, так и на мать, тем самым напоминая Сулейману о его поступке, который очень четко поделил не только семью, но и жизнь на разные части. Хуриджихан-султан прекрасно играла на скрипке, тем самым навевая на государя невероятную тоску и скорбь. Лишив жизни Ибрагима, он невольно лишил себя спокойного сна и существования, всё напоминало о покойном соратнике. Ибрагим-паша, который шёл всегда позади повелителя, будто бы следовал за ним тенью и после своей смерти, не желал оставлять государя в одиночестве, поэтому и появлялся где-то время от времени. В Манисе, когда Сулейман был Шехзаде, они вместе закладывали этакий фундамент для будущих дел, которые они намеревались воплотить. И ведь воплотили большинство из того, что было задумано. Ибрагим был ему как брат, именно поэтому смерть его до сих пор аукалась в сердце падишаха, отдаваясь сильными болями, которые словно волны, расходились по всему телу, заставляя ноги подгибаться, а руки дрожать. Он много раз встречал Ибрагима в толпе, когда тайно выходил на улицы Стамбула, видел его силуэт вблизи дома Насуха-эфенди, наблюдал что-то похожее на фигуру Великого визиря около порта, но каждый раз ошибался, когда подходил близко, ощущая внутри опустошённость разочарования.        Чувство разочарования – едкое и мерзкое, оно развивалось внутри старшего из сыновей государя. Сначала ему доставили письмо от сестры, которое было переполнено предостережениями и опасениями. А спустя непродолжительное время пришли вести от самого Джихангира, который нашёл способ передать письмо через Атмаджу, встречу с которым организовала Фатьма-султан. Мустафа изначально отказывался верить в то, что описала Джихан. Он прекрасно знал сестру и решил, что она просто драматизирует, однако последующее письмо заставило напрячься и понять, что нет, она совсем н накрутила себя и всё описанное – чистая правда. — Я отправил своих людей узнать о чем говорится в письмах,— Мустафа протянул свиток Баязиду, просвящая его в свои дела. — Я бы хотел тебя успокоить,— Баязид старался побыстрее прочесть то, что написано, однако чем больше он читал, тем меньше утешения находил,— Но Рустем не просто так отправился в Манису. Спасибо Джихангиру, что предупредил тебя, пока не слишком поздно. — Ты прав. Благодаря ему мы знаем, что делается во дворце,— внешний вид старшего из братьев не выражал ничего, Мустафа был так серьёзен, как никогда раньше. — Могу ли я тебе чем-нибудь помочь?— лицо самого вспыльчивого из Шехзаде было окрашено беспокойством, он не желал оставлять брата в беде и тоже хотел помочь. — Ты лучше держись от этого подальше,— Мустафа мысленно отмахнулся, понимая, что тут ему никто и никак не поможет,— Моя жизнь в Амасье была честной и открытой, мне не в чем оправдываться. Я уверен в себе. Он отмахнулся, понимая, что если его захотят подставить, то это сделают, либо уже сделали. Баязид никак тут не поможет, только лишний раз накличет на себя беду. — Нет сомнений,— Баязид с этим не мог не согласиться. Он и сам жил по подобному правилу, однако выходило у него это более порывисто и резко, чем у Мустафы,— Это никак не может быть связано с последними событиями? Мустафа нахмурился. Под всем сказанным брат подразумевал появление на свет маленького Шехзаде, о котором неизвестно государю. Сам Баязид узнал от Мустафы это совсем недавно и был рад за брата. Он искренне поздравлял Мустафу с тем, что тот наконец-то стал отцом наследника, обзавёлся продолжением рода. В тот же вечер Дерью-султан и Шехзаде Мехмета посетил новый родственник, который с большим интересом смотрел на малыша, который не желал покидать руки родителя и всячески хватался за него. — Все возможно,— Мустафа нахмурился, понимая, что этого никак нельзя исключать, хоть и маловероятно, что кто-то донёс до Топкапы эту весть. — Я всегда на твоей стороне, брат. Чтобы ни случилось,— тёплая рука Баязида легла на плечо старшего брата и он ободряюще кивнул,— Если что-то понадобится, то только сообщи. Я примчусь в ту же секунду. Если вдруг повелитель приедет к тебе и ты будешь не готов представить ему жену с ребёнком, отправляй их ко мне. Скажем, что Дерья проведывает Хуриджихан. — Ты уже окончательно все решил?— Мустафа глядел на своего младшего брата как-то по-отечески, изучая каждую деталь, которая имелась в этом отважном Шехзаде. Поэтому сейчас, задавая этот вопрос, он переживал ещё больше, чем обычно. — Да, брат. Так будет лучше. Большое спасибо тебе за твою помощь, советы,— произнесённые слова были осмысленны и не брошены просто так, Баязид выглядел очень серьёзным, ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он озвучивал свой ответ. — Будь осторожен, рядом с тобой может быть предатель,— Мустафа только и смог, что предостеречь младшего из отпрысков султана. На эти слова Шехзаде слабо усмехнулся, но молча раскрыл руки для того, чтобы обнять брата. Он прекрасно знал, что на него доносят но не мог отослать Мустафу-пашу прочь. Его наставник, к счастью, доносил матери, а вот новый человек может настучать отцу и вот тогда уже не стоит ждать чего-то хорошего.        Запах предательства для каждого человека пахнет по своему. Говорят, что запах у любви у каждого человека пахнет по своему, однако и предательство имеет запах, который для каждого ощущается по особенному. Будь готов к предательству любого из своих людей, но особенно того, кому ты доверяешь больше всех. Предательства и интриги шли плечом к плечу в Топкапы. Хочешь или нет, а хоть раз, но тебя обязательно предадут. Будешь предан - будешь предан. Сколько раз служанки умудрялись от одной Госпожи перебежать к другой, сколько раз слуги бросались в схватки за своих высокопоставленных господ, а потом оказывались преданы ими и сколько же раз предательство забегало в покои к султану и дразнило его тем, что его предавали самые верные и самые близкие. Предатели – черствые, жесткие и бездушные люди. У них напрочь отсутствует сострадание к ближнему. Чужая боль и страдания только раздражают, они не умеют подолгу слушать печальные истории. Предатель живёт с выгодой для себя. Такой человек никогда не протянет руку помощи нуждающемуся. Хотя есть исключительные случаи, когда предатели все же оказывают помощь, но это делается опять-таки в личных интересах ради собственной выгоды. А ещё у таких людей язык без костей. Они просто не умеют держать его за зубами. Обвинять этого человека в излишней болтливости бессмысленно. Потому что он всегда выкрутится так, что вы останетесь виноваты в том, что поделились сокровенным. Изменника легко вычислить по его меняющимся взглядам. Этот человек способен быстро менять свои суждения, с целью подстроиться и адаптироваться к сложившейся ситуации, перебежчик всегда ищет себе место под солнцем, выбирая наиболее выигрышную позицию. Это волк в овечьей шкуре, который сегодня может быть вашим преданным другом, а завтра стать злейшими врагом. Самой известной предательницей в Топкапы была Нигяр. Её-то запомнили надолго. Она никогда не внушала доверия, Джихан её серьёзно не воспринимала, а Михримах косо глядела из-за разногласий с матерью. Впрочем, справедливо её недолюбливала Госпожа Луны и Солнца, ведь именно эта женщина похитила её ребёнка, тронувшись умом. Вообразить подобное сейчас - это что-то невозможное. Рустем так пёкся о своей безопасности, поэтому во дворце и за его пределами было довольно много охраны. Мерджан же с первых дней переезда во дворец на ипподроме усилил охрану по периметру и у ворот, внутри сооружения почти не было людей в форме, дабы дети жили вольно. Во дворце были проверенные и верные люди, в частности те, кто служил ещё во время проживания в Топкапы. Трудно было представить, что кто-то мог бы предать эту семью. Затягивая темно-синее платье, Этери все никак не могла справиться со шнуровкой и закончить со сборами. Однако все как-то не удавалось завершить начатое, как бы Этери ни пыталась. — Ну чего там?— голос не был наполнен какой-то нетерпеливостью или недовольством. Именно из-за этого служанка и старалась не испортить прекрасного расположения духа у Госпожи,— Не сходится? — Нет-нет, просто … я что-то не так делаю, Госпожа,— не понимая, как эту шнуровку провести, Этери принялась по новой расшнуровывать. К её счастью в комнату вернулась Ханна, которая хотела сообщить о том, что повелитель уже в обед будет в Топкапы, но завидя то, что происходит она тут же кинулась к платью. — Этери с ним возится уже минут сорок,— султанша усмехнулась, упирая руки в боки. — Она ни разу ещё не помогала Вам с этим платьем. Тут же петли другие,— глава слуг весьма быстро продевала тонкие шнурки, но совсем не так, как положено. Тут была особая схема, к которой Ханна давно приспособилась, зная что и как сделать, как куда и что продеть, чтобы платье сошлось. Стоило наконец-то поставить точку в истории с этим несчастным синим платьем, которое нравилось Джихан, как Ханна переменилась в лице, как только она и её коллега переступили порог. Схватив девушку за предплечье, калфа отвела её в сторону, бросая гневные взгляды. — Ты что творишь?!— глаза у служанки горели чем-то недобрыми, из-за чего Этери напряглась,— Упаси аллах, если Госпожа снова надумает худеть, я лично тебя лишу всякого довольствия. — Чего ты такое говоришь? Я тут причём?— Этери забегала глазами, но своей вины не признавала, да и как тут признаёшь?— Платье и правда не сходится, очевидно же … — Замолчи! Еврейка замахнулась, ещё одно слово и она бы точно ударила Этери. Та позволяла себе немыслимую дерзость, за которую так и норовила отхватить. — Это любимое платье Госпожи. Его носила сама Валиде-султан, Айше Хафса, потом оно лежало у Хатидже-султан, молчи, Этери, иначе быть беде,— отстаивание султанши было таким ревностным, что служанка почти вжалась в стену, осознавая, что она, конечно, здорово бы получила, если бы испортила настроение,— Женщина, родившая пятерых, тонкой и звонкой не всегда остаётся. Скажи спасибо, что она в себя пришла после родов, иначе ты сидела бы в Старом дворце, а тут царил бы траур. — Прости,— понимая всю серьёзность ситуации, служанка нервно забегала глазами, поджимая губы,— Я не так часто ей помогаю, ты ведь знаешь. Откуда мне знать, что у тебя свои схемы со шнуровкой? На этот вопрос Ханна тяжело выдохнула, недовольно оглядывая коллегу по цеху. — Если Госпожа что-то скажет паше, а он точно сотрёт тебя в порошок, если вновь начнутся редкие приёмы пищи и попытки похудеть, то я сдам тебе, скажу, что ты не справилась с платьем,— бросив эти слова, Ханна пошагала дальше, нужно было справиться о том, как убрали комнаты детей и как обстоят дела с балконом, ибо там планировали тоже расставить цветы. Однако Ханна очень сильно напрягло то, что от Этери исходил очень тонкий запах карамели и каких-то ягод. Наличие духов – это какой-то недобрых знак, ибо те невероятно дороги и достать их совсем непросто.        Вернувшись в столицу, государь был мрачнее тучи. В свои покои он проследовал с очень угрюмым выражением лица, которое не излучало ничего приветливого. К его покоям стянулись все те, кто был в Топкапы, однако падишах удостоил их лишь кивком головы. Фатьма-султан совсем такого не ожидала, более того, среди всего сопровождения она так и не увидела наложницу государя. — В Манисе скончалась фаворитка нашего повелителя, он примет каждого чуть позже,— Локман-ага поспешил объясниться, вставая у дверей, чтобы никто не прошёл внутрь. Лицо сестры Сулеймана тут же изменилось и она застыла в ужасе. Все остальные не придали этому должного значения: Хюррем о чем-то говорила с дочерью, Джихангир что-то уточнял у Соколлу, который подошёл к покоям за чем-то, Рустем стоял в стороне, Афифе-хатун качала головой, понимая, что Разие-султан теперь без матери. — Какое горе, малютка будет без матери,— кормилица падишаха тяжело вздохнула, понимая, как трудно будет девочке,— Как же такое вышло? — Несчастный случай, Афифе-хатун,— хранитель покоев с напускным сочувствием кивнул, но женщину это не сильно-то утешило. — Хюррем,— внезапно на весь коридор раздался голос Фатьмы, которая до этого наблюдала за тем, как и кто реагирует на смерть Назенин,— А ты, кажется, и не удивлена совсем. Будто бы знала обо всем. Эти слова заставили всех замолчать и переглянуться. Хюррем-султан и правда не выглядела какой-то обеспокоенной или хоть немного удивлённой. Конечно, для неё ничего страшного не произошло, но она буквально источала скрытую радость. — В чем дела, Госпожа?— вместо Хюррем отвечать кинулась Михримах, оглядывая тетю с ног до головы,— Вы же слышали. Это был несчастный случай, чего Вы ещё хотите услышать? — Более того, Госпожа, Хюррем-султан была вдали от столицы,— Рустем слабо усмехнулся, делая шаг вперёд, тем самым привлекая к себе всё внимание. Фатьма вздёрнула подбородок, так и не успев что-то добавить ко всему сказанному, а Хюррем отправилась прочь, ведя за собой вереницу слуг.       Траур во дворце никто не носил, однако гарем притих, наложницы тихонько передвигались по дворцу, а Хюррем сидела в ожидании, что к ней явится падишах. В воздухе витало напряжение, которое только глупец бы не заметил. Каждый сидел в своём углу и не решался выйти, чтобы не навлечь на себя гнев повелителя. — Государь у себя?— Мерджан явился к покоям по одному важному делу, но застыл около хранителя покоев, который озирался по сторонам. — У себя. Но не велено никого пускать,— выражение лица Лакмана говорило само за себя, поэтому зять повелителя слегка напрягся,— Если это можно отложить, то лучше в другой раз. Не очень долго размышляя, мужская фигура в чёрном направилась прочь, но далеко он не ушёл, буквально на лестнице он пересекся с Фатьмой и мысленно поморщился. Вот только её не хватало. — Как дети? Жена? Она совсем не появляется во дворце!— женщина запричитала, а Мерджан лишь мысленно поблагодарил Всевышнего за то, что жена не появляется в этом дворце. — Хвала аллаху, Госпожа, все здоровы и целы,— он выдавил подобие какой-то доброжелательности, надеясь, что от него отцепятся, но, увы и ах, на уши к нему присели. Большое количество родственников – это, конечно, хорошо, но не когда это проявляется вот так. Однако у Ханым-султан были иные взгляды. В её понятии: чем больше братьев и сестёр – тем лучше. Ведь есть с кем играть, говорить, о ком заботиться и с кем вообще идти по жизни. — Какие у неё маленькие щечки,— светловолосая Госпожа с большой любовью глядела на свою самую младшую сестру, которая была у неё на руках, осторожно склоняясь к щекам. Ей аккуратно положили Хошьяр на руки, пока та не заснула повторно, Ханым посадили в кресло, позволяя таким образом как бы гулять с маленькой сестрой. Но рядом бродила Мелике, бросая недовольные взгляды на родственников. Светлые пряди Ханым упали на лицо младшей сестре и та часто заморгала, подавая звуки. Всё внимания было приковано к этой маленькой девочке в сиреневых пелёнках. — У меня тоже щёчки,— вторая Госпожа буркнула, обходя сестёр по кругу. — Ну, у тебя-то они большие. Ты ведь выросла уже,— Ханым усмехнулась, наблюдая за тем, как Мелике возится рядом, будто боясь, что её вычеркнут из этой семьи, если она где-то не появится. — Я тоже ещё маленькая! — Не маленькая, ты скоро тоже учиться будешь! Ты уже большая, Мелике! — Я маленькая! Я тоже твоя сестра! У меня тоже маленькие щечки! На этот визг тут же прибежала Ханна, а следом за ней и Асие. Последней попало за то, что она оставила детей в саду, Мелике-султан с визгом и писком умчалась к маме, а Ханым лишь тяжело выдохнула. — Какая же она вредина,— девочка покосилась на окна, где увидела обиженное лицо своей сестры, которая в ту же минуту показала Ханым язык и исчезла,— Надеюсь, ты будешь другой. Хошьяр глядела на свою светловолосую родственницу своими большими потемневшими глазами довольно долго, а после улыбнулась и принялась оглядывать листья и небо.        После дождя заметно похолодало, теперь воздух был свежим, духота ушла, а на смену пришла облачность и ветреность. Атмосферное давление восстановилось, погодные условия пришли в норму. Но прохлада стояла не только на улице. Стоило Рустему вернуться, как былой холод со стороны жены вновь был ощутим. Михримах никак себя не проявляла и при первом же удобном случае уехала во дворец к матери, не желая находиться в обществе мужа. На это её действие Рустем-паша лишь слабо усмехнулся. Он невольно перенял себе роль опального Лютфи-паши, который слонялся по Дидимотике. Дидимотика – город, в котором сохранилась римская архитектура, а также там часто бывали на отдыхе первые лица государства. Под строжайшей охраной здесь доживали свою жизнь неугодные чиновники и военные, казнь которых могла возмутить спокойствие империи. Отдельную нишу в Османском государстве занимала борьба женщин за влияние в государстве. Конечно, главным оружием женщины был её мужчина, и чем выше был его статус в государстве, тем больше власти имела его жена. Ссылка в Дидимотику могла помочь избавиться даже от члена султанской семьи. Сестры и дочери государя в любой момент могли оказаться в ссылке, а потому старались отправить туда своих врагов первыми. Поэтому Рустем даже задумывался иной раз: а плоха ли жизнь у бывшего зятя государя? Ведь место его пристанища не так уж дурно, а сам он жив и здоров. — Ты забыл обо мне, совсем ко мне не заезжал. Рустем уехал и ты не разу не появился. Заперся тут в четырёх стенах,— осматривая обстановку в комнате у Шехзаде, Михримах обиженно взглянула на брата, который что-то чёркал в своём блокноте. Он почти не поднимал глаз на сестру, будто бы той и не было в его покоях,— Мама тоже жалуется, что тебя почти не видно. Сердишься на что-то? Это было очень ощутимо, поскольку Джихангир держался отстранённо, будто бы на расстоянии больше, чем пара метров. Он бросил на сестру холодный взгляд, после чего отложил письменные принадлежности, разглядывая написанное. — Мне не очень хорошо, боли замучили,— если раньше Шехзаде считал свой недуг чем-то постыдным, то теперь мог прикрываться болями в теле, если нужно было от чего-то откосить,— Рустем вернулся ведь? Есть какие-то вести? Михримах едва заметно усмехнулась, усаживаясь рядом с братом. Как же было предсказуемо получить такой вопрос. — Тебя ведь беспокоит Мустафа и то, что с письмами будет,— это был не вопрос, а утверждение, ибо кто-кто, а именно Джихангир больше всех переживал за брата. Пожалуй, больше, чем за себя. Тяжело вздохнув, Шехзаде перевёл взгляд с сестры на стену и добавил: — Не буду скрывать, мне это совсем не безразлично,— слова вышли из него спокойно, но внутри каждого сидело беспокойство. — Не думаю, что нам нужно вникать в подобные дела,— Михримах-султан всячески пыталась оградить младшего брата от всех этих дворцовых интриг и передряг, но с возрастом делать это было всё сложнее и сложнее. Она о чем-то задумалась, отводя взгляд от родственника. Что-то внутри неё перемкнуло и Госпожа переменилась во взгляде,— Оглянись вокруг. Оглянись! Джихангир не очень понял её внезапного порыва, который буквально охватил женское тело. — Вокруг тебя столько всего интересного. У тебя полно книг, собранных по всему свету! Некоторые о них мог только мечтать. Посмотри на красоту, которая тебя окружает. Ешь фрукты, которыми другие насладиться не могут. Наслаждайся жизнью, мы с тобой не войны в этой битве. И нам ими не стать,— слышать такое от Михримах было очень неожиданно. Она была как раз-таки тем ещё воином, который столь сокрушительно прошелся по сёстрам государя. Однако сейчас султанша приняла очень нейтральную позицию. — Для нас, я думаю, это лучше,— Госпожа мягко улыбнулась брату, тем самым стараясь вразумить Джихангира. — Конечно, я согласен,— Шехзаде кивнул сестре, переводя взгляд на неё,— Я не воин в этой битве. Мне им никогда и не стать. Я не могу им быть. Он усмехнулся, а она только сейчас поняла о чем конкретно говорил Джихангир. Нет, он не воспринял все столь буквально, но он действительно не мог быть сильным игроком на этой шахматной доске. — По-твоему, я не достаточно ценю пожалованную мне милость?— вопрос не подразумевал ответа, Шехзаде посмотрел на Михримах, которая старалась спешно подобрать слова, а после исчез, направляясь к выходу.        Прохаживаясь по саду, Мурад с интересом смотрел на цветы, которые заметно ожили после похолодания. На них был приятно смотреть, но срывать их он совсем не хотел, объясняя это тем, что в вазе они простоят меньше, чем на клумбе. — Смотри, Асие, к нам приехал Шехзаде Джихангир,— указав в сторону ворот, он обернулся к служанке,— Снова с тобой будет гулять по саду и уедет только к вечеру. Слова этого мальчишки заставили смутиться служанку, а сам Мурад засмеялся. Стоило им подойти к дверям, как появилась старшая слуга, объясняя, что пока Шехзаде занят, но он непременно скоро появится и с удовольствием погуляет со своим племянником. — Говорят, что Назенин упала с галереи ,— Джихангир сидел рядом с сестрой, рассказывая все последние новости,— Фатьма-султан мне так сказала, но что было на самом деле … — Всё это очень странно,— пожав плечами, Джихан перевела взгляд на окна. Будто бы там был ответ на все те вопросы, которые рождались из последних событий. — Как думаешь, в этом причина состояния повелителя?— молодой человек слегка нахмурился, тем самым он очень напоминал Мелике, которая над чем-то задумалась,— Но у меня есть предположение, что дело не только в этом. Письма, которые Рустем передал повелителю вполне могут быть с этим связаны. На мгновение Джихан замерла, явно укладывая в голове услышанное. Её эмоции сменились за секунду, Джихангир не успел узреть грань того, как сестра изменилась. — Письма?— от неё это вышло так тяжело, будто для того, чтобы произнести это слово нужно было приложить много сил. Джихангир лишь кивнул, понимая, что сестра явно не ожидала такого поворота событий. Её голубые глаза тут же забегали, а ладони потянулись друг к другу, хруст раздался настолько четко в тишине, что на мгновение Шехзаде подумал, что сестра сломала себе мизинец. — Да, письма. Рустем передал повелителю письма, которые ему пришли из Амасьи,— Шехзаде кивнул, продолжая наблюдать за сестрой. Всем своим видом она показывала, что очень напряжена и находится в замешательстве, что даже невозможно было скрыть.        Старший из сыновей, рождённый от Махидевран-султан, Шехзаде, чьи взгляды не всегда приходились по душе его родителю, попал в очередную немилость. На это все его недруги очень надеялись, однако вскоре появились вести о том, что по приказу падишаха для Шехзаде велено изготовить невероятной красоты кафтан. В мыслях повелителя всё чаще и чаще всплывал один момент, который оставил след в его памяти навсегда. — Готово,— Ибрагим отступает немного в сторону, демонстрируя Сулейману место, куда они, мгновением ранее, поместили отравленный кафтан. Тот пришёл в качестве подарка, однако всё было не так просто. Обладая буйным нравом и жестокими взглядами, будущий султан Селим сверг своего отца с престола, подчинил себе янычар и правил весьма сурово, не даром в народе он запомнился как Селим Грозный. Он очень боялся, что когда-то сможет оказаться в такой же ситуации, как и его отец. Чтобы никто больше не мог претендовать на престол, он убил двоих своих братьев, десяток племянников и до сорока других потенциальных претендентов на престол из числа родственников мужского пола. Падишах относился ко всем своим детям весьма сурово, будь то дочери или сыновья, однако когда остался всего один наследник – Сулейман, родительский гнев всё чаще и чаще стал проявляться в их взаимоотношениях. Селим боялся за свое место на троне и, скорее всего, ожидал от Сулеймана то, что он свергнет его с престола, как сделал когда-то сам со своим родителем. В Сулеймане Селим видел конкурента в борьбе за власть. Вот только кто бы потом занял трон? Детей мужского пола больше не было, для новых государь был уже не особо годен, а ближайших родственников не имелось. Если бы Хафса-султан не почуяла что-то неладное, то не знала бы империя нынешнего государя. — Сегодня я попросил Всевышнего, чтобы он уберёг меня от таких деяний по отношению к моим сыновьям, Ибрагим,— поступок отца всё ещё будоражил, заставляя кровь в жилах стынуть,— Не представляю, что стало бы, если бы Валиде не успела … — Всё обошлось, Шехзаде. Но если когда-то Вас посетят сомнения, то вспомните этот день и эту минуту,— Ибрагим указал на свежую землю, под которой покоился ядовитый предмет гардероба. Обменявшись любезными взглядами, соратники отправились прочь от того места, где похоронили один из худших дней своей жизни. Именно на это место забрёл Сулейман, прогуливаясь, когда был в Манисе. И именно тот диалог он вспомнил, давая себе слово, что он не поступит, как его отец. Он даст Мустафе советы и наставления, но не посмеет покалечить сына.        За старшего брата очень переживал Джихангир. В очередной раз он поругался с матерью, нагрубил сестре и более не появлялся в их обществе. Ему не хотелось портить настроение себе и им, поэтому он особо не покидал свои покои. С недавних пор он обзавёлся этаким помощником, который передавал письма для Асие, помогал Шехзаде передавать письма Фатьме-султан или же ещё кому-то, а также собирал некоторые новости. Рейхан-ага особо не фигурировал около Шехзаде, дабы на него не вышли люди Хюррем и не подмяли под себя. И именно этот человек сообщил Шехзаде о том, что для Мустафы шьют кафтан. Припоминая историю, которая случилась с отцом, Джихангир направился к родителю, умоляя не делать ужасных вещей. К его удивлению султан был в хорошем расположении духа, читал, но тут же убрал книгу, когда увидел сына. — Джихангир,— со своего места поднялись, приветствуя сына,— Твои боли прекратились? — Да, повелитель, хвала Всевышнему, мне уже лучше,— молодой человек кивнул, шаря глазами по полу. Он хотел как-то начать диалог, но не знал как. Поэтому на мгновение они умолкли, Шехзаде посмотрел по сторонам, покои государя не менялись, на лице промелькнула слабая улыбка. Когда-то тут было так приятно находиться, засыпать на большой кровати с матерью и братьями. Как давно это было и как все поменялось с тех пор. — Наверное, ты уже слышал, что я велел шить для Мустафы кафтан,— отец говорил уверенно и весело, убирая книгу на место. Джихангир резко развернулся, стараясь уловить настрой родителя. Но тот был искренне доволен тем, что происходило,— Я решил отправить ему подарок. — Вы ведь не верите в то, что про него написали?— Джихангир слегка нахмурился, делая несколько шагов в сторону книжной полки, у которой остановился повелитель,— Вы ведь знаете Мустафу. Он предан Вам, повелитель. Слова младшего сына заставили тяжело вздохнуть. Ему очень хотелось в это не верить, однако сомнения были. Но государь не верил в то, что сам Мустафа мнит из себя султана, поэтому и решил быть с ним мягче. Более того, в этом Шехзаде никогда не замечали мании величия или чего-то такого. — Мустафа честный и отважный. Но он никогда не пойдет против Вас повелитель. Он не мыслит жизни без Вас. Ему не нужен трон. Он любит нас, своих братьев, любит сестёр. Он искренне верит в то, что мы все будем жить ещё долго и счастливо, а над всеми нами будете Вы, государь,— Джихангир отчаянно пытался выгородить своего брата, тем самым отговорить отца от подарка. Но Сулейман слушал всё это с серьёзным лицом. — Джихангир, я помню и знаю, как ты любишь Мустафу. И я верю в то, что он не способен пойти против порядков. Однако запомни: на трон взойдёт тот, кто принесёт больше пользы государству, а не тот, кто окажется старше,— он невольно кивнул, сверкая своими голубыми глазами, как бы намекая на то, что Османской империей сможет управлять даже покалеченный мальчик с горбом на спине. Эти слова так воодушевили Шехзаде, что он даже смутился от собственных мыслей. Ну, какой из него падишах? Однако дальнейший диалог он продолжил уже в спокойном расположении духа, больше не переживая за брата и слушая про то, какой же кафтан должны пошить.        Предмет гардероба, который должны были доставить наследнику, был невероятно красив: лучшая ткань, качественная работа и невероятной красоты мех. Кафтан вышел золотого цвета, с мехом редкого и дорогого зверя викуньи*, доставленного султану в подарок. Но Сулейман не пожалел дорого меха для сына. Одежду лично демонстрировали падишаху, который должен был одобрить или забраковать вещь. — Могу считать это одной из лучших своих работ,— портной перевёл взгляд с государя на кафтан и обратно. — Он и правда хорош,— повелитель устало отвёл глаза,— Ты и твои подмастерья подучите хорошие выплаты за свою работу. — Лучшей наградой для нас будет Ваше одобрение, повелитель,— мужчина склонил голову. На этом смотрины были закончены, а саму вещь можно было поковать. Государь протянул портному футляр с письмом, желая, чтобы его обязательно положили к кафтану. После этого покои султана оставили, а сам он прошёлся до окна, желая вдохнуть свежего воздуха. Засуетившись со сборами, мастера швейных дел совсем не заметили, как наступил поздний вечер. На мгновение Хюсейн-эфенеди даже задумался о том, чтобы отложить транспортировку до утра, однако в дверях показался некий ага, который пришёл явно не просто так. — Ты зачем сюда пришёл?— мужчина покосился на незнакомца, хмуря брови,— Гонец где? — Меня Шехзаде Джихангир прислал сюда,— молодой человек огляделся по сторонам, после чего его взгляд приковала искомая вещь,— Я пришёл забрать сундук, Шехазде хочет положить туда и свои подарки. — А почему я об этом ничего не знаю? — Хюсейн посмотрел на агу с недоверием, не очень желая передавать ему дорогую вещь. — Вчера Шехзаде лично сюда приходил, но Вас тут не было,— конец предложения был сопровождён легкой усмешкой, которая главного мастера разозлила ещё больше. — Он правильно говорит, мастер. Вчера Шехзаде и правда заходил,— голос подал один из подмастерий. В мастерской был творческий беспорядок, который пытались разобрать после столь плодотворной работы. — О, аллах, пошли мне терпения,— главный портной всплеснул руками и кивнул одному из своих подчинённых, чтобы те помогли ему уложить вещь. — Мы столько дней работали. Совсем замотались,— мужчина продолжил причитать, помогая Хюсейну укладывать дорогой подарок. Они осторожно погрузили кафтан в не менее дорогой сундук, после чего мастер уложил письмо, которое разместил так, чтобы ничего не помялось. — Хорошо,— портной согласился с тем, что работы было так в непроворот, отчего и правда можно было умотаться и что-то пропустить,— Но будьте осторожны. Как бы чего не случилось. Кафтан был уложен с особой заботой и осторожностью. Очень хотелось, чтобы его доставили целым и немятым, чтобы Шехзаде смог его сразу надеть. — Не волнуйтесь,— ага принял сундук и, кивнув на прощания, исчез из помещения. Далеко он не ушёл за первым же поворотом его ожидал Махмуд-ага. Ловким движением руки тот извлёк обмотанный в плотную ткань бутылёк с прозрачной жидкостью без запаха. Жидкость тут же пролилась на мех кафтана, который располагался в зоне шеи. Сторонник Рустема не пожалел яда и вылил всё содержимое, после чего захлопнул крышку сундука. — Немедленно неси, чтобы не заподозрили,— он шикнул на юношу и тот помчался прочь, не желая привлекать внимания. Сам Зал Махмуд был доволен тем, что он сделал, да ещё как - комар носа не подточит.        Дни сменялись, очередное утро Хасеки-султан встречала в одиночестве. За всё то время, что она находилась в немилости, у неё скопилось столько писем, что из них можно было создать целую книгу. Тяжело вздохнув, Госпожа покосилась в сторону окна. — Госпожа,— в покоях появилась Фахрие,— Я получила вести. Ваш план сработал, кафтан в пути. — Славно,— женщина слабо улыбнулась,— Пусть познает все стороны всеобщей любви. Фахрие ничего не сказала, однако её заинтересовало то, что Госпожа из кожи вон лезла, но хотела отравить этот кафтан. — Когда наш повелитель был ещё Шехзаде, ему в подарок пришёл подарок от его отца. Султан Селим был невероятно грозен и могуч. Он сверг своего отца с трона, казнил очень многих родственников, не щадил никого. И однажды он прислал своему сыну красивый кафтан. Это был самый красивый кафтан, который себе можно было представить. Валиде-султан почуяла подвох, велела надеть одежду на слугу и тот ... задохнулся от паров яда,— султанша перевела взгляд на служанку,— Мустафа совершает ошибку за ошибкой, он давно уже на пути предательства. Не хватало, чтобы мои дети платили за его ошибки. Фахрие-калфа кивнула, не желая как-то дискутировать на данную тему. Взгляд упал на кипу писем, которые не могли не привлечь внимание. — Госпожа?— глаза служанки остановились на свертках, выражая немые вопросы, которые она не могла задать столь открыто. Понимая о чём речь, султанша кивнула. — Вот уже несколько ночей я не могу сомкнуть глаз. В этих письмах изложена вся моя душа,— тяжело вздохнув, Хюррем отвела глаза, разглядывая юбку своего красного шёлкового платья,— Быть может, повелитель, прочтёт их и всё поймёт. Передай их Локману-аге.        Джихангир пришёл к портному после завтрака, решая справиться за то, что хотел передать брату. Он был воодушевлён тем, что сможет передать семье брата частичку своего внимания. — Шехзаде,— портные тут же встрепенулись, стоило показаться нестандартной фигуре наследника. — Я хочу видеть кафтан для моего брата Мустафы,— оглядевшись по сторонам, Шехзаде не обнаружил ничего интересного,— Вы его еще не закончили? — Он готов, Шехзаде, и даже в Амасью уже отправлен,— Хюсейн-эфенди склонил голову, совсем не понимая для чего к нему наведался Джихангир,— Разве Вам не сообщили? Все переглядывались, замечая явную нестыковку в происходящем. Как-то уж подозрительно теперь было появление вчерашнего слуги. Замечая вопросительный взгляд сына Хюррем, Хюсейн тут же поспешил оправдаться: — Пришёл какой-то ага и сказал что его послали Вы... — Что ты говоришь? Какой ага?— глаза у младшего из Шехзаде невольно расширились, в них было столько вопросов, но задал он только два,— Я никого не посылал. Он каким-то чудом остался спокойным и непоколебимым, однако внутри был такой пожар негодования, что страшно себе представить. Не слушая дальнейшие оправдания портных, Шехзаде мигом покинул их обитель, решительным шагом направляясь в сторону ворот.        Дорога до Амасьи протекала вполне себе спокойно. Вместе с сундуком с важным посланием во дворец прибыл один из людей Сулеймана. Халиль-ага был не просто посыльным, он должен был запечатлеть каждый момент и уже после пересказать все государю. У ворот его встретил Ташлыджалы, который взглянув на содержимое сундука, повёл гостя во дворец. На улице было свежо, облака заволокли небосвод, а ветер легко колыхал листву. Дерья-султан могла дышать спокойно, ибо вернулась в свой дворец накануне вечером. Она безумно скучала по своей комнате, по мужу, по саду. И теперь могла бродить по родным стенам, а не сидеть в тяжёлом ожидании. — Твоему папе привезли такой невероятный подарок,— она чмокнула сына в румяную щеку, прижимая ребёнка к себе. С тех пор, как уехала Хуриджихан, в этой семье царила идиллия. — Я совсем не ожидал, что повелитель мне что-то подарит,— Мустафа подошёл ближе, обнимая жену с ребёнком на руках, осторожно склоняясь к маленькому сыну. — Хочешь сказать, что ты давно не получал подарков?— выгнув бровь в вопросе, Дерья слабо усмехнулась. — Хочу сказать, что главный подарок сидит на твоих руках,— Мехмет получил очередной поцелуй в щеку, чему был несказанно рад. Вскоре в комнате появился Осман, которого Мустафа пригласил специально. — Я бы хотел, чтобы ты помог мне надеть подарок от нашего повелителя,— Мустафа слабо улыбнулся, в ответ ему одобрительно кивнули. Между ними происходили самые разные диалоги, самые разные обсуждения, однако Шехзаде видел в этом молодом человеке своего родственника, брата, хоть и считал, что в определённых местах Осман был не прав. Однако это не исключало крепких семейных уз между ними. Поэтому хотелось показать значимость этого своеобразного молодого человека в своей жизни.        Вернуться в главный дворец санджака была рада и Бейхан-султан, которая с недовольством смотрела на то, что Хуриджихан позволили уехать. — Почему её никто не отговорил? Не задержал?— султанша всё ещё не могла поверить, что всё это семейство так легко отпустило девушку, тем самым ослушавшись волю падишаха. — Попробуй её задержи,— Махидевран разочаровано покачала головой, подвигая поближе тарелку с ягодами,— Я изначально была против всего этого. Узнала поздно. Бейхан лишь опустила глаза, понимая, что ничего поделать с этим нельзя. Женщины продолжили свою беседу, сетуя на то, что отношения Баязида и Хуриджихан-султан встанет ребром для государя, а ещё больше для Хюррем. — Фатьма сделала всё для того, чтобы ослабить Хюррем,— этой непонятной войны с женой брата Госпожа не понимала, потому и не лезла. Она сама была на месте государя, когда её не понимали и не принимали её супруга. Бейхан султан за всю свою жизнь ни разу не вступала в конфликт с Хюррем, считая это чем-то очень глупым. — Ещё как. Госпожа приложила столько сил,— невестка довольно улыбнулась, радуясь за то, что у Мустафы всё-таки остались верные люди в Топкапы. Их рассуждения о том, что же будет дальше и увидят ли они ещё Хуриджихан прервала Фидан. Служанка появилась в дверях и тут же оказалась около двух Госпожей. — Госпожа,— она поочерёдно поклонилась каждой, глаза у неё горели, а лицо озаряла улыбка. — Что случилось?— Махидевран-султан отставила тарелку в сторону, Бейхан-султан осторожно вытерала свои тонкие пальцы, вглядываясь в лицо калфы. — Шехзаде получил подарок от повелителя,— Фидан вновь лучезарно улыбнулась, кивая в сторону двери,— Кафтан! Да такой красивый! Вы зря беспокоились. — Мустафа где?— служанка продолжила бы свою триаду, но её тут же прервали неожиданным вопросом. Внутри Махидевран всё похолодело и она резким движением встала с дивана.        Историю про отравленный кафтан знали все. Это событие смело можно было назвать историческим. Лишь глухой не слышал о том, как находчивая и сообразительная Айше Хафса-султан спасла своего сына от смерти. И каждый восхищался этой султаншей и ужасался её мужу. Сама Бейхан хорошо знала эту историю, хоть и не видела лично то, что произошло. Однако она была поражена тем, как жестоко и как ужасно был готов поступить отец, лишь бы не оставить псоле себя наследников. Тогда она поблагодарила всех и вся, что рождена девочкой, султаншей, а не Шехзаде. — Он невероятен,— Дерья смотрела на вещь зачарованно. Ничего красивее она ещё не видела, такая верхняя одежда не могла никого оставить равнодушным,— Примеришь? Шехзаде кивнул, на его лице мелькала улыбка, а сам он был воодушевлен тем, что получил такой дорогой подарок. Из сундука Ташлыджалы так же извлёк письмо, но его пока не читали. С прочтением пришлось повременить, ибо в комнату влетела напуганная мать, а за ней и тетя. — Мустафа, не надевай его!— фраза так и разлетелась по помещению, заставляя вздрагивать всех и вся. — Осман, брось кафтан!— Бейхан тоже не растерялась, однако её не поняли и нахмурились. — Кафтан может быть отравлен,— мать наследника произнесла это четко, от чего у многих глаза на лоб полезли. — Это невозможно, Госпожа,— Халиль-ага, который все это время был в покоях, подал голос, мысленно негодуя от такого заявления,— Его прислал сам повелитель! Слова не заставили Госпожу измениться, она усмехнулась в глубине души, оставаясь внешне очень серьёзной. На агу бросили недовольный взгляд, вздёргивая подбородок. — Ну, раз так, то сам надень. Увидим: отравлен он или нет,— слова возмутили, но Махидевран стояла твёрдо на своей позиции и кивнула на прибывшего. — Мама, как Вы можете так думать?— Мустафа подошёл вплотную к родительнице, желая одернуть её от таких громких слов и необдуманных действий. Но та не двигалась с места. — Приказываю тебе надеть кафтан!— голос подали громче и мужчина кивнул, дабы ему подали вещь. Осман отошёл в сторону, передавая кафтан одному из слуг, все затаили дыхание, наблюдая за Халилем. Тот неспешно просунул руки, натянул как следует на плечи и встал ровно, дабы не память. Секунда, две, три, четыре и … он начал ощущать что-то странное. Его лицо изменилось, а горло будто бы отекло, дышать становилось всё труднее, шея зачесалась. Руки потянулись к шее, но он не успел, да и ничего бы это не изменило. Халиль-ага рухнул замертво и все поняли – подарок от падишаха был отправлен.        Всеми своими радостями и неудачами Шехзаде Джихангир делился не столько с Михримах, сколько с другой своей сестрой. Рождённая от еврейской наложницы и воспитанная Хатидже-султан, Джихан была всегда рада младшему брату. Изначально он был приближён, как тот, кто бегает за Мустафой хвостиком, султанша видела в нем необходимую поддержку для старшего брата. Однако со временем Шехзаде раскрылся и был уже просто обожаемым родственником. Он не понимал как так вышло, что вновь оказался на пороге чужого дома. Но решительным шагом наследник пересёк все мешающие помещения и застал сестру с книгой в руках. Джихангир не понимал как и почему он приехал именно сюда и рассказал всё Джихан. Но его слова прошлись по ней весьма сильно. Хорошо, что она сидела, иначе бы рухнула. Историю про отравленный кафтан она знала чуть ли не лучше остальных. Поэтому моментально подорвалась со своего места и отправилась в Топкапы. В такие мгновения она очень походила на Хатидже-султан, которая всякий раз спешила к своему брату, дабы выгородить мужа, а иной раз и племянника. Дворец покинули со скоростью звука, спешно направляясь к воротам. Сам Джихангир едва ли поспевал за женской фигурой, от которой разило нервозностью и агрессией. В голове не укладывалось то, что отец мог так поступить, поскольку он сам был в такой ситуации, сам стал жертвой интриг собственного родителя. Джихангир был шокирован тем, что узнал, хотя ещё временем ранее чуть ли не умолял отца не губить брата. Неужели повелитель не сдержал своего слова?        Сердце империи, как именовали Топкапы, не менялся. Дворец встретил едва уловимым дуновением ветра и слабо различимыми солнечными лучами. О том, что кто-то должен прибыть никто не знал, однако вскоре Фахрие, как новой главной слуге гарема, доложили о том, что по коридорам грозно шагает одна из дочерей падишаха. Сворачивая с угла за угол, султанша направлялась не к родителю, а в покои Шехзаде. Туда-то и явился его помощник. Молодой человек только переступил порог, как со спины услышал шаги. В своей жизни он ещё не видел Джихан-султан, не удалось застать её во дворце. Ага даже не мыслил, что первая встреча будет столь громкой и агрессивной. — Это он?— она кивнула на невысокую мужскую фигуру, которая стояла со склоненной головой. — Да, это мой помощник…— Шехзаде принялся объяснять, однако умолк, поскольку сестра пошла в наступление и за секунду оказалась в сантиметре от слуги. Тот пугливо шарил глазами по полу, едва соображая. — Кто тебе приказал явиться за подарком?! Кто?!— в ней было столько злобы и агрессии, от чего сам Джихангир растерялся. Он и подумать не мог, что в этом как-то может быть замешан Рейхан. У Джихан опыта в этих дворцовых интригах было больше, поэтому совсем не удивительно, что она не помчалась к отцу, а явилась сюда. Она была больше, чем уверена, что всё не так просто, как может казаться. — Никто, Госпожа. Я ничего не брал,— ага не скрывал того, что боится эту султаншу, которая побелела от злости и могла выкинуть что-то этакое,— Я весь день не покидал главного агу, можете сами спросить. Джихангир коротко кивнул, когда к нему обернулись. Но верить не спешил. Джихан тоже сомневалась, ибо помнила, как некогда Хюррем ловко подкупила то одного, то другого служителя гарема. Несчастного Рейхана спасло лишь то, что сам портной его не узнал и сказал, что за вещью приходил другой ага, не этот. — Этот какой-то совсем щуплый, Госпожа. Тот был другой,— Хюсейн покачал головой, понимая, что влип не лучше, чем этот мальчишка. — Как вообще можно было отдать подарок не тому, кто везёт его, а какому-то постороннему человеку?!— нервы начали сдавать и она срывалась уже на всех. Джихангир кивнул на дверь и лишние постояльцы ушли, а он устало потёр глаза. — Выходит, что всё-таки кафтан отравили по приказу,— молодой человек горько усмехнулся. Он понимал, что это так, но при этом старался понять: кто конкретно дал этот приказ, неужели отец? — Неужели отец настолько очерствел, что решился на это,— ей в это не хотелось верить, но, по всей видимости, так оно и было. Такая весть не укладывалась в голове. Уже шагая по главной лестнице, Джихан резко передумала и направилась в противоположную сторону.        Она была не из тех, кто мог бы смолчать, а в данной ситуации ей этого совсем и не хотелось. Ступенька, ещё одна, поворот и через какое-то время женская фигура стояла около покоев падишаха. Сколько раз она тут бывала и как круто изменились причины попадания сюда. Тут удавалось и посмеяться, и поплакать, отец ругался и хвалил её. Но теперь она переступала порог, проходя в комнату не родителя, а того, кто правит огромной страной. Увидеть дочь Сулейман не ожидал, но был ей рад. Он поднялся со своего места, как ему только сообщили, кто желает войти. Поправив одежду и отставив свои бумаги, мужчина с улыбкой ждал встречи, расставив руки для объятий. Но его ждало некоторое разочарование. Джихан вошла будто бы чужая, не подошла столь близко, чтобы обняться, учтиво поклонилась и не поднимала глаз. — Джихан?— это вылетело как-то неосознанно, падишах совсем не понимал что с дочерью. Очевиднее всего, что-то случилось, иначе она не была бы столь помрачневшей,— Что произошло? Выждав паузу, которая ещё больше нагнетала, она наконец-то подняла глаза на государя и тот удивился – глаза дочери были серыми, как будто доспехи после дождя. Они потеряли свои краски и заставили его занервничать. — Когда-то, когда мы были маленькие, сидели в саду и тогда принесли страшную весть о том, что один из наместников одного из санджака убил своего сына. Он задушил его, потому что тот не советовался с отцом и принимал решения по управлению сам,— эта история тогда потрясла довольно многих, ибо семья была знатная и крепкая, а тут отец так обезумел. Джихан тогда было от силы лет пять-шесть, но данная новость сильно ошеломила её и она в ужасе смотрела на родителя,— Тогда наш отец, султан Сулейман-хан, сказал нам:" Я никогда не буду замышляться что-то против своих детей. Дети – это моё всё. Пусть аллах будет свидетелем моих слов и в случае чего покарает меня за одну только мысль о чем-то подобном". Такая история правда была и государь её вспомнил, поскольку тогда на него смотрело столько детских глаз. Он совсем не понимал почему ему об этом решили напомнить. — Прошло столько времени и Вы забыли о своих словах, повелитель. Пошли против сына, который Вам предан и готов отдать свою жизнь за Вас. Передо мной стоит не мой отец, а мой дед. Жестокий и властолюбивый султан Селим, который одним взглядом заставляет всех испытывать страх,— эти слова уже возмутили государя и тот изменился в лице. — Что ты такое говоришь?— он перебил дочь, хмурясь и щурясь. Совсем не ожидал, что та начнёт говорить об этом. Сама Джихан не видела ничего дурного в том, что она говорила, поэтому во всех известных ей подробностях принялась рассказывать о случившемся. Рассказ поразил до глубины души и к концу султан просто устало прикрыл глаза.        Подарок от государя обернулся для Мустафы почти гибелью. Тот не верил в то, что отец мог так поступить, а Махидевран-султан ничего сверхъестественного в этом не увидела, зная кто настроил государя против. — Ты поник. Неужели расстроился из-за кафтана?— Дерья присела рядом с Османом, который что-то изображал в своём блокноте, пристроившись на скамье у дерева. — Что-то вроде того. Получается, что чуть не загубил Шехзаде,— молодой человек горько усмехнулся. — Это ещё почему? Он уже попал к нам ядовитым,— султанша немного нахмурилась, не очень понимая о чем речь. На её слова султанзаде лишь выдохнул, собираюсь с мыслями. — Это ведь я помогал надевать этот кафтан. Получается, что чуть не погубил Шехзаде. Чуть не лишил его жизнь, когда должен оберегать его. Если бы с ним что-то случилось, то кого бы обвинили в первую очередь?— Осман покачал головой, боясь представить происходящее, если бы Махидевран-султан не успела. — Какой вздор. Мустафа сам попросил тебя помочь. И ты ведь ничего не знал,— Дерья нахмурилась и с осуждением смотрела на родственника,— Ты не виновен. Но Осман мыслил иначе. В его голове четко было закреплено то, что он сын предателя, поэтому не должен иметь какую-то порочную репутацию, не должен пытаться прыгнуть выше головы. А что было бы, если бы Шехзаде всё-таки надел кафтан? Все точно решили бы, что это месть за отца. Сын Ибрагима-паши лишил жизни наследника престола, дабы султан понял какого это – потерять того, кого любишь и ценишь. Почему-то в этом Осман не сомневался и грузил себя тяжёлыми мыслями. Мысли об отравленной вещи не давали покоя никому, в том числе и самому Государю. Он отправил дочь домой и устало рухнул на диван. Той же минутой он вернулся к тому, что читал ранее – письма от Хюррем. Их незадолго до появления Джихан принёс Лакман-ага, сообщив, что их велела принести Хюррем-султан. Повелитель их принял, но уже сейчас был им не очень рад.        Она писала ему много писем и он хранил их, иногда перечитывал. В этих посланиях можно было отследить, как из Хюррем-хатун, которая толком предложения составлять не умеет, проявляется настоящая Хюррем-султан, умеющая так построить своё письмо, что то берет за душу. Много писем писала Госпожа своему любимому мужу и не утратила этой своей особенности – порадовать его весточкой. Письма и сейчас ей помогали: она изливала в них свою душу, показывала свои чувства и то, как сильно ей нужен повелитель. Письмо за письмом читал падишах, изучая каждое слово, каждую строку. Однако чем дальше – тем хуже. Образ жены, который всплывал в голове, когда Сулейман читал письма, теперь неразрывно шёл с предательством, которое она совершила. После тайной комнаты и отравленного кафтана он не мог смотреть на султаншу. Конечно, причастность к отравлению вещи ещё нужно доказать, но что-то подсказывало, что это была Хюррем. Письма её он читал, но они становились для государя чужими. Как будто не от любимой жены, а от женщины, которая вымаливает прощение. Он поморщился, в очередной раз вспоминая слова дочери, которые та высказала днём, он вспомнил своё письмо для сына, где был искренен и честен, желал быть для него отцом-другом, а не тираном. И он вспомнил Хюррем, которая совершала ошибку за ошибкой. Даже если кафтан не её рук дело, то тайная комната – это не то, что он сможет ей простить. Султанша так заметалась в своих делах, что напрочь позабыла о сыновьях, которые, к слову, тоже не безвинные. Письма, которые не стали для государя родными, он отложил, обдумывая то, как поступить дальше. На его столе было две кипы свитков: те, что передал Рустем и те, что доставили от Хюррем. И те, и другие лежали сиротливо и вызывали огорчение. Сулейман понимал, что письма, которые ему всучил Рустем так же чужие для государя. Ведь паши и беи писали совсем не ему, а визирю. Чего уж говорит о Хасеки-султан, которая писала не от того, что раскаялась, а потому что хочет вернуть былое доверие.        Время было позднее, но никто из детей не спал. Со всех сторон они облепили родителя, которого не желали отпускать. Помимо старших детей активное участие в данной посиделке принимали и самые младшие. С учётом того, что Мелике не желала кому-то уступать своё место на коленях у отца, ей пришлось пойти на жертвы и взять на руки Яхью. Глава семьи рассказывал про порт, про столицу и то, как он приобрёл цветы для мамы и конфеты из Европы для остальных. Рассказ можно было слушать вечно, но время было очень позднее, поэтому детвору принялись укладывать, ссылаясь на то, что завтра всем на учебу и будет не очень хорошо, если кое-кто не выспится и будет засыпать прямо на занятиях.. — А мама к нам зайдёт?— Мелике выглянула из под своего розового одеяла, укутываясь в него как только можно. — Она как ушла в баню, так и не вернулась,— Ханым кивнула, надеясь, что родительница всё-таки заглянет. Слова дочери заставили нахмуриться. Жены и правда не было как-то долго. За все годы совместной жизни Мерджан уже выучил распорядок дня супруги. Джихан никогда долго не задерживалась в бане, на всё про всё ей нужно было не больше тридцати или двадцати минут. С учётом того, что не так давно у них появилась ванна, которую сам он не очень жаловал, то Джихан справлялась со всем быстрее, а сейчас её не было уже сорок с лишним минут. Поочерёдно поцеловав детей, заодно пообещав, что мама, конечно же, зайдёт, как освободится, зять повелителя направился к бане. Было бы наивно полагать, что супруга не запрётся, привычка с юных лет сопровождала её и сейчас. Она всегда запиралась и водные процедуры проводила в гордом одиночестве. Особые приступы паранойи её сопровождали во время беременности, особенно крайней (хоть Мерджан и верил, что последней), когда Джихан буквально истерила по поводу того, чтобы в хаммам никто не заходил до неё, оставляя у дверей Ханну, которая должна была стеречь вход. Возможно, она уже и не боялась, как раньше, но всё ещё остерегалась, что её могут убить в бане. За это он не мог осуждать жену, видя и зная, что она переживала и как сильно это на ней отразилось. Однако в данный момент Мерджан был бы очень рад, если бы супруга позабыла запереть дверь. Он несколько раз постучал, но никакой реакции на это не было. Его очень сильно настораживало то, что Джихан не было так долго. По всем меркам она должна была уже выйти. Предчувствуя что-то нехорошее, Мерджан отправился на поиски главной слуги, которая должна была открыть дверь, но Ханна покачала головой. — Там другой замок, паша. Дверь осталась прежней, только ключ роли не сыграет. Там ведь засов сделали,— от неё это прозвучало как-то ужасно, поскольку он был уверен, что дверь откроют. А теперь ситуация круто изменилась и Мерджан пытался срочно сообразить что делать.        Дверь поддалась не сразу, с ней вообще пришлось повозиться и чуть ли не разбудить весь дворец. Если бы дверь не вскрыли с помощью хитрости, то вход в хаммам пришлось бы освобождать с помощьюфизической силы. Засов удалось открыть, тем сам оставляя дверь невредимой. Это была лишь половина беды, поскольку дальше – хуже. Данным вечером Джихан почти в слезах принялась рассказывать мужу о том, что произошло. Она рассказала обо всем: от того, как появился Джихангир и до того, как в расстроенных чувствах пришлось ехать домой из Топкапы. Конечно, этого всего Мерджан не оценил и высказал своё мнение. Ей не стоило в это лезть и уж тем более не стоило идти с такими заявлениями к падишаху. У Джихан на этот счёт были иные мысли. Как и всегда диалог сошёл до конфликта, который ни к чему хорошему не привёл. И именно за это прямо сейчас было очень неприятно: он опять не смог подобрать нужных слов и более мягко обозначить свою позицию, а она восприняла всё в штыки, перевернула и разнервничалась. Что-то неприятно кололо в области сердца, когда внутрь сделали первый шаг. Он почему-то ощущал что-то неладное. Опасения подтвердились спустя несколько минут, когда около той злополучной ванны обнаружилось тело. Внутри было очень жарко, будто никто и не регулировал подачу воздуха. Из-за пара не сразу довелось разглядеть что-то, что было бы дальше собственного носа. Однако когда удалось различить очертания, то Мерджан в ужасе побледнел, склоняясь над женским телом. В своей жизни он видел много, но его ни что так не пугало, как едва дышащее тело супруги, ужасно горячее и обёрнутое в полотенце.        Когда на свет появились близнецы, то он на немного выдохнул с облегчением. Но не радовался, прекрасно понимая, что будут последствия. Всё-таки роды подорвали и без того шаткое здоровье, которое теперь круто сдавало. Яхья-эфенди добрался быстро и смог привести султаншу в чувства, но диагнозом не обрадовал. — Мне не хочется в это верить, но это факт. У Госпожи болезнь ортопноэ*,— лекарь с сожалением смотрел на зятя падишаха, который очень заметно волновался,— От этой болезни есть лечение. Но при всем этом она не излечима. Последние слова заставили Мерджана очень резко перевести взгляд на мужчину. Он отказывался верить в то, что его жена неизлечимо больна, даже если от этого недуга есть лекарство. — Рано или поздно эта болезнь проявилась бы, паша. Подобным страдала Валиде Айше Хафса. Её не успели спасти, но Госпожа будет соблюдать все необходимые меры, то проживет ещё очень долго,— слова лекаря не внушили надежды, хоть и звучали очень даже утешительно. Потеря сознания в бане – это приступ удушья, который настиг султаншу в бане, жар и пар затрудняют дыхание, чего Джихан, очевиднее всего, не знала. — Я назначу лечение. Ей нужно будет избегать сырости и холода – это самое важное. Так же никаких нервных встрясок. Только сухое тепло. Госпожа должна будет вдыхать дым, который дает при сжигании трава эфедры,— мужчина принялся диктовать условия для пациентки, однако встретил непонимающий взгляд Мерджана, тут же решил добавить: — Эфедра – это род кустарников класса «гнетовые», единственный род своего семейства «хвойниковые», или «эфедровые». Кивнув на это, зять падишаха продолжил слушать о том, что и как нужно организовать, чтобы получить эфедрин. Он был готов лично эти кусты найти и засадить в саду, лишь бы всё обошлось и супруга была рядом с ним. Он просто не мыслил, что с ней может случиться что-то и она исчезнет из его жизни, перестанет существовать в его мире. Тогда и весь этот мир не будет иметь никакого значения для него. Если для кто-то считал, что вокруг этой девицы мир не крутится, то Мерджан мог поспорить, ибо вся его вселенная только и вертелась, что вокруг супруги и детей.        Не самая спокойная ночь была и для Хюррем. Она долго не могла уснуть, бродила по своим покоям и балкону. Было неспокойно, будто что-то вот-вот случится. Госпожа боялась пропустить что-то важное, поэтому долго не ложилась. Но усталость скосила её и на мгновение султанша прилегла. За последние дни она почти не спала, мучаясь от того, что больше не имеет связи с мужем. Даже когда повелитель вернулся, он не зашёл к ней, не изменил своего отношения и продолжил игнорировать супругу. Она надеялась лишь на то, что прочитав письма, султан изменит своё отношение, простит свою Хасеки и всё наладится. Размышляя об этом, Госпожа сама не заметила, как провалилась в сон. Её большая кровать с золотыми покрывалами не приносила счастья, ибо Госпожа толком и не засыпала на ней, а вынуждено коротала ночь, надеясь, что утром всё изменится. Её покои, обставленные дорого и богато, тоже не сулили счастья. Хюррем чахла в этой золотой клетке, поскольку всё это не стоит того влияния и могущества, которое она утратила, лишившись доверия самого главного человека в своей жизни. По покоям кто-то тихо шёл, но она не могла выбраться из лёгкого полудрёма, продолжая тонуть в своих незатейливых снах. Что-то мягкое и тёплое коснулось щеки, что-то очень знакомое и она тут же распахнула глаза. — Сулейман,— она тут же отошла от своих снов, тут же проснулась и зачарованно смотрела на супруга. Письма не давали ему покоя, не были теми тёплыми островками воспоминаний, которыми являлись ранее. Эти письма были чужими, посланниками кого-то, кто более был не близок государю. Он бесшумно вошёл в покои, которые некогда принадлежали его матери, осторожно сел на золотое покрывало, разглядывая жену. Коричневое дорогое платье, рыжая коса, бледная кожа, усыпанная веснушками. Такую ли он её знал и помнил? Такой ли она была? После своего возвращения Хюррем стала другой и это пугало. Это уже не та Госпожа с надменным взглядом и подвижной мимикой. Её улыбка - другая, её взгляд - не тот, да и сама Хюррем тоже иной человек, письма её чужие, а мысли непонятные. Повелитель осторожно коснулся её щеки, желая дотронуться и для себя понять: та ли эта женщина, которую он знал и любил или же нет? К его сожалению, Хюррем-султан тут же очнулась и в ответ коснулась мужской ладони. Он смотрел на неё несколько отстранённо, будто бы изучая. — Повелитель моего сердца,— она улыбнулась и он невольно поймал себя на мысли, что эта улыбка ему совсем чужда,— Я знала, что ты меня простишь. Не сможешь не пожалеть. Слова вышли так самоуверенно, что государь изменился во взгляде и стал серьёзнее. Хюррем многое сходило с рук, она уже привыкла к тому, что её простят. Рано или поздно, но простят. Это как поставить провинившегося ребёнка в угол, зная что прощение всё равно будет. Так и тут, Госпожа смеха и радости была уверена, что долго сопротивляться султан не сможет и явится к ней, простит и примет в свои объятия, как было уже ни один раз. — Нет, я тебя не простил, Хюррем,— голос его был серьёзным и холодным, он глядел на неё, как на чужую женщину, которая невесть что о себе вообразила. Лицо султанши тут же изменилось, улыбка упала к ногам государя, однако он не обратил на это никакого внимания, напротив, наступил на неё, когда поднимался с постели, складывая руки за спиной,— Ты не можешь оставаться здесь. Госпожа смотрела на своего мужа и не верила ушам. Он был так холоден с ней, так резок и беспощаден. От изумления она приоткрыла рот, а глаза наполнились слезами, которые изо всех сил она пыталась сдержать. Неужели это конец? Он сошлёт её в Старый дворец или ещё куда, где Госпожа будет доживать свой век, где состарится и умрёт от тоски. — Ты должна уехать к Баязиду,— своё решение султан считал более, чем мягким и справедливым. Как мать Шехзаде, она должна была отправиться с сыном в санджак, но нарушила эту традицию много лет назад. Сейчас наступило то время, когда в пору отвечать за свои поступки. Баязид был тем за кем нужен был глаз да глаз, вот кто мог бы затеять бунт против отца, если ему что-то запретят. А в последнее время именно этот молодой человек попадался на разных пакостях. Никто из Шехзаде ранее не нарушал столько раз запреты касательно покидания санджака. Именно его стоило воспитывать и направлять, а не кого-то другого. И именно к нему следовало отправить мать, которая наставит вспыльчивого Шехзаде на пути иситины и правды. И именно оттуда Сулейман ожидал писем от жены.