Little dark age

Измена – это нарушение верности кому-то или чему-то.

       Понятие измены весьма обширно: измена родине, измена в отношениях, измена своим принципам. Для любого поступка в жизни человека всегда есть причины, и у каждого они свои. Человеку может не хватать любви, поддержки, внимания. Также сама любовь может стать причиной, например, измены родине. Однако даже веские причины не являются оправданием такого поступка. Измена есть измена и ничто не может выгородить её. Размышляя об этом, Сулейман взглядом провожал жену в дорогу. Уже утром Госпожа отправилась к сыну, не имея возможности придумать для себя отсрочку. В дорогу её собрали очень спешно, а сама она толком не успела ни с кем попрощаться, горделиво шагая к экипажу. Тяжело выдохнув, государь прошёлся по своим покоям, надеясь, что ему станет хоть немного легче и эта разлука пойдёт на пользу. Причём не только ему, а им обоим. Каждый сделает соответствующие выводы и подумает над своими действиями.        Дни сменяли друг друга, ничего не предвещало беды. Рустем устало потёр переносицу, когда к нему явились, докладывая о том, что брат Персидского шаха, Алкас Мирза, направляется с визитом в столицу. Воодушевившись этим, Великий визирь принялся давать наставления своим подчиненным. Ему было просто необходимо, чтобы гость из недружественного государства видел мощь и силу Османской империи. — Паша Хазретлери, главнокомандующий флотом ожидает Вас,— стоило одному уйти, как на пороге стоял уже другой паша. — Проси,— Рустем кивнул, очень ожидая этой встречи. После всего что было, он стал недолюбливать Мехмета-пашу ещё больше. Помимо того, что этот чиновник был более-менее любим подчинёнными, за свою невозмутимость и отсутствие громогласных заявлений, так он ещё пользовался доверием Хюррем-султан, а днями ранее явился в дом к Рустему, о чем-то мило беседуя с Михримах-султан, когда визиря дома не было. Соколлу хоть и был союзником, но он очень не нравился Рустему и тот всячески старался его поддеть. — Ты принёс мне добрые вести, иншалла?— хорват оскалился, завидя чёрную фигуру, которая угрюмо смотрела на политика. — Я бы хотел, чтобы эти вести были добрые,— в голове не было той невозмутимости и отстраненности, Мехмет был чем-то круто встревожен. И Рустем заметно напрягся. Он впервые не желал поддеть этого человека, а решил выслушать его серьезно и без своих ехидных замечаний. — Шехзаде Мустафа во главе огромного войска движется к столице,— Соколлу был предельно серьёзен, он был несколько шокирован тем, что Шехзаде на это решился, что не сразу поверил, а когда доказательства были предоставлены, то тут же отправился к Рустему. — Шехзаде покинул санджак и собрал вокруг себя воинов. Выходит, что это бунт,— зять государя слабо кивнул, понимая, что план, который он разработал на пару с Хюррем, воплощается.        С этими вестями Рустем поспешил явиться к падишаху. Тот был в своих покоях и неспешно занимался делами, совсем не ожидая, что к нему явятся. Однако зятя он не стал заставлять ждать и впустил к себе. — Повелитель,— паша склонил голову, стараясь подобрать слова,— Не хотел Вас беспокоить, но новости очень срочные. — Я слушаю тебя, Рустем,— отложив книгу, падишах перевёл всё внимание на зятя. — По предварительным данным нашей разведки, к столице движется Шехзаде Мустафа во главе войска, повелитель. Конечно, эту информацию проверяют, однако … Шехзаде точно покинул санджак,— Рустем проявлял наигранную серьёзность, старался всячески показать то, как он обескуражен этими вестями и как ему не верится в этот поступок. Глаза государя невольно расширились и он в ужасе оторопел. Такого поворота событий он не то чтобы не предвидел, он даже не думал, что такое возможно. Поэтому новость почти не воспринялась Сулейманом, он совсем не верил в то, что сын на такое отважится. — Вели ко мне прислать Ферхата-агу. Срочно,— не долго думая, султан потребовал главу янычар и Рустем мысленно обрадовался такому повороту событий. Янычары любят и чтят Мустафу, они непременно встанут на его сторону. Более того, на должности был тот человек, который чем-то напоминал Рустема. Ферхат умел подбирать слова и убеждать, умел хитрить и всё-таки он был предан государю, а своей должности он был обязан Великому визирю. Поэтому со спокойной душой Рустем отправился давать очередное поручение.        Как бы не хотелось, а весть о том, что Мустафа движется к столице, очень быстро разлетелась по Топкапы. Только ленивый эту новость не обсуждал. — Не могу в это поверить, неужели это всё правда?— Фатьма-султан не хотела верить в то, что племянник идёт на дворец с оружием и войском. — Все только об этом и говорят. Мустафа идёт сюда не просто так, но я не верю в то, что это бунт,— Джихангир хмыкнул, прохаживаясь по комнате. Они были не одни, тише воды и ниже травы сидела Михримах, которая кусала губы и не знала куда себя деть. — Не веришь, а оно так и есть. Мамы нет, повелитель весь встревожен, Мустафа нарочно выбрал время, зная, что государь сейчас ослаблен из-за отъезда матери,— Госпожа Луны и Солнца принялась косвенно отчитывать брата, всем своим видом показывая, что она не одобряет его поддержку в отношении Шехзаде. — Повелитель сам отослал Хюррем, Михримах. Не стоит так драматизировать,— султанша опровергла мысли о том, что государь как-то переживает из-за Хюррем, однако время было и правда не очень простое,— Джихангир, ты сказал, что не веришь в то, что это бунт. — Так и есть, Госпожа. Днями ранее я приходил к портному и узнал, что кто-то от моего имени пришёл и забрал кафтан для Мустафы. Одному аллаху известно, что с ним сделали и что туда положили. Тишина вновь окутала комнату и Михримах опять притихла. Ей было невыгодно высовывать нос, ибо прямо на неё глядел брат и весь его взгляд выражал осуждение. Он слабо верил в то, что Рустем никак не причастен к произошедшему. Поэтому время от времени на сестру кидали косые взгляды, а она не знала куда себя деть. Джихангир был очень строг к ней в данную минуту, поскольку считал, что Михримах могла бы тоже посодействовать тому, чтобы Рустем не совался туда, куда не надо.        В день, когда Сулейман отправил Хюррем в Кютахью, к нему явилась Афифе-хатун с очень тревожным выражением лица. Повелителя не обрадовало письмо от Яхьи-эфенди и он тяжело вздохнул, когда прочёл его. — Он знает как добыть это лекарство?— мужчина нахмурился, стараясь выглядеть серьёзным, а не поникшим. — Его уже начали готовить. Но он просит, чтобы эту зиму Госпожа провела в более тёплых краях. Если Вы позволите, то она отправится в Крым,— это была идея самого лекаря, которую никто ещё не озвучивал, однако логика тут была, поэтому стоило поразмыслить об этом. — Я совсем не против. Но уверен, что она не захочет оставлять семью и ехать куда-то без детей,— в этом никто не сомневался и над этим надо было очень серьезно подумать. Порадовало лишь то, что состояние у дочери было стабильное и пока она справлялась со своим недугом. Поэтому когда на пороге того же дня появился зять, государь реагировал на него мягче обычного, периодически расспрашивая о том, как себя чувствует Джихан. — Если что-то нужно, то сразу сообщи. Помощь с детьми, лекари, слуги или что ещё,— на себя были готовы взять все расходы, однако Мерджан видел трудность лишь в том, что растение, о котором он уже собрал сведения, растёт в сухом климате, а хотелось бы иметь его под боком. Поэтому озвучил свою просьбу насчёт того, чтобы государь нашёл побольше конкретного растения, пока будут проверять как приживается куст в саду дворца. — Во всем остальном нужды нет, повелитель,— очень хотелось скорее покинуть дворец, однако диалог себя не исчерпал и беспокойный родитель ещё долго расспрашивал о том, как семья и его внуки. Озвучить предложение о Крыме он пока не решился, прекрасно понимая, что Мерджан тут же попросит отправить его туда же, поэтому стоило продумать переезд более детально, а не сотрясать воздух. Именно в тот день падишах велел зятю уделять больше времени семье и даже разрешил не появляться на службе в четверг и пятницу, испытывая волнение за дочь. За такое Мерджан был очень благодарен, ибо сам был не против побольше времени проводить с семьей.        Шагая к двери уверенным шагом, мужская фигура на мгновение замерла на улице, можно было уловить звуки кашля, которые ножом по сердцу проходились и разрывали изнутри. Кашель и отдышка стали частыми гостями, а бледность больше не считалась признаком аристократизма. Приступы, к счастью, наступали белым днём, а не ночью, поэтому оказать первую помощь удавалось весьма быстро, но это не утешало. Потеряв всякий покой, Мерджан очень боялся, что потеряет жену, поэтому не спал ночами и очень нервничал, находясь вдали от неё. Кашель у неё был сухой и глубокий, приступообразной формы, царапающий гортань и нёбо. Она кашляла так, что сотрясался весь дворец, а слуги и оставленный лекарем ассистент старались сбить приступ, который так и норовил свалить. Это пугало, причём по сильнее, чем что либо. — Третий раз за сутки,— она горько усмехнулась, прикрывая рот платком, в очередной раз гулко кашлянув. Мерджан осторожно опустился на колени около жены, стараясь не потревожить её и без того шаткое состояние затишья,— Если продолжится ночью, то я не знаю как пережить её. Она ужасно уставала, а он никак не мог ей помочь, кроме того, что озвучил лекарь. Запах эфедры был постоянным в спальне, его даже не выветривали. — Прошлые пережили и эту сможем,— слова дались с трудом, но он не хотел, чтобы его депрессивность увидели. Поэтому голову уложили на колени, стараясь сообразить как облегчить страдания жены. Приступы ночью были не так часты и не продолжительны, можно сказать, что они их миновали. Но они были самым страшным, что он мог себе представить. Когда это случилось первый раз, то Мерджан фактически уже прощался с собственной жизнью, потому что был уверен в том, что не сможет жить и вернуться в здравомыслящие состояние, если супруги не станет на его же руках. Это был самый страшный сон, который посещал его при любой возможности появления сонливости.        Детей он нашёл в соседней комнате, где те пугливо озирались по сторонам, не зная как реагировать на тишину. Кашель, который теперь сопровождал их родительницу, пугал как старших, так и младших. — Мама теперь всегда будет так кашлять?— Мелике забралась на руки, испытывая облегчение и чувство безопасности рядом с отцом. — Её можно вылечить?— Мурад очень на это надеялся, потому что его тоже пугало то, как нехорошо маме. Она, конечно, болела, но не так сильно, как сейчас. — Маме нужен отдых. Ей нельзя переживать и нервничать, поэтому вы все должны быть умницами, чтобы мама не переживала за вас. Она не сможет контролировать ваше обучение, не сможет уделять столько времени, как раньше,— пытаясь донести до детских умов суть, Мерджан старался быть мягким, но ему казалось, что он провалил свою миссию и собственные дети его совсем не поймут. — Теперь мы должны заботиться о маме,— от Ханым это вылетело весьма просто, но осмысленно. И за эти слова ей были очень благодарны, поскольку о маме и правда теперь стоило заботиться. Дочь поцеловали в лоб, мысленно благодаря за сообразительность. Остальные кивнули в знак согласия и их всех тут же притянули к себе, крепко обнимая. Его бесконечно радовало, что их дети, которых воспитывали в любви и заботе, были готовы дарить эти же нематериальные блага другим. После ужина, который прошёл спокойно, в кабинет отца тихими шагами проник Мурад, осторожно ступая по коридору. — Мурад?— ребёнку очень удивились, он уже должен был быть в кровати, а появился на пороге, неся с собой что-то,— Что-то случилось? — Я кое-что принёс,— он деловито прошагал до стола и поставил на него средних размеров шкатулку. Бумаги тут же отложили, переводя всё внимание на сына,— У меня тут много всяких вещиц. Я их собирал. Ханна говорит, что они все очень ценные. Может быть, мы их продадим и купим маме лекарство? Среди всего того, что насобирал Мурад и правда нашлись весьма ценные вещи. Как он пояснил, что-то ему давала мама, что-то дед, кое-что было от дяди Мустафы, некоторые вещицы привозил Джихангир. Разного рода броши, драгоценные камни, амулеты - всё это можно было продать, но вся суть была не в деньгах. Денег у этой семьи было больше, чем достаточно, купить можно было хоть все лекарства в империи, но нужного просто не было. — Мы не станем это продавать, но я очень ценю твою находчивость,— ребенка потрепали по кучерявым волосам, которые за лето успели кое-где выгореть, отдавая чем-то рыже-золотым,— Лекарства просто нет, Мурад. Маме будут помогать те снадобья, которые нам оставил Яхья-эфенди. Чтобы ей не становилось хуже, её нужно беречь, не позволять нервничать, сердиться, нельзя её расстраивать. Мурад с некоторым сожалением взглянул на то, что принёс. Он всё понимал, но очень надеялся, что отец найдёт лекарство, ведь у него так много всяких знакомых по столице, которые точно смогли бы что-то придумать. — Может быть ты сможешь найти какого-нибудь лекаря? Ты ведь нашёл садовника, который нам принёс те голубые розы,— Мурад глядел своими темными глазами на отца, стараясь будто бы встряхнуть того, заставить его действовать. И что-то щёлкнуло внутри, понимая, что если вырастили невозможные голубые розы, то что-то может получиться и сейчас.        Новость о том, что Шехзаде Мустафа идёт на столицу разлетелась по Стамбулу очень быстро. В центре города все обсуждали это взахлёб, каждый озвучивал свои предположения, фантазируя о том, чем всё закончится. — Не верю, что всё так,— Гюльфем в ужасе смотрела в окно, всё ещё не принимая произошедшее,— До чего дошли отношения между отцом и сыном. — Неужели ты и правда веришь, что Шехзаде на такое решился?— её супруг был несколько обескуражен тем, что бывшая наложница государя поверила в то, что Мустафа идёт с войной на отца,— Ты знаешь его лучше меня, но веришь в столь гнусные сплетни. — Один аллах ведает, что между ними произошло. Мустафа любит повелителя, но столько лет быть просто Шехзаде, которого хотят сжить со свету - это не просто,— усевшись напротив, она так и не притронулась к еде. Ребёнок мирно сопел неподалеку, тем самым позволяя родителям позавтракать. С тех пор, как Гюльфем стала матерью, она ни на шаг не отходила от своей дочери, постоянно справляясь о её состоянии. — Я больше, чем уверен, что всё это очередная интрига Рустема-паши,— Касым-паша ни на секунду в этом не сомневался и до последнего надеялся, что это поймёт и Шехзаде, но увы,— Всем известно, кто так отчаянно пытается вывести Шехзаде из равновесия. На эти слова женщина кивнула, но тревога никуда не ушла. Ей было боязно, ибо Мустафу она любила, как родного сына и очень не хотела, чтобы тот угодил в опасность. — На днях я видел Мерджана. Он выглядел ... неважно. Говорят, что у Госпожи какая-то серьёзная болезнь, не спит ночами,— этот слух тоже быстро распространился. Простой народ чего только не говорил о болезни дочери повелителя, а государь, в свою очередь, поднял на уши всех лекарей, дабы те все-таки что-то нашли против удушья. — Она больна?— сердце ушло в пятки, Гюльфем занервничала ещё больше, ибо и этого ребёнка падишаха она очень любила и переживала. — Странные приступы кашля мучают её. Не ест, не пьёт. Некоторые говорят, что бледнеет и синеет, когда заходится кашлем,— чиновник развёл руками, заканчивая с едой,— Одна напасть за другой. Повелитель так умом тронется. Гюльфем тяжело вздохнула, понимая, что такую черную полосу не каждому дано пережить. Но она искреннее верила, что государь справится с этим. Бросив взгляд на свою дочь, Гюльфем-хатун мысленно поблагодарила бога за то, что с её ребёнком ничего не случилось, она жива и здорова.        Чтобы остановить Мустафу, к нему отправили главу янычар, который должен был сообщить Шехзаде важные вести. За Мустафой стояло огромное количество народа, он собрал знатное войско, которое с легкостью могло бы добраться до столицы. — Шехзаде, нас, кажется, встречают,— Ташлыджалы указал на троих всадников, которые направлялись к Мустафе. — Узнаем, чего они хотят,— лошадь направили в нужную сторону, уверенно направляясь к встречающим. Мустафа на подобное не решился бы вот так просто. Он вообще до последнего не верил, что отец на такое способен. Однако его розовые очки разбились. — Неужели ты это просто так оставишь?!— истеричность в голове жены заставила его мысленно поморщиться. Он бросил на Дерью недовольный взгляд, но промолчал. Этого нельзя было оставлять. — Повелитель тоже был Шехзаде, тоже пережил подобное,— Бейхан-султан отрицательно качала головой, ужасаясь тому, что застала. — Повелитель уже давно не тот. Один аллах ведает какие мысли в его голове и что он думает,— Махидевран фыркнула, тем самым показывая, что она очень даже верит в то, что именно повелитель отравил кафтан и прислал его сыну. Если бы этими дебатами все закончилось, то Мустафа не пошёл бы с войском на столицу. Его взбудоражил рассказ матери о том злополучном кафтане. Весь вечер он сидел с поникшей головой, обдумывая произошедшее. — Ты не должен этого оставлять. Что было бы с нами, если бы ты надел этот кафтан? Представь только,— Дерья появилась весьма внезапно, либо он просто не услышал того, как она вошла. От неё исходил очень тонкий запах жасмина и едва уловимые ноты апельсина. Совсем не так уж трудно было представить, что было бы: жена и мать были бы сосланы в Старый дворец, либо в Дидимотику за то, что скрыли ребёнка. Мехмета непременно забрали бы в главный дворец, оттуда его, скорее всего, попыталась бы к себе забрать Джихан, но не факт, что государь во второй раз простил бы ей такую наглость, всё-таки на этот раз был внук, будущий наследник, которого обязаны были бы воспитать, как Шехзде. — Что, по-твоему, я должен сделать?— он устало протянул это, потирая глаза, которые уже хотелось закрыть, но перед глазами был чертов кафтан и то, как замертво упал Халиль-ага. — Действовать, Мустафа,— супруга обняли со спины, подбираясь к нему, как можно ближе,— Не жди, когда тебя лишат жизни. Если змея не укусила с первого раза, то во второй жди двойного яда. Она не стеснялась и открыто подбивала супруга на бунт, хоть и знала, чем ему это грозит. Однако если не сейчас, то когда? — Тебя пытался отравить повелитель, неужели ты думаешь, что за этим кто-то стоит? Мустафа, открой глаза, он не такой невинный, как ты считаешь. Сколько всего мы уже пережили, сколько всего уже было. Он всегда закрывал глаза, когда дела касались тебя, этого и стоило ожидать, что в один прекрасный день придёт что-то, что убьёт тебя,— в словах жены Мустафа видел долю правды, но все еще упрямо отказывался верить в то, что отец хотел его убить. Это просто не укладывалось в голове и не принималось им. — Неужели я заслуживаю этого?— вопрос выдался риторическим, сам Мустафа пытался найти ответ, но у него не получалось. Неужели он настолько стал противен родителю, что тот решил таким образом вычеркнуть его из жизни?        Подобного случая могло больше и не быть. Дерья это прекрасно понимала и буквально ждала, как её супруг наконец-то решится на отважный шаг. Она склоняла его к тому, что если сейчас Мустафа вновь проигнорирует данное, то в следующий раз все может быть куда плачевнее. — Почему ты не можешь просто взять и послушать меня? Почему ты находишь какие-то аргументы, которые выгораживают твоего отца, который прямо даёт понять, что ты – это помеха на его пути! Он не святой, Мустафа! Прекрати искать оправдания!— в спальне было душно, султанша не стеснялась повышать голос, стараясь вразумить супруга,— Если бы тебя не стало, то твоего сына задушили бы на следующее утро! Меня, мою мать, Махидевран-султан и твою дочь ждала бы учесть отправиться в ссылку! Он бы никого не пощадил! Глаза у Госпожи очень не по доброму сверкнули, она вылетела из спальни, хлопая дверью, оставляя супруга в размышлениях. Дерье было даже смешно с того, что Мустафа считал, что якобы отец пощадит их сына, что женщин из этого дворца отправят в Старый дворец, а Нергисшах вместе с братом отправится в Топкапы. В голове султанши все было намного кровожаднее. Она свернула в детскую и тут же отогнала служанок, оставаясь около сына. Сейчас ей было особенно тревожно, ведь кто знает, что ждёт их дальше? Вдруг в столице уже решили, что Мустафа мёртв и в Амасью отправлены палачи. — Подумать только… решил таким образом избавиться от сына,— Махидевран нервно расхаживала по комнате. Сон её не скоро посетит, поэтому султанша все никак не могла выкинуть из головы то, что произошло. — Ты так удивлена этому,— Бейхан слабо усмехнулась. Спать Госпожа тоже не планировала, поэтому осталась с родственницей, наблюдая за её мельтешениями,— Государь уже давно смотрит на Мустафу не как на сына, а как на конкурента. Неужели ты этого так и не поняла? Бейхан рассуждала очень спокойно, в ней не бурлили эмоции и не кипели мысли. Она, как и всегда, была учтива и уравновешенна. — Что?— наложница падишаха резко остановилась и бросила непонимающий взгляд на Госпожу. — А разве это не так? Махидевран, ты правда думаешь, что Мустафа всегда будет восприниматься, как сын? Он столько лет в статусе Шехзаде. В этом возрасте повелитель уже управлял империей. Он боится, что влияние Шехзаде и любовь народа к нему подобьют его к тому, чтобы свергнуть падишаха,— женщина на мгновение умолкла, вглядываясь в зелёные глаза собеседницы,— Страна живет в этаком застое. Ни походов, ни реформ, так ещё и женщина подслушивала собрания совета. Народ непременно взбунтуется, а именно этого и боится государь, что все будут требовать Мустафу. В этом что-то было. Уже давно падишах не покидал столицу и не бывал в походах лично, масштабных изменений в стране не было, а конфликт с Персией приносил свои отрицательные последствия. Об этом Махидевран не задумывалась, ибо не бывала за пределами дворца, а вот Бейхан-султан новости собрала очень умело, когда возвращалась домой с поместья Михринисы. В Амасье Мустафу и правда любили, относились к нему с большим почтением и видели в нем будущего султана, но эта же любовь сыграла злую шутку с наследником.        Ферхат-ага присягнул Мустафе в ту же минуту, как тот отказался останавливаться. Войско мятежника расширилось и теперь за него были все янычары в столице и не только. Его путь лежал дальше, войти в Стамбул не составляло труда, поскольку путь был чист. О том, что Шехзаде движется к столице, Мерджан узнал утром, когда вся его семья должна была отъехать от дворца. — Что-то случилось?— Джихан появилась очень неожиданно, поэтому сохранить невозмутимость было трудно. Он не хотел ей говорить о том, что происходит, потому что это непременно скосило бы её, а он всеми силами держался за то, чтобы не усугубить состояние, которое имели на данный момент. Дым, который исходил от нужного растения помогал, однако в голову пришла идея намного лучше: с учётом того, что повелитель дал несколько свободных дней, а приступы у супруги не прекращались, то Мерджан решил пойти на риск и вывезти семью к берегу моря. Некоторые лекари склонялись к тому, что морской воздух пойдёт на пользу, поэтому все с большим энтузиазмом собирались в небольшую поездку. — Нет, ничего,— он отмахнулся, намереваясь уничтожить письмо, как можно скорее, чтобы оно не попало в недобрые руки,— Нам уже пора. Супругу слабо улыбнулись, выходя из помещения. К счастью, приступы оставили Джихан и беспокоили её не так часто, как раньше, но они все ещё донимали её. И это не могло не печалить.        Дворец Бейлербей* находится на азиатской стороне Босфоре. Необыкновенно живописная территория с цветущими магнолиями, каштанами, лаврами, цветочными газонами окружает беломраморное здание дворца. Над всем этим живописным местом так же проложен воздушный пешеходный мост к Босфору. Внутри дворца было шесть парадных и двадцать шесть комнат (не считая комнат прислуги), в центре главного холла находился фонтан, а одна из комнат первого этажа вела в сад. Дворец был хорош, совсем неудивительно, что сюда частенько отправляли послов или иностранных гостей, дабы показать все великолепие империи, удивить и воодушевить иностранцев. При всем этом дворец был выбран ещё и по той причине, что тут был, так называемый, личный пляж. До моря идти было всего ничего, а именно ради него сюда и ехали. — Тут очень красиво,— когда вещи были разобраны, а дети пристроены, супругу повели к морю, пользуясь тем, что море было спокойным, а погода весьма тёплой. Джихан увлекало именно это, а не дворец,— И тихо. — Мне хочется верить, что всё это пойдёт тебе на пользу,— женской щеки осторожно коснулись губами, прижимая женское тело к себе. Если раньше она волновалась из-за того, что не сходилось какое-то платье, то отныне все платья были без шнуровки. Это было странно, но более на этой султанше не было и украшений, все образы были непривычно минималистичные, что вызывало немые вопросы в глазах детей, которые привыкли, что мама всегда нарядная. Но так было нужно, ибо во время приступов всё это очень мешало и сдавливало. — Хочется в это верить,— она старалась не думать о плохом, но при этом Джихан не до конца осознавала, что её ситуация невероятно серьёзна. Но в данную минуту негатив отставили в сторону, довольно зарываясь носом в мужскую грудь. Они, к счастью, были не в эпицентре событий. Если бы Мерджан не принял решения покинуть дворец, то весьма скоро супруга поняла, что что-то происходит, поскольку весь ипподром был заполнен людьми с оружием.        Дворец Топкапы имел весьма хорошее укрепление и прежде чем попасть во дворец, противник должен был пройти: крепость Едикуле, башни Баязыт и Галатская, стены и ворота Константинополя, крепости Румелихисар и Анадолухисар, а с моря – Девичья башня, которая не является укреплением, однако она входит в общий список башен и сигнальных конструкций Стамбула. Все дворцы столицы были укреплены, охрана стояла у каждых ворот той или иной резиденции. Но больше всего человек были выставлены для защиты главного дворца. Сулейман не находил себе места, он молился лишь о том, чтобы судьба не позволила ему вступить в бой против собственного ребёнка. Мустафа его сын, долгожданный ребёнок, который вырос здоровым и невредимым. Мальчик, первый Шехзаде, который смог пережить младенчество, смог встать на ноги и добиться успехов. Не желая никого видеть, государь закрылся в своих покоях, не позволяя никому проходить к нему. Все его мысли вертелись вокруг воспоминаний о сыне. Он не верил, что его Мустафа решился на бунт. — Не могу поверить, что Мустафа в шаге от столицы,— Михримах с семьей остановилась в главном дворце, ради безопасности. Она с ужасом смотрела на все то, что происходит. — Повелитель не простит ему такую дерзость,— Рустем пожал плечами, пересматривая свои бумаги. Он был так безразличен к словам жены, что та нервно фыркнула. — Ты так спокоен, может быть, это твоих рук дело? Может быть, ты что-то знаешь?— она оглядела Рустема с головы до ног, тем самым вызывая в нем что-то похожее на отвращение. С каких пор она так начала обеспокоиться за Мустафу? — Что ты несёшь, Михримах? — Всем известно, что ты не на стороне Мустафы. Может быть, ты … — А ты на его стороне? Слова мужа перебили её и Госпожа перестала тараторить, растерялась и замолчала. Это было очень неожиданно, как удар в лоб. — Не забывайся, Михримах. Если повелителя свергнут, то все твои братья будут казнены той же минутой,— произнеся это четко и серьезно, визирь вышел из покоев, оставляя свою супругу в смешанных чувствах. Сердце её забилось сильнее и она разнервничалась, бросаясь к окну. За стеклом серые глаза султанши наблюдали за множеством людей в форме, которые шныряли туда-сюда, чем знатно пугали.        Напряжение витало в воздухе, все очень нервничали. Дворец Топкапы помнил расправу над Баязидом Вторым. Вряд ли хотелось чего-то подобного, ведь тогда пролилось много крови. Ничего этого не было бы, окажись Этери более преданной. Чем больше она выходила в город, тем чаще встречала таинственного незнакомца в чёрном. Этот мужчина неоднократно появлялся в поле её зрения. Сначала он как-то пугал её, но после начал вызывать интерес. В какой-то из дней, когда она вновь смогла выйти в город, ей передали небольшую шкатулку, внутри которой обнаружились записка и самые настоящие духи. Она никак не ожидала такого подарка, который был невероятно дорогим. Иметь духи могли лишь царские особы и самые верхи аристократии, а тут служанка. Этери, как и любая другая девушка, мечтала о духах, но совсем не ожидала, что они у неё появятся. Тем более, что вот так. Вскоре таинственный незнакомец объявился вновь, лично наблюдая за тем, как Этери вручают маленький презент: серьги с рубином и очередная записка, где вновь восхваляется красота и легкость девушки. Невозмутимость и серьёзность этой девушки мало-помалу спадали. Мужчина в чёрном не мог не заинтересовать, однако он не подходил к ней, чем разжигал интерес. Он выжидал, когда девушка сама подойдёт. — Нет, я не буду этого брать,— служанка отстранилась от невысокого мужчины,— Отнесите это своему Господину, я не принимаю этого подарка. Реакция девушки удивила и даже возмутила. Махмуд-ага нахмурился, понимая, что так дело не пойдёт. Ему нужно было расположить к себе служанку Джихан-султан, а та начала отдаляться. Его план медленно, но верно разрушался, Этери держала дистанцию и не мыслила делать шаг навстречу.        В какой-то из дней, ему пришлось пойти на определённые жертвы, чтобы приблизить девушку к себе. Она была очень нужна ему, ибо являлась служанкой в доме врага, а кто как ни она знает всё о своих господах. Этери держалась крепостью весьма долго, сторонилась незнакомца и не шла на контакт. Такое повышенное внимание к своей персоне было очень странным, девушка отчаянно одёргивала себя, напоминая самой себе, что ей непозволительно реагировать на знаки внимания. Но настойчивый мужчина всё-таки нашёл способ приблизиться к ней, пусть и не самым джентльменским способом. — Кто Вы такой?! Что Вам от меня нужно?!— девушка в ужасе вытаращила свои тёмные глаза, когда её нахально втянули в какой-то переулок. Она уже направлялась к лавке с цветами, дабы сменить в вазе розы, но не дошла до места назначения. — Ваша сестра очень опечалена тем, что Вы не приняли её подарок,— слова разрезали все внутри. Этери смотрела на мужчину и не понимала откуда он её знает. — Софико? Она в столице?— внутри все затрепетало и Этери была готова избавиться от его хватки и отправиться на поиски сестры. — Дилара-хатун с мужем на время прибыли в столицу, но она может с Вами встретиться. Вы ведь служанка дочери повелителя, у Вас нет семьи, нет прошлого,— Махмуд-ага слабо усмехнулся, изучая девушку взглядом,— Я согласился тайно помочь ей. — Хотите сказать, что те записки тоже от неё? — Верно. Она наблюдала за Вами, но Ваша встреча не может состояться. Вы ведь понимаете. Этери не видела сестёр очень давно и искренне скучала по ним. Ей очень хотелось увидеть хоть одним глазком старшую сестру, с которой они были разлучены. Поэтому девушка начала охотно сотрудничать с высоким и темноволосым мужчиной, который время от времени подкидывал ей разного рода подарки. Так тянулось весьма долго, пока Этери не захотела встречи с сестрой. Зал Махмуд нашёлся и тут, смог отыскать высокую девушку, смог достать дорогое платье и покрыть ей лицо, поскольку по правилам этикета, женщина из знатной семьи не могла выйти на улицу с открытым лицом. Этери к ней не подошла, но была благодарна Махмуду-аге за то, что он сделал для неё.        Он представился ей как Мехмет-ага, не желая выдавать себя. Мало ли что произойдёт, а эта девица сдаст его. Тайный помощник очень быстро стал тайным поклонником. Сам Зал Махмуд был из тех, кому чужды отношения и любовь, но Этери привлекала его, как бы то ни звучало. Каким бы жестоким и бессердечным он ни был, а биологическая сущность в нем оставалась, поэтому он все ещё был человеком, хоть и скрывал это, как мог. Он прекрасно понимал, что если у него получится подобраться к этой девице близко, то она сдаст ему всех и всё за флакон духов. И он медленно, но верно находил к ней пути, подбираясь неспешно, но очень уверено. Этери не подозревала, что она всего лишь средство для достижения цели, поэтому слепо поверила, что может привлечь внимание мужчины, а уж тем более того, кто является помощником большого чиновника. Окрылённая неизведанным чувством девушка была оставлена во дворце на ипподроме, когда вся семья уехала в Бейлербейи. Это шло только на руку, как самому Махмуду, так и его господину, который активно подливал масла в огонь, тем самым испытывая терпение повелителя. Последний был слишком мягок к происходящему, по своим каким-то размышлениям он не отдавал приказ разнести войско мятежника, а дождался того, что Мустафа, не имея преград, вошёл в столицу. Это было несколько странно, но при этом очень многие понимали почему всё вышло именно так: государь не имеет цели уничтожить сына, ему хотелось сохранить ему жизнь.        Башня справедливости наполнялась людьми. Это самое высокое строение дворового комплекса Топкапы, имеющее два яруса и пирамидальную крышу и находящееся во втором дворе. Как и дворец, башня была построена в тысяча четыреста семьдесят восьмом году по проекту султана Мехмеда Второго, завоевавшего Константинополь и возведшего дворец Топкапы. Изначально строение применялось для наблюдения за бухтой «Золотого Рога» и символизировало справедливость султана. Именно с неё открывался вид на главный двор дворца. Отсюда Валиде-султан наблюдали за восшествием своих сыновей на престол, отсюда же могли наблюдать казни и помилования, сюда же примчалась Михримах, в ужасе наблюдая за тем, как Топкапы окружали люди, чтобы начать оборону дворца, если что-то пойдёт не так. Главный дворец, где находился государь с детьми, укрепляли со всех сторон. — Джихангир,— Михримах явилась внезапно, башня встречала её гнетущей тишиной. Около окна она увидела брата и кинулась к нему,— Что там происходит? Мустафа уже приехал? — У каждых ворот дворца живой заслон. Как будто не хватает имеющихся стен,— Шехзаде едва заметно усмехнулся, наблюдая за тем, как нервничает сестра. Внутри Госпожи так и кипели самые разные чувства, распирающие её. — Если бы только мама была здесь,— она сокрушенно покачала головой, как будто Хюррем и правда что-то могла бы изменить,— Джихангир, нам нужно что-то предпринять! Мы же не будем сидеть сложа руки! — Стрела уже выпущена, Михримах,— голос брата был таким жестким и холодным, что на мгновение Госпожа оторопела, не веря своим ушам. Она в ужасе наблюдала за спокойствием младшего брата, который будто бы и не видел ужасов за окном. Чуть помолчав, Джихангир тут же поспешил добавить: — И кроме того, ты что забыла? Мы с тобой не являемся войнами в этой битве. Женское лицо поникло, она никак не ожидала, что услышит это. Джихангир намеренно выпустил в сестру эти слова, запомнив её едкую фразу. Он не отличался злопамятностью, однако это высказывание серьезно задело Шехзаде и он хорошо запомнил слова Михримах. — Когда-то именно так ты говорила,— молодой человек оглядел сестру с головы до ног, как будто приструнив её и указав на то, что они и дальше будут бездействовать. В данной ситуации это было даже правильно, ибо происходящее было чем-то очень личным, хоть весь этот бунт и произошёл по вине третьих лиц.        Рустем-паша никогда не нравился Джихангиру. Он появился в его жизни, когда сам Шехзаде был совсем маленьким. Этот мальчишка с кривой спиной и ангельской внешностью никого не мог оставить равнодушным. Когда старшую сестру выдавали замуж, Джихангир помнил, как бледна и несчастна она была. В тот день проходило важное мероприятие для него самого и Баязида. День обрезания Шехзаде совместили со свадьбой их сестры. Госпожа Луны и Солнца была невероятно красивой невестой, но при этом она была самой несчастной. Потухшие глаза сестры он никогда и ни с чем не смог бы спутать. Это замужество было для неё браком как есть и в том смысле, что брак – это нечто испорченное, недоброкачественное, с изъяном. Она не любила мужа и это было более чем заметно, особенно сейчас, когда Джихангир повзрослел. Рустем очень верно служил их матери, он был любимым зятем, но точно не любимым мужем. Чем старше становилась Михримах, тем более ей был ненавистен муж, которого она всячески старалась отдалить от себя. Джихангир был больше, чем уверен, что сторонник матери приложил обе руки к тому, что сейчас происходило. И хотя Шехзаде знал о том, что сестрой и её мужем отношения крайне сомнительные, он смотрел на Михримах с осуждением, а она была готова разрыдаться от такого отношения к себе. Но и этому было объяснение: когда дело касается родных братьев, то Михримах из кожи вон лезет и обо всем знает, а тут она сама неизвестность. Оторвав взгляд от родственницы, Джихангир вернул своё внимание к окну, причём очень вовремя. — Вот он,— слова гулким эхом отлетали от стен. Михримах-султан вся сжалась от от страха и волнения, нервно кусая губы. Сквозь ряды янычар, чья одежда горела красным огнём, уверенной походкой шёл старший из сыновей Сулеймана, сокращая расстояние до нужного места. Он был действительно достойной заменой своего отца: статный, справедливый, смелый, самодостаточный и сообразительной. Если что-то произошло и Шехзаде должен был прямо сейчас взойти на престол, то он был бы лучшим кандидатом из всех, кто имелся. К этому склонялись очень и очень многие.        Морской воздух и полная изоляция от дел столицы позволили приступам удушья сойти на нет и не беспокоить султанскую дочку. Время от времени появлялся кашель, но он был значительно тише, чем раньше. Дети отдыхали от учебы и могли не переживать за уроки, от которых столь ловко избавил отец. Но маме все ещё нужен был отдых, поэтому её старались не беспокоить и не утруждать. Разбирая шкатулку, Мелике уловила, как вот-вот подаст голос младшая сестра. Хошьяр начала кукситься и хныкать. — Тихо, мама спит,— на неё смотрела пара голубых глаз, Мелике осторожно приложила указательный палец к губам, призывая сестру к тишине,— Она только уснула на балконе, не шуми. Дверь на балкон была и правда открыта. Вид выходил на Босфор, погода радовала, а на балконе разместили кресла, в которых частенько засыпали. Хошьяр на мгновение замолчала, разглядывая лицо сестры, которая обеспокоено кружила вокруг её колыбели. Покачивая свою родственницу, чтобы та опять заснула, Мелике даже не заметила, как отошла от своего занятия. Спустя пару минут, Хошьяр вновь скривилась и начала хныкать, а Мелике в очередной раз постаралась как-то утешить сестру, показывая ей свои украшения. — Ну, тише, я же тебе все уже показала,— девочка обошла колыбель, останавливаясь с другой стороны. За ней внимательно следили, стараясь не упускать из виду,— Давай я тебя покачаю? Только не кричи, пусть мама и Яхья ещё поспят. Осторожно раскачивая люльку, Мелике что-то напевала себе под нос, тем самым отвлекая Хошьяр. Зрелище было невероятное, с учётом того, что Мелике крайне редко подходила к младшим детям. А тут она проявила себя лучшим образом. Асие невольно застыла в дверях, тихо наблюдая за сие действием. — Она не уснула,— спустя несколько минут младшая из Госпожей так и не смогла заснуть, а Мелике обратила внимание на служанку,— Скорее унеси её, а то она всех разбудит. — Сейчас,— служанка кивнула, осторожно вынимая ребёнка из люльки. Хошьяр довольно улыбнулась, и тут же высвободила свои маленькие ручки, протягивая их к сестре. — Чего это она?— голубые глаза выражали удивление, Мелике совсем не ожидала такого и немного дёрнулась в сторону. — Она хочет к Вам на руки, Госпожа,— Асие-хатун тепло улыбнулась, опуская Хошьяр на один уровень с её сестрой,— Смотрите, как она Вам улыбается. Она Вас очень любит. — Ну, не знаю …— Мелике театрально закатила глаза, делая не менее театральный вздох. — Точно-точно, посмотрите,— служанка указала взглядом на невероятно счастливого младенца, который издавал звуки полные восторга. — Это, наверное, потому что я больше всех похожа на маму,— поправив платье, маленькая Госпожа в ответ протянула руку сестре, деловито оглядывая её,— Подрастешь, я тебе тоже такие хвостики заплету. На это заявление самая младшая султанша довольно пискнула, а Мелике осторожно взяла её на руки, оглядывая сестру. Она, конечно же, всё ещё желала быть самой маленькой, кому перепадало бы всё внимание, однако титул старшей сестры ей даже немного нравился. И она очень важно ходила вокруг детских кроватей, оглядывая их и уточняя у слуг: а всё ли в порядке и всего ли хватает?        Эта семья жила, не зная о том, что происходит в столице. Время от времени, Мерджан ловил себя на мысли, что новости как-то проникнут внутрь их условного пузыря, но он предпринял все меры для того, чтобы жена не узнала о происходящем. Все лечение пойдёт коту под хвост, а этого очень не хотелось бы. Дети отдыхали от учебы, на удивление, Мелике даже нравилось время от времени возиться с младшими братом и сестрой. Весьма часто дети гуляли по берегу в сопровождении слуг и даже не хотели уезжать из этого чудесного места. Что-то в этом было, хотя по дому, конечно же, скучали. Однако в этом месте дышалось действительно свободнее. Вопреки запланированному графику, эта семья задержалась в Бейлербейи. Для этого даже был благовидный предлог. — Я вернусь к обеду,— рабочая неделя началась, а вместе с ней и первые трудности. Мерджан знал, что Шехзаде идёт в столицу, но был уверен, что он не дойдёт: во-первых, Мустафа не умалишенный, чтобы идти на отца с войной, во-вторых, его должны были остановить. Поэтому утром принесли не самые добрые вести, которыми Мерджан не планировал делиться с женой, которая, впервые с момента появления своих приступив, спала спокойно и без кашля. — Мы будем тебя ждать,— мужа осторожно обняли со спины, рассчитывая на то, что время пролетит незаметно. В противном случае, у неё было достаточно занятий. Помимо того, что она старалась проводить время со всеми детьми, Джихан увлеклась вышивкой, что было не в её стиле, однако коротать время получалось очень неплохо. Улетучившись на работу, Мерджан очень надеялся, что ничего не произойдёт и он вернётся действительно к обеду.       Если один зять из Топкапы никуда не уезжал, то другой в главном дворце не появлялся. Поэтому картина, которую он узрел, несколько смутила Мерджана. Вокруг дворца было столько народу, что он занервничал, ибо оставил семью и явился сюда. Конечно, около Бейлербейи охрана тоже присутствовала, но её было порядком меньше, чем около Топкапы и дворца на ипподроме. В главный дворец никого не пускали, если бы не письмо от падишаха, доставленное утром, то Мерджан мог бы смело возвращаться обратно. А в покои повелителя его сопроводили и даже осмотрели, что было немыслимо в иные дни, но он не возмущался, а понимал что движет государем. — Повелитель,— он поздоровался ещё в дверях, удивляясь, что в покоях столь темно. Окна были зашторены, бостанджи стояли даже внутри, а сам государь сидел заметно поникшим. Он был усталым, возможно, что даже обессилевшим и потускневшим. — Моя дочь и внуки здесь?— вопрос застал несколько врасплох, потому что тащить во всё это семью в планах не было. Во-первых, дворец тоже был под защитой, во-вторых, если бесчинства начнутся, то Топкапы они охватят первым делом. И, в-третьих, язык не поворачивался сказать супруге о том, что происходит. Её моральное состояние тут же принесло бы ей страдания и в один момент ухудшило физическое. Поэтому Мерджан поспешил оправдаться, уверяя, что семье ничего не грозит. — Ты хоть представляешь, что будет, если...— Сулейман осекся, не желая озвучивать вслух свои мысли. Он покосился на зятя, пожалуй, впервые за долгое время испытывая к нему что-то похожее на зачатки злости. Но злился он больше на себя и на то, что происходило, причём по его же вине, он не смог чего-то дать сыну, что тот пошёл с мечом на отца. Ничего не говоря, зять повелителя был отпущен, но из дворца его не выпустили. Жизнь тут кипела больше обычного, паши и беи были собраны, разного рода чиновники шныряли туда-сюда, ожидая дальнейшего исхода событий.        Напряжение витало в воздухе, все ждали того момента, когда Мустафа окажется перед дворцом. Рустем ликовал в душе, понимая, что его план сработал так, как он себе воображал. Отравленный кафтан для Мустафы, словно красная тряпка для быка. Махидевран-султан знала историю про кафтан, не было сомнений, что она спохватится и раскусит план государя. Ядовитый предмет гардероба был отравлен не столько для того, чтобы Мустафу убить, сколько для того, чтобы растормошить его, втянуть в интригу. Все окружение Мустафы было шокировано, однако его поступок вызвал у некоторых негодование. Ещё вечером Мустафа в раздумьях сидел в спальне, а уже рано утром он в доспехах покинул свой санджак. Дерья была очень довольна этим действием, радуясь тому, что достучалась до мужа. — Отпустить его в столицу – это опрометчиво,— Бейхан смотрела на дочь с присущим осуждением,— Ты должна была отговорить его от этого, а не подливать масла в огонь. Собственную мать Дерья несколько не понимала. Та сама была свидетельницей ужасного поступка падишаха, но вместо того, чтобы показать свою силу, заявить о том, что не так-то просто погубить первого из наследников, Мустафа должен был смиренно ожидать следующего «подарка», который уже точно убьёт его. — Я не буду сидеть и ждать, когда моему мужу подпишут смертный приговор,— слова вышли из этого хрупкого тела невероятно жестко, султанша смирила мать каким-то презрительным взглядом. Бейхан это не упустила из виду и несколько самодовольно усмехнулась. — Вместо того, чтобы защищать своего мужа, ты бросаешь его на плаху,— на лице Госпожи была слабая улыбка, она поддела дочь, поскольку та тут же покрылась пятнами,— Никто не сидит в ожидании, когда подписывают приговор о смерти любимому человеку, однако сидеть сложа руки, когда этот же любимый человек творит безрассудные поступки – это глупо.        Когда Ферхата-пашу лишила жизни, сама Бейхан практически утратила смысл жизни. Ей было невыносимо больно, ибо мужа она очень любила. Её дети остались без отца, а она без любимого мужа. Ферхат не был подарком, он имел звериный (как утверждали многие) нрав и жестокие взгляды. Но этот человек менялся около хрупкой Бейхан, которая досталась ему в жены. Он любил её, оберегал и не позволял никому причинить ей зла. Зная своего тестя, Ферхат понимал, что юной Госпоже не давали любви и ласки, которой он и сам был лишён. Он всеми силами старался сделать дочь Селима Явуза счастливой. Пусть его первые попытки были неумелы и смешны, но они были. Бейхан-султан отвечала взаимностью и из всех сестёр она была самой счастливой, ибо вышла замуж за человека, который её полюбил, которого она полюбила. Из всех женихов, которые были, Ферхат оказался моложе остальных на добрых пять лет, он был ярким и горячим на фоне возрастных мужчин. Той же Хатидже достался мужчина в годах и седой бородой, которого она определённо боялась и не любила, но смиренно приняла свою участь. Таков был закон для всех дочерей падишахов – выйти замуж за нелюбимого и, как правило старого. Бейхан такая участь миновала, но счастья длилось не долго. Она надеялась, что дочь будет благоразумнее, но та невольно рвалась до власти, желая быть Хасеки. Если бы время можно было вернуть вспять, то Госпожа сделала бы все, дабы сохранить жизнь своему мужу, быть более заинтересованной в его делах и не позволить ему утонуть в омуте интриг. Ей даже казалось, что своим дочерям она подаёт пример вполне достойный, что те должны жить, не повторяя ошибок своих родителей. Но Дерья сильно изменилась и была совсем иной, будто бы казнь отца ни чему её не научила.        Похожая история отношений вырисовывалась у младшей из дочерей Сулеймана. Схожесть с тетей была лишь в том, что в этих парах царила любовь и забота, которые были достигнуты разными путями и в разные временные промежутки. Мерджана бросало в дрожь, когда он ловил себя на нечеткой мысли, что супруги может не стать. Он был готов переехать в новый дворец на берегу Босфора, выпросить, выкупить или даже вымолить эту резиденцию у правителя, если понадобится. Однако сама Джихан уже смотрела в сторону своего дома, желая жить там, где был её дом, как она считала. И он не смел перечить и надеялся, что они вернутся. С одной стороны, он жалел, что прибыл в Топкапы один, без семьи, но, с другой – если что-то и начнётся, то массовая резня зародится именно тут, а не в окрестных дворцах, да и если так случится, что Шехзаде пойдёт войной на государя, то Джихан и детей не тронут. При всем этом Мерджан очень сомневался, что Мустафа вообще поднимет саблю на султана. — Как хорошо, что ты тут,— в помещение вошёл Джихангир, шагая весьма уверенно, хоть и немного неуклюже,— Ты сестру привёз с племянниками? На эти слова последовало молчаливое качание головой в отрицательной манере. Шехзаде на мгновение растерялся, но тут же собирался, вскидывая голову. — И правильно. Джихан и без того хватает проблем, а тут это недоразумение,— Джихангир вызвал лёгкую улыбку, которая пробежалась по лицу и исчезла. Его слова были так искренне и просты, что нельзя было не улыбнуться. — Мустафа ждёт разрешения войти во дворец. Скоро все закончится,— он кивнул, больше сам себе, поскольку рассуждал вслух. — Очень хочется в это верить, Шехзаде,— ибо очень хотелось вернуться обратно к семье, а не становиться свидетелем государственного переворота. Джихангир вновь опустил глаза и замялся. Он очень хотел спросить как там Асие, но счёл это неуместным вопросом. Он начал расспрашивать о сестре, о том, как она себя чувствует и помогли ли ей прогулки у моря. Мерджан делился информацией, но старался не сказать чего-то лишнего. Диалог плавно сошёл на нет, когда сообщили о том, что к Мустафе вышел Рустем-паша.        Мало у кого были сомнения, что тот бунт, который развозился, был кем-то хорошо спланирован. Достаточно косых взглядов полетело в Рустема, который уверенной походкой направлялся к выходу. Он очень надеялся, что сегодня решится судьба Шехзаде, что он наконец-то получит по заслугам и его лишат головы. Иного выхода тут не было. Когда Великий визирь миновал ряды янычар и вышел к Мустафе, то его взгляд приковал сундук, который стоял чуть позади самого наследника. Хорват невольно скривился, предполагая что за вещь с собой привезли. Но он не намерен был сдаваться и сделал шаг вперёд, за ним последовала охрана. Он кивнул, а не склонил голову в почтительном поклоне, всем своим видом показывая, что вовсе не рад Мустафе, да и будь его воля он бы и эту формальность опустил. — Шехзаде Хазретлери,— наигранная тревога была видна невооружённым взглядом, что забавляло Мустафу. Оглядев его окружение, Рустем бросил на султанского отпрыска недовольный взгляд,— В результате подобных действий Вы лишитесь головы. Вы осознаете это? — Если сил хватает – не жди, паша. Прикажи мне отрубить голову,— своих слов Мустафа не боялся. Он осознавал, что на такое Рустем не решится, поскольку у него нет таких полномочий. Не столько кишка тонка, сколько он просто не может этого сделать и ищет другие пути, желая уничтожить сына Махидевран чужими руками. Лицо Рустема выражало серьёзность, но сам он был будто бы сморщен и недоволен, его крупный нос, выделяющийся весьма явно, нервно вбирал воздух, глубоко посаженные глаза источали ярость, а бледные скулы он так втянул от негодования, что о них можно было порезаться. С возрастом он стал бледнее, однако бледность была не та аристократичная, которая присуща сёстрам Мустафы, цвет кожи походил на какой-то желто-земельный, борода и брови заметно посидели, а сам Рустем даже похудел, что вызывало лёгкую усмешку на губах Мустафы. Придумывать такие хитрые планы, естественно, похудеешь.        Решив изобразить из себя смелого и отважного, Рустем обернулся ко дворцу, оглядывая живой заслон, который смотрел ему в спину. Оглядев окна, за которыми стояли люди, Великий визирь обернулся к мятежному Шехзаде, оглядывая тех, кто пришёл с ним. — Все те, кто сейчас находится здесь, и Шехзаде в первую очередь! Поклялись повелителю в своей преданности,— он демонстрировано обошёл Мустафу и всех тех, кто был с ним, походя к янычарам. Рустем имел достаточно громкий, но скрипучий голос. В его речи не было чего-то такого, что могло бы вразумить народ, заставить задуматься. Визирь хоть и пытался, но янычары стояли ровно, на обращая на него никакого внимания. — Но я вижу, что вы! Вы не в себе! И вами всеми овладело настоящее безумие!— Рустем повысил голос, стараясь достучаться до сторонников Мустафы. Однако его возгласы принимали, как звуки, которая издаёт чайка, пролетавшая над Топкапы,— Но вам даже сомневаться не стоит! Благословенный падишах султан Сулейман-хан никогда не простит этого! Надрывающийся визирь деловито приходил вдоль рядов, жестикулируя одной рукой и держа руку на рукоятке меча другой. Было очень забавно, что человек, который ещё недавно боялся шагу ступить к янычарам, уже сегодня что-то им рассказывает, но очень заметно боится. Страх Рустема не отступил, за ним следовала охрана, всячески стараясь протиснуться сквозь ряды. — Или вы сложите оружие и сдадитесь на милость нашего великого государя! Или же все вы падёте жертвами его священного гнева! Решать вам! Рустем вальяжно прошёл сквозь ряд и зашагал обратно, не глядя более ни на кого. Он всем своим видом показывал то, что если бы не его слова, то вряд ли бы с Мустафой и его силами церемонились бы. Рустем остановился на том месте, где стоял чуть ранее, он обернулся к наследнику, окидывая его презрительным взглядом, едва заметно усмехнулся и добавил: — Решать Вам. Не смотря на то, что обращался он к Мустафе, Великий визирь надеялся, что Шехзаде все уже решил и отступать не будет. Он до последнего верил в то, что его показательное выступление на виду у всего дворца не останется в стороне и когда все закончится Рустема будут именовать чуть ли не миротворцем и тем, кто старался мирно уладить конфликт.        Во дворце старались сдерживать панику, которая имелась. Слуги и наложницы нервно переглядывались и шептались, никто не хотел становиться жертвами переворота. — Не хотелось бы пережить ещё один переворот в этом дворце,— одна из девушек тяжело вздохнула, упираясь взглядом в пол. — Ещё один? О чем ты?— другая её тут же подхватила, не очень понимая о чем речь. Блондинка замялась, глядя на собеседницу. — Я попала сюда намного раньше, чем ты. Тогда отбирали девушек в санджаки, но я никуда на попала, осталась тут. Пропала Хюррем-султан и весь гарем перешёл к Михримах-султан,— Оливия, светловолосая и зеленоглазая, покосилась на балкон, который вёл в покои Валиде,— Все искали Хюррем-султан, а её дела переняла её дочь. Но удержать власть ей не удалось. Джихан-султан затеяла бунт. Говорят, что Фахрие-калфа чуть не убила её в бане и между сёстрами произошла серьёзная ссора. Глаза собеседницы невольно расширились. Она в изумлении прикрыла рот ладонью, продолжая слушать девушку, не веря своим ушам. — Они не ладили тогда. Как кошка с собакой грызлись. И тогда младшая затаила обиду, явилась во дворец с янычарами, которые прознали о том, что покушались на жизнь члена династии,— перед глазами всплывали не самые приятные воспоминания, от чего Оливия поежилась,— Тогда власть перешла к другой дочери султана и правила она тут долго. И очень неплохо. — Звучит как небылица,— темноволосая наложница усмехнулась, но спорить не стала, ибо во дворце была не так давно, как её приятельница,— С трудом верю, что такое возможно. Она ведь тише воды, ниже травы. Оливия лишь развела руками, криво улыбаясь. — В тихом омуте черти водятся. И чем тише омут, тем опаснее там черти,— блондинка вновь покосилась на балкон, будто там кто-то был и наблюдал за ними. Сама Оливия была из Венеции, во дворец попала вместе с девушками, которых привёз Барбаросса. Тогда она сдружилась с Ханной и до сих пор поддерживала с ней контакт, насколько это было возможно. Дворцовый переворот отпечатался в её памяти очень сильно, поэтому ещё одной резни она точно не желала, её привлекала служба в этом дворце, но точно не его оборона.        Ещё одного восстания всем сердцем не желала некогда свергнутая с гаремного пьедестала Михримах-султан. Она, конечно, понимала что то восстание, которое устроила сестра, не сравнится с тем, что грядёт сейчас. Госпожа двух небесных тел панически боялась того, что дворец будет поглощён племенем вражды и ярости, ведь придут не за гаремом, а за всем дворцом, за целой империей. Её бросало в дрожь от одной мысли, что Мустафа пойдёт против отца. Если он займёт трон, то тогда, как твердили ей мать и муж, Шехзаде лишит жизни всех её братьев. Рустем, для густоты красок и большей драмы, добавлял между прочим о том, что его непременно тоже лишат жизни, Хюррем-султан отправят в Дидимотику или в Едикуле, если, конечно, Махидевран не отравит её тайно, а Михримах ждёт ссылка в Старый дворец, вместе с наложницами её братьев и выжившими дочерьми. Всё это ужасало Госпожу и она очень надеялась, что Рустем убедит брата и тот отступит. На удивление Михримах, как и многие кто наблюдал за происходящим, Мустафа весьма демонстративно начал снимать с себя доспехи и оружие, передавая их своим верным служащим. Рустем нервно сглотнул, но виду не подал, всячески показывая своё недовольство поступком Мустафы. — Передайте повелителю, что я хочу встретиться с ним и поговорить,— Мустафа смотрел в глаза Рустема открыто и честно, без притворства и ехидства. — Как только Ферхат-ага вернёт всех солдат в казармы Ваше желание может быть исполнится,— он намеренно выразился именно так, нагнетая и устрашая. — Это приказ, Рустем! Немедленно скажи повелителю, что я хочу встретиться с ним!— нервы сдавали, но не из-за всей этой ситуации, а из-за того, как вёл себя Великий визирь. Он не знал границ дозволенности, от чего на него уже повысили голос, ставя на место. Тёмные глаза Мустафы были готовы сжечь Рустема, но и он не уступал. Они были заклятыми врагами и данная картина это подтверждала. Стоя друг напротив друга, они могли изничтожить одним лишь взглядом, если бы это было возможно.        Погода была довольно тёплая, хоть за окном уже стояла осень. Дожди прекратились и теперь можно было наслаждаться той осенью, которая в народе была золотой. Вода в Босфоре уже была прохладной, однако несколько раз Ханым умудрилась намочить платье, желая окунуть руки. Без учебы было, конечно же, хорошо, однако мать, как только пришла в себя, тут же нашла книги и старшие дети были вынуждены в день читать два-три раза. Мелике пока такого «счастья» была лишена и всё своё время проводила вблизи родительницы, путаясь под ногами, как кошка. — Мы с Асие очень долго гуляли по саду. Она даже дала мне немного подержать Хошьяр, пока она не уснула,— на плече у матери осторожно пристроились, наблюдая за тем, как на груди разлеглась младшая сестра. — Замечательно. Хошьяр очень повезло, что у неё есть такая старшая сестра, как ты,— Мелике заботливо поцеловали в лоб и она довольно улыбнулась, утыкаясь носом в платье родительницы. Со временем её ярая ревность стихла, она свыклась, что теперь есть два маленьких человека, которые время от времени подают голоса и требуют внимания. Конечно, были моменты, когда Мелике становилась невыносимой, но к брату и сестре она начала относиться спокойно, стараясь позаботиться о них лишний раз. — Мурад и Ханым ведь заняты, а с младшими никто не играет,— она намеренно выделила младших детей, давая понять, что выполняет очень важную роль, играя с Хошьяр и Яхьей. И за это ребёнка вновь поцеловали, поглаживая по голове. С учётом того, что лежачее положение вызывало кашель, Джихан принимала в кровати сидячее положение, тем самым не позволяя приступам зародиться и проявиться во сне. Поэтому на кровати было достаточно подушек, однако дети липли к родному телу, радуясь тому, что родительница не заходится кашлем. В этом месте будто бы застыло время, не было суеты и тревоги, не было страха.        Коридоры в Топкапы были пусты, все сидели по своим углам, боясь лишнего шага сделать. Падишах сидел у себя, перебирая чётки из натурального камня. Они должны были его успокоить, но должного результата не приносили. Каждый шорох, каждый шаг за дверью вызвали внутри него самый настоящий страх, который пронизывался его с головы до ног. Он косился на дверь, ожидая что сейчас войдёт Мустафа и набросится на него с мечом, зверски лишит жизни родного отца. Воображение работало слишком хорошо. Он помнил рассказы того, как его же отец лишил жизни деда – Баязида Второго. Кто бы мог подумать, что из Шехзаде Селима вырастет такой грозный султан? В положенный срок сын правителя получил под свое управление город Трабзон, где и начал обучаться государственному делу. Вскоре успехи юноши позволили Баязиду доверить ему более серьезную территорию – Балканы, где Селим стал официальным султанским наместником. Когда отец стал оказывать явное предпочтение своему второму сыну, Шехзаде Ахмету, Селим испугался за своё будущее. Он взбунтовался и во главе небольшого войска двинулся на Константинополь. Из братьев Селима в живых на тот момент оставались Коркут, который правил территорией Антальи, и Ахмет, представлявший власть султана в Амасье. По традиции после смерти Баязида власть должна была перейти к тому сыну, который успеет первым прибыть в столицу. И стараниями султана, возлагавшего надежды на Ахмета, территориально ближе к Константинополю располагался именно он. Селим надеялся на поддержку мятежников в столице, однако его расчёт не оправдался. В состоявшемся сражении Баязид, стоявший во главе огромной армии, легко одолел Селима, и тому пришлось бежать в Крымское ханство, где султану его было трудно достать. В Северном Причерноморье среди крымских татар беглец решил переждать трудное время и вновь начать борьбу за османский трон. Более того, Шехзаде Селим заручился поддержкой Менгли Гирея, который в то время был правителем Крымского ханства. В тысяча пятьсот двенадцатом году султан Баязид принял довольно редкое среди монархов мира решение: он добровольно отрёкся от престола Блистательной Порты и ради спасения её от военных потрясений передал власть Селиму. На самом же деле Селим вошел в столицу с войском и угрозами заставил отца передать власть. Однако отречения султана новому правителю показалось недостаточно. Едва заняв престол, Селим решил обезопасить себя от возможных козней недовольных и постепенно избавился от всех родственников по мужской линии. Оба брата Селима были казнены по его указу, однако и этого новоявленному султану показалось мало: он казнил сыновей Ахмета и Коркута, своих племянников. Кроме того, есть версия, что Селим Первый повинен и в смерти собственного отца, который ушел из жизни спустя только месяц после восшествия сына на трон. Ходили слухи, что его отравили, другие же утверждали, что задушили шёлковой верёвкой. И именно этого очень боялся Сулейман. Если он и останется жив, то действующий глава государства не сохранит ему жизнь. В голове было множество вариантов, начиная с заточения в Едикуле, заканчивая расправой в ручную.        Едикуле или Крепость семи башен, построена на южной части Феодосийских стен. Его семь башен соединены толстыми стенами, чтобы сформировать укрепление с пятью сторонами. Одна из сторон, с четырьмя башнями, расположенными вдоль нее, образована стенами Константинополя. Крепость Едикуле включает в себя как византийские, так и османские черты. Две огромные квадратные мраморные башни, встроенные в земельные стены, когда-то окружали Золотые ворота. Триумфальные ворота в средневековую столицу Византии были построены императором Феодосием Вторым. Имперские шествия входили в город через эти ворота, чтобы отметить воцарение нового императора или успешные военные кампании. Когда крепость Едикуле была впервые построена, ворота были покрыты позолоченной пластинкой, а фасад украшали скульптуры, в том числе статуей крылатые богини Ники - Победы, четырьмя бронзовыми слонами и изображением самого императора Феодосия. В пятнадцатом веке Мехмет Завоеватель добавил три высокие круглые башни, которые не являются частью городских стен, и соединительные стены стеной, чтобы завершить крепость Едикуле. Язылв Куле – Башня с надписями, использовалась как тюрьма для иностранных посланников и других, кто посмел разозлить султана. В крепости Едикуле также находились заключенные, которые были жертвами дворцовых интриг и борьбы, также политические оппоненты императорского двора. Это была самая охраняемая тюрьма в империи, откуда невозможно было сбежать и куда невозможно было просто так попасть. Ни о каких посетителях здесь речи не шло, поскольку территорию охраняло фиксированное число стражников, которые жили прямо в самой крепости вместе с семьями. Это делалось для того, чтобы охрану невозможно было подкупить каким-либо образом. Их семьи жили в крепости, поэтому никто не мог угрожать им расправой над родными, а вот при малейшей провинности наказание ожидало, в первую очередь, эти же самые семьи. Станешь ли как-либо любезничать с кем-то из вне, если за любое неосторожное слово расплачиваться будут те, кого ты любишь? Даже начальник тюрьмы всегда контролировал все происходящее в Едикуле, а покидал крепость всего пару раз в год и только с позволения самого султана в дни святых праздников. Эта тюрьма была оплотом и жестокости, и строгой дисциплины. И находилась она в подчинении у падишаха, потому что в Едикуле зачастую отправляли тех, кто мог угрожать престолу и политическим отношениям, поэтому даже распоряжение от Великого визиря освободить кого-то или пропустить кого-то к кому-то не было бы никем рассмотрено всерьез. Подобное мог разрешить только падишах, и только его личная печать имела здесь силу. Казни также совершались в замке Едикуле, в северной части двух башен, примыкавших к Золотым воротам.        Пару раз Сулейман был в этом самом месте и был потрясен всем тем, что узрел. Казнь для многих заключённых была бы радостью, лишь бы не коротать свои дни в данной обители. И сейчас, сидя в своих покоях, государь задумался: а не станет ли он опальным султаном и не окажется в той самой крепости, которая навевалась ужас одним своим упоминанием. Дверь внезапно открылась, заставляя отойти от мыслей. Появление зятя было внезапным, чем довольно сильно напугало. Рустем учтиво поклонился и направился к падишаху. Сам государь сидел в мучительном ожидании, сверля глазами визиря. — Повелитель,— Рустем вновь учтиво склонил голову, оттягивая время и собираясь с духом, чтобы нагнать драмы,— Шехзаде хочет поговорить с Вами. Рустем поёжился, вновь драматизируя. Слова застали падишаха врасплох, он этого никак не ожидал. — Он поговорить хочет?— не веря в это, он переспросил, перебирая чётки в своей ладони. Рустем покрутил головой, изображая волнение. Его состояние не нравилось тем, что невольно передавалось самому султану. — Янычары не возвращаются в казармы. Полагаю, что Шехзаде захочет заключить с Вами соглашение. Чтобы взойти на трон без крови,— слова зятя заставили мысленно нахмуриться. Как же это неправильно и жестоко звучало. Слова пробирали до костей, заставляя мысленно вздрагивать. Поморщившись от боли в области сердца, Сулейман тяжело вздохнул. — Где дворцовая конница? — Часть у ворот дворца. Остальные на ипподроме. Все готовы и во все оружия ждут Ваших приказов. Теперь картинка сложилась и только сейчас падишах понял почему Мерджан прибыл один. Дабы не вызывать у супруги очередных приступов, он мог бы отвезти её во дворец на ипподроме, вернуть домой и прибыть в Топкапы. Живой заслон и янычары её бы напугали, но у себя дома – она была бы в безопасности и в близости к отцу. Однако повелитель не учёл того, что ипподром занят и Джихан однозначно точно прознала бы в чем дело. Поэтому то, что её с детьми оставили в Бейлербейи – это лучшее решение, которое принял зять. Рустем продолжал о чем-то говорить, рассказывая о том, как скоро в столицу прибудут ещё воины. Но все эти речи шли мимо ушей. Мысли метались между детьми. Тут больная дочь, которую спрятали от невзгод, тут сын, решивший пойти бунтом на отца, тут же ещё дочь и ещё сын. Все они были дороги и любимы, все они заслуживали счастья и заботы, но где их отец свернул не туда?        Башня справедливости не имела столько посетителей, как в последние дни довольно давно. Столько людей на неё поднимались, желая узреть что творится вокруг. — Что происходит?— Фатьма-султан сощурилась, пытаясь понять зачем на сей раз вышел Рустем. — Мне бы такое и в страшном сне не приснилось. Мустафа с тысячей войнов стоит у ворот,— Михримах вновь запричитала, чем вызвала недовольство на лице Джихангира. — О, аллах, защити нас,— Афифе-Хатун всплеснула руками, шумно выдыхая, — До каких же мы дожили времён. Шехзаде поднимает восстание. — Это не восстание,— кормилице своего отца Шехзаде резонно возразил. — Как это нет?— Михримах тут же поспешила вмешаться, оглядывая брата с головы до ног,— Как бы так ни было, а Мустафа совершил большую ошибку. И он заплатит за это. Фатьма едва заметно закатила глаза. Это заступничеством, пусть и скрытое, так раздражало. — Джихангир, — плеча племянника осторожно коснулись, привлекая внимание,— Почему ты так сказал? — Если в выгодных для него условиях, он всё же складывает оружие, значит, он не хочет войны,— Шехзаде сказал правду, которую Фатьма понимала. Но ей хотелось, чтобы поняли и другие. Госпожа Луны и Солнца тут же поступила глаза, осознавая, что беспочвенно обвинила брата, а тетя смотрела на неё с осуждением и гордо поднятой головой. Мустафа никогда бы не пошёл войной на своего родителя, Фатьма-султан это знала и понимала, но кто бы её слушал, а так, хотя бы, к словам Шехзаде Джихангира прислушаются.        Дворец встречал Мустафу неубранной дорожкой с сухими листьями и мрачными лицами охраны. Он шагал уверенно, а позади него несли известный всем сундук, где покоился тот самый кафтан. Ситуация приняла патовой характер по одной простой оплошности: Атмаджа не успел донести Мустафе весть о том, что кафтан отравлен кем-то из недоброжелателей и повелитель совсем не при чем. Он мчал в Амасью, но его сбили с пути, в прямом смысле слова, утащив телохранителя практически под землю. Зал Махмуд давно пытался выйти на главного защитника Шехзаде, он был уверен, что таковым является Явуз, но вскоре осознал, что это не так, молодой человек всего лишь помощник кого-то более значимого. И когда Этери делилась своим вестями с сестрой в небольшом письме, Махмуд-ага узнал о том, что дочь повелителя себе места не находит.

"Наверняка в санджак кто-то отправился. Госпожа очень нервничает, как бы чего дурного не вышло из этого подарка. Твой муж, как защитник Мустафы точно должен быть в курсе всех событий. Люди Шехзаде везде, один из них уже отправился в путь, желая обезопасить его."

Рустем-паша ловко придумал игру одного актёра. Этери якобы переписывалась с сестрой, делясь всеми своими мыслями и планами, отсюда выходили и пути давления на девушку, если что-то пойдёт не так и она соскочит. Ей приходили письма и подарки, которые доставлял Зал Махмуд, известный ей под именем Мехмет. Пришлось заморочиться, дабы игра была правдоподобной и нельзя было уличить в какой-то нестыковке. Тут была лишь одна правда – муж Дилары и правда поддерживал Мустафу, но не так, как писали от её имени. Он просто принимал тот факт, что наследник должен будет в положенный срок занять престол. Но никаких интриг и помощи не затеивал.        В покои родителя Шехзаде вошёл без оружия и доспехов, всем своим видом показывая, что он не намерен как-то вредить государю. Его встретили очень тяжелым взглядом. Государь сидел в полусогнутом состоянии, перебирая чётки. Нервы были на пределе, напряжение, которое витало в воздухе, сгущалось, превращаясь в угарный газ, не давая возможности спокойно вздохнуть. — Повелитель,— Мустафа учтиво склонил голову, не двигаясь вперёд. Только после едва заметного кивка, он позволил себе сделать несколько шагов к родителю. Государь был холоден и неприветлив, впрочем, а с чего бы ему быть радостным? — Как ты смеешь сюда являться, игнорируя мои приказы и приводя сюда солдат?!— голос с первых нот был повышен, гнев трудно было скрыть. Сулейман был невероятно серьёзен и сердит одновременно,— Ты кем себя возомнил?! Что за наглость?! — Простите, но... я не хотел предстать перед Вами таким образом,— Шехзаде вновь покорно склонил голову, опуская глаза,— Однако я был вынужден, не мог делать вид, будто ничего не произошло. Глаза родителя были очень холодны, тем самым раня горячее сердце Мустафы. На мгновение наследник замолчал, тяжело вздыхая. — Пусть другие сомневаются, но Вам-то и всевышнему известна моя преданность Вам. Если Вы хотите отнять мою жизнь, то вот я - перед Вами. Голубые глаза государя расширились от негодования, которое закипало внутри. — Только сделайте это, глядя мне в глаза,— Мустафа не унялся, он продолжил, не стыдясь таких речей. Он был уверен, что отец обозлился на него из-за тех писем. Именно из-за них появился тот кафтан, лежащий в сундуке и ждущий своего часа.        Сулейман буквально подпрыгнул со своего места, делая пару решительных шагов к сыну. Он был так зол, что даже не заметил, как подошёл вплотную к Мустафе, тяжело дыша. — Ты сам сейчас слышишь что говоришь?! Затеиваешь восстание! И при этом толкуешь мне здесь о преданности! Ты явился убить меня!— он давно не был в таком гневе, как сейчас. В последнее время с детьми, то и дело выяснялись отношения, как правило, на повышенных тонах. Но данный случай превзошёл всех и вся. Подорвавшись со своего места, как ошпаренный, повелитель был готов накинуться на сына, истерично вскидывая руки. — Разве не правда, что письма, в которых говорилось обо мне, привели Вас к решению убить меня?!— сам того не ожидая, Мустафа ответно заговорил громче, бросая на отца тяжелые взгляды. Он напоминал свою бабушку, чьи глаза были такого же цвета и разреза, он смотрел так же, как и Хафса-султан, демонстрируя своё величие и презрение одновременно. На такие слова, падишах лишь ещё больше округлил свои глаза, не очень понимая о чем речь,— С одной стороны, своими красивыми речами, Вы льстите мне, а, с другой - послали мне отравленный кафтан! — Отравленный?— падишах в ужасе переспросил, не очень понимая как такое возможно. Его взгляд сменился и теперь им овладел страх и ужас одновременно. Он кивнул страже и в ту же минуту в покои внесли сундук. Крышка отворилась и на дне красовался тот самый кафтан, сшитый мастером Хюсйеном и его помощниками. — Великолепный кафтан, который Вы мне прислали, я сначала заставил надеть Халиля-агу. И через некоторое время спустя, он упал замертво. Если бы мама не успела в последний момент предупредить, то на его месте был бы я,— Мустафа коротко изложил факты, которые имел, указывая взглядом на ядовитую вещь. Государь смотрел смотрел на свой подарок с большим сожалением, ощущая как внутри всё жжёт, будто бы от яда. — Выйдете,— голос падишаха был спокоен, он отогнал всех посторонних из покоев, оставаясь с сыном один на один. — После этого чудовищного случая матушка мне всё объяснила. Много лет назад Вы пережили такое. Мой дед, покойный султан Селим Явуз... — А ты в это поверил?— Мустафу перебил голос отца. В нём было некое отчаяние и обида,— Поверил, что я могу убить своего сына? Да ещё и таким образом? — Но в сундуке, поверх кафтана лежало письмо с Вашей печатью. Что же ещё я мог подумать? — Как такое могли прийти тебе в голову, Мустфа? Разве я могу отдать приказ о казни таким предательским образом?! — Вы мне говорили, что Шехзаде должен допускать любую возможность,— слова сына удивили, хоть виду султан и не подал, но где-то глубоко в душе гордился тем, что его Шехзаде помнит такие важные вещи,— Именно эти слова не выходили у меня из головы. И именно они, в конце концов, привели меня сюда, повелитель. Я пришёл не отнять Вашу жизнь, а отдать Вам свою. На пару секунд воцарилось молчание. Необходимо было всё уложить в голове и разуме, взгляд у государя изменился, лёд в голубом омуте треснул. — В таком случае, почему ты пришёл с саблей на поясе? Почему не пришёл безоружным? — Потому что так подобает сыну правителя этого мира, отец. Я хотел умереть как воин.        Ожидание от переговоров съедало изнутри. Сменив местоположение, чета царской семьи остановилась в покоях Фатьмы-султан. Женщина задумчиво глядела в окно, за которым проглядывался живой заслон. Это не могло не пугать, однако сердце её билось не так сильно, как прежде, ибо падишах встретился с сыном и они разговаривают, а не машут саблями. Восстание против Баязида Второго сама Фатьма помнила очень неплохо, на тот момент ей был двенадцать лет и Госпожа с ужасом смотрела на то, что происходило в округе. Спустя непродолжительное время султаншу, совместно с иными сестрами, выдали замуж за тех, кто был на стороне Селима Явуза. Но ещё одного восстания ей не хотелось, слишком хорошо она помнила мятеж отца. — О, аллах, пошли нам счастливый конец,— она обратилась взглядом к небу, тяжело выдыхая. — Если бы кое-кто не поспособствовал, то такой ситуации никогда бы не возникло,— Джихангир фыркнул, хмуря брови. Михримах тут же встрепенулась, недовольно оглядывая брата. — И кто этот человек?— она будто намеренно провоцировала брата подобными вопросами и своим поведением. — Я говорю о Рустеме-паше, твоём влиятельном супруге, Михримах,— в Джихангире кипела такая злоба, когда он произносил имя зятя, он всем видом показывал, что презирает этого человека,— Он как никто умеет подливать масла в огонь. Устроил ловушку брату. Михримах-султан сделал шаг вперед, тем самым приблизившись к брату, её взгляд был полон недоверия и некоторого раздражения. Ей не нравилось то, в каком тоне с ней говорят. — А, может, и ты была в курсе всего этого?— сестра неоднократно скрывала планы своего мужа, врала и отмахивалась, лишь бы не сдать хитрые козни Рустема кому-то. Поэтому совсем неудивительно, что и на сей раз всё снова прошло через неё, а она отмолчалась. — Джихангир, следи за тем, что говоришь. Как ты смеешь так разговаривать?! — Как я считаю нужным, так и разговариваю, Михримах! Молодой человек резко обернулся и пошёл прочь, не услышав, что его окликнули вслед. Ему было всё это противно, он прекрасно понимал, что весь этот план осуществлялся не день и не два, всё готовилось заранее и Михримах, как никто другой могла бы помешать, если бы, конечно, захотела.        Шагая по коридором дворца, Шехзаде свернул в необходимую ему часть Топкапы, чтобы узнать как обстоят дела. Кругом были разных рангов паши и беи, бостанджи отца, хранитель покоев и многие другие. Во главе всего этого собрания, конечно же, стоял Рустем. Он заметно выделялся, ибо находился в одиночестве, никто к нему не подходил, все будто бы игнорировали Великого визиря. Недалеко от него расположились сторонники Мустафы - Яхья и Явуз беи, ожидающие своего Шехзаде. Стоило фигуре Джихангира появиться ближе, как все учтиво поклонились ему. Окинув присутствующих взглядом, наследник прошёл до дверей. Чем ближе он подходил к мужу Михримах, тем тот больше раздражал и вызывал ненависть в столь миролюбивом юноше. — Мустафа ещё там?— Джихангир старался держаться, быть спокойным и тактичным. — Мы ждём, Шехазде,— Рустем даже не взглянул на сына падишаха, всем своим видом показывая, что ему нет никакого дела до переговоров и налаживанию отношений между Мустафой и его отцом. Бросив недовольный взгляд на визиря, Шехзаде сделал шаг вперёд, сам того не ожидая. — Простите, Шехазде, но я не могу Вас впустить,— рядом послышался голос Лакмана-аги, он с уважением глядел на Джихангира и всем своим видом просил его не нагнетать обстановку, отступить от дверей. Вместо того, чтобы одарить хранителя покоев тяжелым взглядом, серые глаза молодого человека уперлись в профиль Рустема-паши. Хорват стоял ровно, изображая непоколебимость. Народ вокруг него его не уважал, вынужденно принял, но не любил и это было ощутимо. Рустем считал, что он находится среди гиен, являясь грозным волком. Джиахнгир вновь сделал шаг вперед, оказываясь в миллиметре от плеча хорвата. — Если хоть один волос упадёт с головы моего брата, очень многие потеряют головы,— Джихангир говорил вкрадчиво и совсем негромко, тем самым наводя своего рода ужас на Рустема, который слушал внимательно, хоть по лицу и было видно, что ему нет никакого дела до Мустафы,— Особенно те, кто устроил ему ловушку. Последние слова заставили напрячься. Этот мальчишка постоянно лез куда не надо, выгораживая Мустафу, было намного лучше, когда он сидел в своей комнате и читал, а не лазил по дворцу и спутывал карты. — Лучше возвращайтесь к себе, Шехзаде,— так и не взглянув на султанского отпрыска, Рустем выдал это очень спокойно, сглатывая нервозность. — Никто не смеет указывать мне, что делать, Рустем-паша,— последнее слетело с языка с очень ощутимой долей ненависти и презрения. В этот момент хорват даже удивился, обратил свой взор на юного защитника, но дверь отворилась, вышел живой и невредимый Мустафа, к которому тут же кинулся младший брат.        Обед был уже давно пропущен, Мерджан устало плёлся во дворец, испытывая такую усталость, какой давно не было. Накопительный эффект своё дело делал, хоть в последние дни всё было даже спокойно, нервы давали о себе знать. Толком он ничего не сделал, однако, как известно, от безделья устают в два раза больше. Дворец встретил его подозрительной тишиной. В гостиной, где чаще всего играли дети, Ханым и Мурад уснули с книжками в руках, а между ними мирно спал младший брат в своей кровати, которую дети двигали как им было угодно. Миновав первый этаж, он прошёл по белой и широкой лестнице на второй этаж, где располагалась спальня, ставшая полноценно его и жены в последние дни. Дверь тихо прикрыли за собой, первая комната, в которую могли бы заглянуть гости, была пуста: диван, пара кресел, несколько комодов, цветы и шкаф стояли неподвижно, на небольшом столике лежали книги старших детей, шкатулка Мелике, с которой она любила играть. Около зеркала покоился больших размеров сундук с платьями Ханым, а на комоде устроился сундук со всеми лекарствами, которые необходимы супруги. Тут всё было, как и утром, когда он покидал спальню, ничего не поменялось, всё ещё пахло хвойником и едва уловимым запахом жасмина. Поэтому комнату поспешили пересечь, будучи уверенным, что в спальне кто-то, да будет. Спальня была в бело-бежевых тонах, к которым шли вкрапления темно-синего. Шторы, покрывала, ковры и некоторые подушки были темно-синими, вся мебель бежевой, а остальное белым, что, в принципе, успокаивало взгляд. Пройдя до арки, которая вела в комнату, мужская фигура невольно замерла в проходе, не решаясь сделать шаг вперёд, дабы не нарушить то, что можно было лицезреть. На кровати мирно спали сразу три Госпожи, которых он безмерно любил. Хошьяр устроилась на груди, уложив свою щеку так, что можно было слушать биение материнского сердца, а Мелике расположилась на плече, прижимаясь к телу родительницы. Обеих крепко обняли, когда засыпали, не надеясь отпустить их от себя. Все трое уснули как-то внезапно, но это было очень необходимо этой троице. Картина была невероятно милая и какая-то домашняя. Дочери, о которых он мечтать не смел, сопели в четыре ноздри около матери. Мерджан почему-то впервые словил себя на мысли, что он не мог даже вообразить себе, что когда-то у него будет семья, настоящая семья, в которой он будет что-то значить, о ком-то бескорыстно заботиться и кого-то любить всем сердцем. Он глядел на жену и детей, невольно сомневаясь в том, что они реальны. Семья, которой его лишили, осталась где-то очень далеко; семья, которой он служил, больше не существовала, чему он, с какой-то стороны, был даже рад, ибо эти люди тревожили спокойствие Джихан, а за него он сейчас был готов отдать всё, что имел. В какой-то момент крохотная ручка Хошьяр задвигалась, поэтому от своего места отошли, направляясь к кровати. Ребёнок открыл глаза и пытался понять, что происходит, поэтому младенца тут же поспешили извлечь из рук родительницы. Глаза Джихан на мгновение открылись, она чувствовала, что Хошьяр кто-то забирает, поэтому и проснулась, но убедившись, что это муж, она обратно закрыла глаза, слабо улыбаясь и обнимая обеими руками вторую дочь, которая тут же зарылась в шею матери своим крохотным носом, обнимая её. Это вызвало улыбку на мужском лице, он не сдержался и осторожно коснулся женской щеки губами, нашаривая свободной рукой покрывало, чтобы накрыть обеих и не мешать им.        Вместе с самой младшей дочерью спустились в сад, чтобы никого не разбудить. Хошьяр сидела на руках тихо, не подавая звуков и не пытаясь выпутаться из своих пеленок. В полутени нашлась подходящая скамейка, на которую опустились с блаженным выражением лица. Он наконец-то был в тишине, в дали от дворца и суматохи. Ребёнок на руках с интересом глазел на родителя, который отстраненно смотрел куда-то в сторону. В какой-то момент детские руки выпутались из под покрывала и стали водиться по воздуху, в попытке дотянуться до чего-то, при этом Хошьяр подавала негромкие звуки, о чем-то размышляя. Это не могло не привлечь внимания. — Если бы ты знала, как твоя мама хотела сына, то ты ба расплакалась,— он произнес это в шутливой форме, осторожно касаясь детской щеки кончиком указательного пальца,— Кто бы мог подумать, что появится ещё такая спокойная девочка. На высказывания родителя довольно улыбнулись, будто бы поняли о чём речь. — Кто бы вообще мог подумать, что я буду держать своего ребёнка на руках, зная, что мне за это ничего не будет,— усмехнувшись, Мерджан поправил сползшее из-за активных жестикуляций покрывало, закутывая младенца,— Ты представить себе не можешь, что я ощущаю, когда вспоминаю, что у меня было и что я имею, Хошьяр. Хвала аллаху, ты и твои сестры, твои братья никогда не поймёте меня, а благодаря матери вы всегда будете в достатке. На эти изречения последовал тяжелый вздох и звонкое причмокивание, что не могло не заставить улыбнуться. Дочь с большой любовью поцеловали в обе щеки, прижимая к себе. — Кажется, я тебя нагрузил своими мыслями,— усмехнувшись, со своего места поднялись, решив пройтись немного по саду, прежде чем отнести ребёнка на кормление. За столь приличное количество детей он уже умел различать все их сигналы о том, кому пора есть, а кому спать, а кто хочет чего-то ещё.        Было несколько забавно наблюдать за тем, как изначально грезили сыном, а когда появилось двое детей, то каждому старались удалить достаточно время. Хошьяр безусловно любили не меньше, чем её брата. Этих двоих тискали одинаково. Даже Мелике смогла растаять и принять младших брата и сестру, проявляя к ним заботу и внимание. За это она отдельно получала похвалу и комплименты. Своим тогдашним поведением она напоминала Мустафу, который очень не хотел брата. Махидевран тогда пережила выкидыш на нервной почве, Джихан же смогла родить детей. Маленький Шехзаде Мустафа был весьма избалован вниманием: бабушка, тетя, мама, а ещё Гюльфем и вереница служанок, Ибрагим, отец. Перед ним крутились все, поэтому этот мальчишка и не желал делить Топкапы с кем-то ещё. Однако теперь он был благодарен судьбе за то, что у него появились и братья, и сестры. Джихангир ловко увёл брата с собой, понимая, как ему нелегко. Вся эта ситуация вымотала нервы простым мирным жителям Топкапы, а чего уже говорить о том, кто был втянут в это намеренно и столь жестоко. Мустафе была необходима поддержка, а кроме младшего брата, никто не мог её дать: Михримах явно не кинется утешать брата, а Джихан довольно далеко от Топкапы. Более того, сестра вообще была в неведении, о чем Джихангир тоже успел поведать. — Ей сейчас нелегко, она очень сдала здоровьем,— младший из Шехзаде покачал головой, упираясь взглядом в одну точку,— Мерджан будто почувствовал, что будет нечто неладное и увёз её очень вовремя. Кашель так душит, да ещё и такой сильный, что стены сотрясаются. Мустафа был огорчён такими новостями. Сестру он очень любил, всегда старался её поддержать, защитить, облегчить ей жизнь, если это было возможно. Джихан очень долго и верно стояла на его стороне, пока её не скосила болезнь. — Он всё правильно сделал. На его месте я поступил бы точно так же,— Мустафа кивнул, понимая правильность этого поступка,— Зная свою сестру, она бы, как и ты, Джихангир, сделала бы всё, чтобы выгородить меня. На лице старшего брата показалась улыбка, которая тут же передалась младшему. И одному, и второму было очень приятно, что их взаимоотношения столь сильны и ценны.        Солдаты расходились по казармам, паши и беи по своим поместьям, а повелитель наконец-то выдохнул с облегчением и направился выяснять очень важные моменты. Михримах совсем не спешила к себе домой, ибо там её никто не ждал. Она прошлась по покоям матери и устало опустилась на диван. Родительница отправилась в санджак к Баязиду, не застав этого ужаса. Без Хюррем-султан дворец был каким-то не таким. Он терял свою изюминку и становился просто дворцом, а не тем местом, где Госпожа Луны и Солнца провела всю свою жизнь до замужества. Одиноко и тускло, будто в комнате погасла последняя свеча. Михримах не могла осуждать волю отца, она даже понимала его, с какой-то стороны, однако по матери тосковала. Ей было трудно вообразить себе, что родительница будет жить в Кютахье, а не в одном городе с ней. Без своей матери Михримах-султан себя не мыслила, поскольку та всегда была с ней. По сути, Хюррем-султан всю жизнь указывала и решала, как жить дочери, поэтому та не отличалась какой-то самостоятельностью и без своей матушки ощущала себя не очень уверено и уютно. Поэтому Михримах на протяжении всей жизни способствовала тому, чтобы её мать возвращали из ссылок и иных мест отдаления. Благодаря этой девочке с серыми глазами султан Сулейман шёл на уступки и возвращал жену. На нечто подобное Хюррем рассчитывала и сейчас, очень надеясь, что дочь постарается изменить решение государя.        Вечер подкрался незаметно. День был тяжелым, однако Мерджан не мог заснуть. Он совместно с семьей остался в Бейлербейи, планируя вернуться во дворец на ипподроме либо завтра к вечеру, либо через сутки утром. Сон не шёл к нему и он как-то непроизвольно вспомнил то, что очень старательно отгонял от себя и почти забыл, как он сам считал. Он вспомнил свою жизнь до того, как в ней появилась семья, как он стал принимать заботу и внимание по отношению к себе. Он вспомнил ту невероятно черную полосу, когда сам был уличен в измене, как ему это преподнесли. Смерть Шехзаде Мехмета была ещё свежей раной на душе падишаха. Отношения с женой терпели не лучшие моменты, а сам Мерджан тогда только-только проводил в путь сестру султана и подставил свою жену, которая вынужденно была переезжать из покоев Валиде в иную комнату. Тогда же он впервые принял попытку как-то сблизиться с супругой, просто встать на путь нейтралитета. Поэтому в один из дней Мерджан пригласил дочь падишаха на прогулку. Вообще-то он полагал, что она откажется, сославшись на дела, и уйдет. По большому счету его предложение было в большей степени данью вежливости. В это раз в тишине он чувствовал себя слишком некомфортно после того, как выяснилась причина её короткого визита, но говорить о том, что он собирался уйти и исполнять это обозначенное намерение было бы привычным выдворением, какое он использовал ранее, а теперь вроде как объективных причин для этого не было и портить это в общем-то не хотелось. Кроме того, им все же стоило обсудить положение дел во дворце и то, что они планируют с этим делать. Хотя он не был уверен, что Джихан действительно что-то планирует. Он пропускает её вперёд, после чего и сам выходит из комнаты. Сад встречает приятной весенней прохладой, хотя вероятнее всего приятная она только для него, потому что в отличие от него Джихан одета была не слишком по погоде. — Не холодно?— он бросил на неё несколько сомнительных взглядов, когда они отходили от дворца, но теперь, когда они ушли дальше, вопрос он все же задаёт, чтобы быть готовым к тому, что вероятно, прогулка будет для него короче, чем он полагает. Ощущение какой-то неловкости не покидало на протяжении всего времени, что они находились рядом. И это было что-то очень странное, какая-то необъяснимая скованность внутри, которую ни чем не вытравить и никак из себя не убрать, что-то подобное было в первые встречи, когда все обстояло несколько иначе. Из-за этого как-то проигнорировался прохладный воздух. Было просто зябко и от этого ещё более некомфортно. А вопрос как-то не сразу воспринялся. Это даже заставило остановиться и провернуться. Очень хотелось сказать, что рядом с ним ей всегда холодно, вне зависимости от времени года и нахождения где либо и что к этому уже привыкли, поэтому погодные условия роли не играют. И к этим холодам, как и к безразличию, уже даже привыкли, именно поэтому скандалов больше нет, а ревностные вспышки больше не так уж уместны, как и что-либо ещё. Стоило запастись тем же равнодушием, что испытывали к ней. Через некоторые трудности это выходило. — Нет,— ответ выходит несколько запоздалым, когда удаётся перевести взгляд обратно на то, что происходит впереди, хотя, там ничего примечательного,— Но я надолго с тобой не задержусь, можешь не переживать. Она останавливается и поворачивается так неожиданно, что у него складывается ощущение, что она сейчас просто развернется и уйдет. Только повода вроде бы он не давал. Ощущение не оправдывается, но слова звучат все же с вызовом, сбивая с толку. — Чем я Вас сейчас задел? — он смотрит на неё сверху вниз, искренне недоумевая, что не так на этот раз. Они даже не поднимали ни одной острой темы, чтобы можно было списать эту резкость на эмоции от чего-то предшествующего. — Мерджан,— за спиной, как гром среди ясного неба, звучит голос падишаха, да так близко и так неожиданно, что сам Мерджан невольно вздрагивает, прежде, чем повернуться. — Повелитель,— он склоняет голову в привычном почтительном поклоне, отступая на шаг в сторону, чтобы встать рядом с женой, а не оставаться перед ней. — Очень своевременно. Я уезжаю на несколько дней. Ты поедешь со мной, собирайся. Слова встречаются немым вопросом, но одного взгляда на султана достаточно, чтобы отмести любую идею что-либо спрашивать. Он слабо кивает, хотя его согласие и не требовалось. — Как прикажете, повелитель,— он лишь снова склоняет голову, после чего учтиво кивает жене, прежде, чем удалиться для спешных сборов, оставляя их в саду наедине.       Диалог между мужем и отцом напрягает. И, хотя Джихан давала слово самой себе, что больше не влезет ни в какие дела, где бы ни был замешан её муж, почему-то мысленно начала дёргаться, когда сказали о том, что уезжают. Подобная практика совсем не новость, повелитель постоянно рассекал куда-то с сыновьями, Ибрагимом или своим вторым зятем. Это было нормально, пока не коснулось её. До этого удавалось как-то избавить Мерджана от нежелательного высшего света. Стоило родителю сказать об отъезде, как былое безразличие сняло рукой. — Куда ты его забираешь? И почему так срочно?— этого выпада от родителя она никак не ожидала. Это было как-то совсем не к месту и очень её встревожило. — Я должен перед тобой отчитываться?— все сказанное встречается недовольным взглядом и таким же недовольным тоном. Упросить отца не уезжать так срочно не получается, диалог заканчивается на не самой приятной ноте и из-за этого становится как-то совсем паршиво. С одной стороны, совсем ведь ничего не поменяется, но, с другой было как-то спокойнее, если бы никакой поездки неизвестно куда не было. От такой несправедливости хотелось разрыдаться. Сам Мерджан собирается спешно, хотя понятия не имеет: куда они едут, сколько продлятся эти "несколько" дней и что его вообще ждёт. Ранее он в этом не участвовал, поэтому было слишком много вопросов, на которые никаких ответов ему никто не даст. Он не заставляет себя долго ждать, но то, что их ждёт только два коня заставляет снова нахмуриться. — Повелитель, а как же охрана?— он слегка хмурится, стараясь понять в чем же дело, почему всё именно вот так. — Я - властелин мира, к чему мне охрана? Тем более, что я беру с собой тебя,— ответ Мерджану ещё больше не нравится, но что-либо возражать бессмысленно. Очевидно, что у падишаха свои мысли на этот счёт. Остаётся только смириться и следовать за ним, покидая дворец и столицу. Он хотел перед отъездом переговорить с Джихан, но такой возможности повелитель тоже не дал, недвусмысленно сказав о том, что время не ждёт. После смерти сына государь несколько двинулся разумом. И это было очень заметно, хотя никто об этом вслух не говорил. У него разом испортились отношения почти со всеми, за исключением, если только Михримах и Гюльфем. Он стал резким и нервным. С учётом того, что конфликт двух сторон занял время, прощаться никто ни с кем особо не планировал. Вся эта спешность не то, чтобы пугала, а очень сильно напрягала. И что-то это очень сильно напоминало. Поэтому, как только дошло что конкретно, то моментально шарахнулись к выходу. Быстро бегать – это дело совсем не царское, но об этом не думали. Даже, когда спешить уже и не стоило, все же имелась тревога, что можно не успеть. — Я просто хочу попрощаться,— на внезапное появление дочери отреагировали не очень довольным взглядом, но противиться повелитель не стал. Фыркнул, но отошёл в сторону. — Я не смогла его отговорить, прости,— во всей этой ситуации вина ощущалась больше на себе, потому что раньше подобное выходило весьма просто, а сейчас все резко изменилось. Слова Джихан звучат так, словно ей известно гораздо больше, чем ему, но у них не так много времени, чтобы он начал задавать вопросы, в нем лишь обостряется предчувствие неладного, но что толку? Распоряжение повелителя все равно не изменить. Поэтому Мерджан лишь едва заметно улыбается, глядя на жену. — Все в порядке. Берегите себя,— он наклоняется чтобы поцеловать её в лоб. Ничего подобного он никогда не делал, но сейчас это получилось как-то само собой и настолько естественно, что в общем-то он даже не осознает, что делает что-то удивительное с учётом их настоящих взаимоотношений. А после отступает на шаг, выпуская её руку из своей, хотя едва ли он бы припомнил, в какой момент он взял ее за руку ранее.       Практически вся дорога проходит в молчании, что в принципе самого Мерджана вполне устраивало. Он впервые отправлялся вдвоем с падишахом куда-то далеко, но сопровождать его тенью было все ещё вполне привычно, хотя мрачное молчание султана в этот раз касалось и непосредственно самого Мерджана. Пожалуй, только по этой причине он не задаёт даже вопросов о ночлеге, решив не подавать голоса лишний раз. При необходимости султан Сулейман сам сообщит ему о каких-либо планах. Но их путь лежит в ночь без каких-либо остановок. — Почему моя дочь несчастна, Мерджан? — вопрос, прозвучавший, когда они уже выехали за территорию дворца, застаёт врасплох, но он не похож на риторический. — Есть несколько причин,— он отзывается негромко и не сразу, но договорить не успевает, потому что повелитель обрывает его продолжением: — Я давал ей всё, что мог. Всё, чего она желала. А потом вверил её тебе. И вот уже больше года в её глазах нет света. Моя дочь несчастна. И у этого есть только одна причина. Возвращаются они лишь через пять дней уже совсем вечером, все в том же молчании, что и уезжали из дворца. Только вместо мрачного предчувствия неладного внутри Мерджана остались только горечь и опустошенность. Проверка на верность, организованная султаном, хоть и завершилась благополучно, очень уязвила и оставила неприятный осадок внутри не столько происходящим, сколько тем, в каком количестве и каких прегрешений зятя подозревали. В седле он держался из последних сил, потому что за последние часы их путешествия, полученная в ходе этой проверки рана снова разболелась. Хотелось скорее оказаться у себя и лечь, исчезнуть с глаз повелителя и забыться. Повелитель периодически нарушал тишину, говоря о чем-то туманными намеками, которые Мерджан улавливал, но понятия не имел, что бы они могли означать, к чему они ведут. Это никогда не было его сильной стороной, намеков он не понимал, как бы не пытался, поэтому каждый раз падишах оставлял его в абсолютной растерянности в тишине после подобных изречений. — Где моя Ханым-султан?— это первое, что спрашивает падишах, останавливаясь напротив встречающей его Афифе-хатун. — Хюмашах Ханым нет во дворце, повелитель, — слова кормилицы прерываются звуком достающегося из ножен оружия, и уже в следующее мгновение Мерджан ощущает холод металла у своей шеи. Это произошло так стремительно, что он даже не успел сопоставить факты. — Я тебя предупреждал, что случись хоть что-то, я спрошу с тебя,— лёд в глазах правителя обжигает холодом, и только поэтому происходящее не кажется дурным сном. — Повелитель,— голос Афифе-хатун становится громче из-за сквозящей тревоги,— Её нет во дворце, потому что она в саду вместе с Михримах-султан. Ребенок никак не мог уснуть. — Нет-нет! Не трогай его!— на Афифе-хатун хотелось очень сильно злиться, нужно было ей сказать о том, что нет во дворце ребёнка. Все так быстро происходило, что снова был страх не успеть предотвратить ужасное. Очень спешно обе мужские фигуры исчезли, что даже не было ясно за кем лучше побежать. — Джихан, пойдешь со мной,— больше не задерживаясь и ни на кого не глядя, государь удаляется к себе. Если бы Мерджан вспомнил о том, что сам просил повелителя изменить решение и назначить наказание ему вместо Джихан, возможно, все это воспринималось бы не так остро. Но он не знал о том, что Сулейман позвал дочь, чтобы вернуть ей управление гаремом, а потому последняя сцена добила окончательно и он поспешил исчезнуть к себе. Настолько униженным он себя не чувствовал никогда прежде. — Разве сад – это не часть дворца, Афифе-хатун?!— вспылив на кормилицу отца, потому что из-за её неосторожных слов чуть не произошло кое-что необратимое, Джихан помчалась во дворец и уже была готова свернуть в нужную сторону, как её притормозил нынешний хранитель покоев, разворачивая девушку к отцу. С учётом того, что настроение государя было таким же, как в последнюю встречу, ничего хорошего ждать не приходилось. Он просто решил вернуть власть в гареме именно младшей дочери. Без пояснений и чего ещё.        У властелина семи стихий была своеобразная манера наказывать и не менее интересная манера проверять своё окружение на прочность, а ещё хуже на верность. В подобные моменты он мог вытворить, что угодно. И это «что угодно» пугало. Слишком хорошо отпечатались в памяти все эти проверки, которые родитель устраивал Ибрагиму и Мустафе. И почему-то эти проверки всегда обходили детей Хюррем. Отец никогда не проверял Мехмета, видимо, считал, что тот впитал верность с молоком своей матери, которая только и твердила, что превыше всего верность. — Он не пощадил Ибрагима, который был с ним с самого начала, почему он должен оставить его?— поступок до сих пор казался ужасным и его невозможно было оправдать. Причём ни один, ни второй. — Вы зря себя накручиваете, они обязательно вернуться,— Гюльфем как бы не пыталась успокоить, выходило не очень. На протяжении всего времени, что дворец был без главы государства, тревога и страх никуда не уходили, превращая девушку в истерично настроенную Хатидже, которую сломали. Поэтому пять дней тянулись, как пять лет. Покинуть дворец было невозможно, запрет от самого государя, а куда он мог поехать – это тоже загадка. Предчувствие было не самое хорошее, особенно, если учесть, что им попрощаться нормально не дали и всего того, что нужно было сказать, она не успела, потому что растерялась. О том, что вернуться в какой-то определённый день – никто не знал, поэтому новость моментально всколыхнула и заставила все выронить из рук. Ожидалось, что все будет более-менее неплохо, что отец отошёл от своих мрачных мыслей, но ничего подобного, поэтому выходка с ножом заставила сердце на пару секунд остановиться. Хатидже хотя бы не видела, как душили её мужа, а тут настолько все жестоко со стороны родителя. — Такой ценой ты решил отдать мне эту власть?— вопросов было лучше не задавать, но о таком смолчать Джихан не могла, чувствуя себя хуже, чем до этого,— Ценой благополучия человека, которого я люблю? — А какой ценой ты этот гарем получила изначально?— вопрос заставил моментально опустить глаза, но поступок отца она осуждала,— Любимый человек должен был быть с тобой, а не ехать неизвестно куда! Ты знаешь о чем они говорили?! Как он вообще узнал где она?! Изначально она попыталась извернуться и начала говорить о том, что в этом не было ничего такого, всё-таки годы службы у султанши не вычеркнуть и у неё такое горе. Но, видимо, повелитель видел только свою потерю и ужасно боялся заговора, поэтому на повышенных тонах дал понять, что годы службы нужно вычеркнуть из памяти и жить тем, что есть, в противном случае, в былой чин мигом вернут. Все было, как и обычно: повышенные тона, упреки и ругань. И государь был прав, Джихан это понимала, но уперто стояла на стороне супруга. — Если ты надумаешь казнить его, то отправь ещё одного палача ко мне, потому что ты отнимешь жизнь у меня, точно также, как когда-то отнял у Хатидже,— об этом не стоило заикаться, но обстановка настолько накалилась, что уже говорили все, что думают,— Ты стал жестоким, ничего не видишь и никого не слышишь. Я не узнаю в Вас своего отца, повелитель. После услышанного он был готов замахнуться, но кое-как сдержался и отправил дочь с глаз долой. И она с радостью покинула душную комнату, понимая, что после подобного родитель может ещё больше разозлиться, но это было не так важно, потому что со скоростью звука летели в совершенно другую сторону. Самым страшным было увидеть след от верёвки на шее и она искренне надеялась, что до такого отец не опустился. Без стука и предупреждения, впрочем, как и в былое время, в помещение входят, с очень смешанными чувствами. Раньше она бы не смогла себе позволить самостоятельно обнять его, просто потому, что гордость не позволила бы сделать такой шаг к человеку, который совсем равнодушен к тебе самой. Но ничего подобного не было в данный момент, в мужскую спину буквально впечатывается, обнимая со спины до хруста в собственных костях. Открывающаяся без стука дверь могла означать появление только одной особы, и означать это могло только одно – сейчас его ждёт ещё один скандал. Полетят упрёки и обвинения, ему снова припомнят все, только с учётом его откровений при последнем разговоре, слова будут куда острее и ядовитее обычного. Впрочем, сам виноват, что ими вооружил, мог бы привычно все отрицать и говорить лишь о верности династии. Тем удивительнее становятся объятья, и в первое мгновение он даже ждёт, что сейчас будет где-то острая вспышка боли от того, что в него воткнули снова что-то острое и в этот раз, но ничего подобного не следует, и он, выдохнув, накрывает её руки ладонью, мягко сжимая. Видимо, отчаянье сейчас выше гнева. — И как далеко ссылает нас повелитель?— слова даются ему не сразу и звучат очень тихо, потому что если физических сил после всего осталось очень мало, то моральных не осталось совсем. Даже на то, чтобы вновь высказать ей свои сожаления о том, что по его вине она продолжает терять все то, чем так дорожила. — Какая разница? Куда бы ни сослал, главное, что не отнял тебя,— спрашивать о том, что было и как все прошло было очень рискованно и даже страшно. Но ещё страшнее было то, что Мерджан мог высвободиться из её рук и сказать о том, что все произошедшее – это её вина, не окажись он зятем, не было бы ничего этого. И он был бы прав. Но подобного не происходит,— Я не успела тебя предупредить и не смогла ничего сделать. Прости. То, что произошло – это её вина и Джихан это принимала. С учётом того, что до вопиющего инцидента, она весьма легко и просто находила способы избавлять его от подобного, принимала гнев на себя или подставляла кого-то из совета, то сейчас чувствовала себя ещё бесполезнее. Она не смогла уберечь его от той участи, через которую проходят многие, что ещё больше подливало масло в огонь. Вся эта безысходность вновь заставляла быть глазам на мокром месте и ощущать себя скверно. У повелителя был один неоспоримый талант, какой может быть только у властелина мира: он умел напомнить, кто он, умел заставить трепетать даже самых отважных и отчаянных, даже тех, кому нечего терять, он умел опустошить душу и оставить в оцепенении. — Едва ли найдется хоть кто-то, кто способен что-то сделать, когда повелитель что-то уже решил, — пожалуй, на подобное не способна была даже Хюррем, примеры чему в общем-то имели место, даже её влияние на падишаха не имело достаточной силы. Вообще, по большому счету подобной ссылке он был бы только рад, если бы не данные им обещания, исполнять которые было непросто и находясь во дворце, не то, что где-то за его пределами. И если бы не тот факт, что за это место слишком держалась Джихан, хотя ей бы самой было бы безопаснее за его пределами. По большому счету, выбери она себе в мужья какого-нибудь бея и уедь в другой дворец, в любой из провинций, могла бы легко воплощать свои желания, управляя руками своего мужа, но её амбиции были гораздо выше, и никакая провинция не устроила бы эту Госпожу. Но сейчас думать обо всем этом не было сил, поэтому он только выпутывается из женских объятий. Но лишь затем, чтобы повернуться к ней лицом и прижать к себе. Против обыкновения, сейчас это было необходимо в первую очередь ему самому. Нужно было почувствовать хоть какое-то тепло, потому что настолько опустошенным он себя ещё не ощущал.        Нахмурившись этим воспоминаниям, Мерджан покрепче обнял жену, утыкаясь носом в макушку. Она мирно спала, к его счастью, не кашляла и не задыхалась. И он с ужасом понимал, что тогда, годами ранее, она была абсолютно здорова, но затратила столько нервов для того, чтобы стать любимой. Слова супруга о том, что все уже решено, тогда, отзывались очень неприятным уколом внутри, потому что они правдивы. Если что-то решено, то нужно что-то очень весомое, чтобы это решение государя изменить. Очень хотелось сказать о том, что она просила мужа никуда не ехать, что была против, хоть и не совсем по той причине, по которой не желали отпускать, но тем не менее, если бы тем злополучным вечером Мерджан остался во дворце, выбросил эту идею, то все обошлось бы. Однако упреки усугубили бы и без того неутешительное состояние и говорить совсем не хотелось. Осознание, что в таком страхе теперь будет вся жизнь, ещё больше колыхало внутри. Если у повелителя есть сомнения, то это надолго, если не навсегда. Ожидать палачей можно в любой момент. И, хотя он сам делал ей много раз неприятно и больно, отец переплюнул мужа и выбил из колеи, просто вырвав человека, который хоть и говорил о безразличии и был холоден, но он был ей нужен. Он был ей так нужен, как воздух любому встречному. Он просто был необходим ей и ничего тут не попишешь. Чтобы подтвердить или опровергнуть свои опасения, руки потянулись к вороту. На это было очень трудно решиться, хотя бы по той причине, что это было бы прямое доказательство того, что родитель из любимого отца превращается в тирана, который из-за своих новых взглядов теряет себя. Но отодвинуть ткань, смелости уже не хватает, потому что было очень страшно увидеть следы от верёвки, которыми была опоясана шея у того же Ибрагима. — Что он сделал?— разочароваться в государе не хотелось, поэтому момент оттягивался,— Что он тебе сказал? Отвечать на заданный вопрос совсем не хотелось, ни на один, ни на второй. Да и это не так-то легко было сделать. Пять дней были слишком насыщенны и поступками и словами. — Проверил мою преданность,— пожалуй, это все, что он мог сказать о том, что было. Пересказывать в подробностях не было ни смысла, ни сил, ни тем более желания. Пояснения совсем не требовались, поэтому больше спрашивать не стоило. В противном случае, это ещё больше расстроит и навлечёт ненужного негатива, заставит вспоминать то, что было и все в таком ключе. — Тебе нужно отдохнуть,— крайне нехотя, но ей приходится отстраниться. Простоять так хотелось бы долго, но было осознание, что положение Джихан-султан было лучше, хоть и нервнее. По крайней мере, она иногда спала и не была настолько вымотана. Да и как-то странно это было. За последнее время, которое было не самым спокойным и продолжительным, у них были более тёплые взаимоотношения, чем за целый год. Поэтому обниматься можно было ещё долго, хотя бы потому, что от него не веяло былым безразличием, но пренебрегать упадническим состоянием тоже не стоило, именно это и заставляет ослабить объятья. Поспорить со сказанным он не мог, да и не хотел, хотя отдых едва ли ему сильно поможет. Но во сне по крайней мере утихнет боль, слишком разошедшаяся в последние часы дороги. — Когда нам нужно покинуть дворец?— этот момент стоило уточнить, потому что не факт, что у них есть время до утра, с повелителя вполне могло статься дать всего несколько часов на сборы, и тогда придется все же как-то пересилить себя, и лучше тогда не давать себе передышки, иначе потом собраться будет в разы сложнее, хотя провести ещё и ночь в пути совсем не хотелось, но о желаниях, как и обычно, речи не шло. — Он ничего не говорил,— можно было припомнить кучу обвинений и то, что чуть не приложили руку, в качестве воспитательной меры. Но об отъезде ни слова не проронили. И о нем и не вспомнили, если бы сейчас не заговорили. Это заставляет насторожиться, женское тело в миг напряглось. — Нас не ждёт ссылка?— теперь была его очередь удивляться. Вообще-то ни о чем таком султан не говорил, ни на обратном пути, ни по приезду, потому что результат проверки, видимо, его все же удовлетворил, хотя сказать что-то о том, что творилось в голове падишаха, было затруднительно. Просто появление Джихан сразу после того, как султан велел ей идти с ним, вызвало именно такие мысли, критике которые он не подверг. — Я решил, что Вы пришли, потому что повелитель Вас позвал для чего-то подобного. Его фраза заставляет нахмуриться. Не сказать, что все эти слова о ссылке были неуместны, напротив, они были очень даже своевременны. Просто появились как-то сами по себе, необоснованно и непонятно как. — Я бы пришла ещё раньше, если бы меня не развернули к отцу. И пришла не потому, что он отправил меня, а сама, потому что я переживала,— это казалось чем-то естественным, если только не учитывать былые взаимоотношения. Все как будто сглазили и все вернулось в былое русло, которое было до отъезда,— В отличие от тебя, мне совсем не было безразлично твоё состояние. Это уже звучало, как что-то смешное, поэтому на собственные слова следует усмешка. Едва ли вообще о ней вспоминали или думали и вряд ли что-то изменится после случившегося, о чем, конечно, не думали и не мечтали, но что-то такое промелькнуло в самом начале. Мерджан некоторое время молчит, принимая услышанное. Это было слишком необычно. Даже не то, что она о нем беспокоилась, а то, что её обеспокоило его состояние. Раньше эту султаншу волновало лишь, где он находится и в добром ли здравии. То, в каком он был душевном состоянии интереса не вызывало, это было таким же лишним, как и его желания, как ему казалось. — Я не привык, что моё состояние может быть кому-то небезразличным, поэтому такая причина мне в голову не пришла,— слова супруги имеют очень слабый выпад, но этого более, чем достаточно, чтобы напомнить о словах падишаха о собственной дочери, и это почему-то заставляет побледнеть и отвести взгляд в сторону.        Конфликтовать не хотелось. На это не было сил, не было желания и обстановка не очень этому располагала. Скандал если и имеет место, то полноценный, а сейчас он невозможен. Поэтому все слова принимаются, но никак не комментируются. Хотя, можно было напомнить случай, когда Рустему разрешили проводить допросы, стоило узнать о пропаже Хюррем. Если бы это сделала Шах-султан, то это припоминали бы постоянно, когда речь заходила о ней. Но она спасала собственную репутацию, которую вскоре всё-таки растоптали, но на тот момент все было ещё не так плохо, хотя, уже тогда трещина между ней и государем была. — В таком случае я оставляю тебя и твою голову в покое,— лучшим вариантом все ещё было то, что проще уйти. Во-первых, нужен отдых, а, во-вторых, диалог себя исчерпывает и очередное затяжное молчание ни к чему не приведёт. Он был благодарен ей за то, что она уходит и оставляет его, но при этом, Мерджан ощущал некую опустошённость, до сих пор неизведанную для него. Остаток дня проходит скверно, а ночь для него вообще движется без сна. Стоило улечься в постель, как боль снова возвращалась, нарастая, вынуждая вновь принять сидячее положение, пока усталость вновь не брала свое, и он снова не пытался как-то лечь. Он больше не встаёт, не пытается позвать лекаря, но и задремать получается лишь под самое утро. Короткий поверхностный сон длится совсем недолго, но это лучше, чем ничего. Подняться на ноги получается более уверенно, хоть слабость и оставалась в нём. Комнату покинули, чтобы дойти до лекаря, но посреди пустого помещения его настиг государь, сверкая своими голубыми глазами. — Через полчаса будет совет,— встретить государя в коридоре не то, чтобы плохая примета, но, учитывая его вид и тон, ничего хорошего ждать не стоило, — Отведи ребенка к Афифе-хатун. Последняя фраза заставляет замешкаться. Во-первых, после вчерашнего и всех подозрений это звучало очень странно и даже дико, во-вторых, сиротку, которую все пытались поделить, он видел сейчас впервые, а в-третьих, он понятия не имел, как нужно себя вести с детьми. Но ребенок реагирует куда быстрее, видимо, привыкший к подобному перекладыванию с одних плеч на другие, и покорно берет за руку незнакомца, вызывая этим прикосновением какое-то новое, незнакомое ощущение. А у лестницы приходится поднять девочку на руки после высказанных опасений о том, что непременно упадут. И когда детские руки обхватывают шею, на губах невольно появляется улыбка, а в душе разливается какое-то тепло. С рук больше слезать не желают, да и желания опускать ребенка на пол в общем-то тоже нет, поэтому в поисках кормилицы идут дальше, пока не удается выяснить, что найти её можно в покоях Джихан, куда его пускают после стука.        Та первая встреча с Ханым была такой далёкой, что даже сам Мерджан позабыл о том, что это не его родной ребёнок. Она была такой крохой, такой невероятной и такой замечательной, что даже Мерджан, равнодушный к детям, не мог игнорировать то, как милая девочка сидела на его руках. Он уже не мыслил жизни без Ханым, как и остальных детей, но тогда… Тогда он впервые взял её на руки и пошёл на поиски Афифе. По всей видимости, отец был настроен серьезно, поэтому гарем вернули в былые руки. Афифе-хатун была этому больше рада, потому что её годы, как она считала, не дают ей возможности выполнять все также легко и хорошо, как той же Джихан. Она даже начала извиняться за то, что произошло из-за её слов в саду, но все это уже было прошлым, поэтому никто не злился и обиды не держал. Проблема была только с очередным переездом, который снова отнимет все силы. Но дурные мысли тут же отходят на второй план, стоит услышать радостный визг, который оглушает всех. Недомать громко окликают и разом привлекается детское внимание на волосы. И уже совсем неважно сколько и чего нужно, о чем вообще говорит Афифе, потому что тут же женская фигура переметнулась к ребёнку, крепкого его обнимая. — Ты ушла?— говорили ещё не так хорошо, но этот вопрос задали четко и он отзывается укором, потому что звучит весьма серьезно. — Как же я могла от тебя уйти? В дверь постучали и сказали, что нашлась твоя птица, она прилетела с подругой,— безусловно врать не хорошо, но ситуация требовала, поэтому в последующий момент Афифе-хатун весьма быстро ретируется на балкон совместно со светловолосым созданием, где за ночь сшили новую игрушку, которую потеряли вечером, и приволокли живого попугая. — Я хочу забрать её себе,— вопрос произносится спокойно и осознанно, когда вблизи ни одной лишней души. — Если Вы забыли, то таких желающих целая очередь,— он говорит это без издёвки, это всего лишь факт. Взять опеку хотели слишком многие, но государь был иного мнения, которое он едва ли собирался менять, и основано оно было не на том, что будет лучше для девочки, поэтому едва ли можно было даже вести с ним какой-то конструктивный диалог на эту тему.        Удочерить ребёнка хотел и правда чуть ли не каждый второй. Однако государь смиловался, когда узрел как сильно Ханым привязалась к его младшей дочери. Эта девочка стала тем, о ком Госпожа смогла заботиться, кому можно было дарить свою любовь и своё внимание. Однако на этом испытания для этой пары никак не закончились. Вереница событий стремительно следовала за ними, не отступая. Казалось, что эти двое в какой-то западне. Джихан не могла игнорировать состояние супруга и очень часто заходила к нему, чаще всего с Ханым-султан, которая следовала за ней хвостиком. В один из таких визитов маленькая Госпожа уснула, скрутившись калачиком на небольшом диване. Джихан металась из стороны в сторону, справляюсь о состоянии и решая вопросы с лекарями, которые должны были помочь с раной, которая все никак не заживала. Стоило Госпоже выйти на пару мгновений, как ребёнок тут же проснулся. И первым же делом Ханым спрашивает где её мама, оглядывая комнату. Мерджан тут же уверяет, что родительница сейчас вернётся, а чтобы ожидание не было слишком томительном, Ханым разрешается смотреть все, что ей угодно, хотя обычно Мерджан весьма негативно относился к тому, что кто-либо касался его вещей. Но в этот раз под запрет не попадает даже шкатулка с инструментами и камнями, которая занимает внимание Ханым до появления в комнате и лекаря и султанши. Толку от лекаря в общем-то никакого, на слишком беспокоящие плечо он даже не взглянул и из полезного оставил разве что обезболивающее, на которое и оставалось надеяться. Он встречается взглядом с Джихан, и слова застревают в горле. Ему стоило сказать ей о ближайших перспективах, но, к сожалению, он понимал, что это слишком её затронет. Ей было бы правильнее поскорее позабыть о нем и вычеркнуть его из жизни, но он слишком хорошо знал по себе, что сделать такое не так-то просто, если вообще возможно. Оставалось надеяться, что она найдет утешение в ребенке, которого ей вверили. Свой русоволосый хвост от стола отгоняют, чтобы на нем ничего не перемешали и не разбили. И вообще все эти склянки лучше было не трогать ребёнку. Без задней мысли, настолько непроизвольно, вылетает то, что Ханым просят посидеть ровно, на кровати рядом с отцом. И тут же слова доходят до султанши и сопровождается это тем, что из рук вываливается все, с грохотом ударяясь о деревянную поверхность, которая тут же рассекает все стекло и содержимое. С одной стороны, как бы Джихан ещё могла бы представить собственного мужа, чисто теоретически. Не по имени же ребёнок будет называть мужа своей, пусть и не родной, матери. С другой стороны, этот осиротевший ангел с карими глазами должен был кого-то называть отцом, иметь полную семью, потому что смутные воспоминания об отце тоже были, слово это знали. Но воспоминания о родных родителях было очень расплывчатым, память детская и помнила лишь моменты, которые вытесняли новые. Конечно, о кровных родителях расскажут, когда настанет время, так требовал именитый дед. Но сейчас нужна была нормальная семья, коей данная пара, конечно, не была, но все же. От резких звуков ребёнок зарылся носом в ближайшую подушку. Это было неожиданно, причём и действие, и слова. Даже для той, кто это произнёс. Что конкретно заставило расстроиться больше: груда стекла с жидкостью или то из-за чего все это появилось – непонятно. Но сама ситуация заставила чертыхнуться, заставляя искать хоть что-нибудь, о что можно было вытереть руки.        Для него самого слова звучат слишком неожиданно, заставляя снова вскинуть на жену взгляд, но реакция ребенка на грохот переключает внимание на себя. Он осторожно касается детских плеч ладонью, стараясь успокоить и убедить, что все хорошо, и бояться нечего. — Это не очень хорошая мысль,— Мерджан произносит это негромко, но не договаривает фразу, потому что подобрать слова не удается так, чтобы они передавали то, что он собирается донести, поэтому он делает длинную паузу прежде, чем продолжить,— Ей лучше не привыкать ко мне. Сказанное совсем не нравится, но на это нужно правильно отреагировать. Скандалить или выяснять отношения при ребёнке она никогда бы не стала. Поэтому с былым настроением, натянутой улыбкой, чтобы не заподозрили неладное, ребёнка берут на руки. Её тут же отправляют к служанкам, которые должны были отвести обедать. — И правда ей лучше не привыкать к тебе. В очередной раз исчезнешь неизвестно куда и неизвестно к кому, а мне придётся даже тут врать,— в побитом стекле хотелось найти хоть что-то уцелевшее, но ничего не было, что вызвало слабую усмешку,— Нам вообще лучше не наведываться, может быть, в одиночестве, так сказать, с мыслями о великом тебе станет легче. Как говорят, родные стены лечат, а тут воспоминания. Её же оплошность её же и задела. И все пошло по накатанной, снисходить до былой отметины, которая гласила о холодном взаимоотношении. — А вообще … делай, что хочешь и как хочешь. Нас мало, что связывает, что даже к лучшему,— полотенце с некоторым психом бросается в сторону, прежде чем комнату покидают. Причём не в таких уж расстроенных чувствах, сколько в некотором негодовании. Было что-то смешанное и непонятное, что не позволяло ни обидеться, ни рассердиться до конца. Для него же сказанное было неприятным, но, возможно, оно и к лучшему. Ей будет проще, а для него все закончится быстрее, потому что в этих обстоятельствах падишах не станет тянуть с выполнением своего обещания. Нужно лишь закончить некоторые дела, коих, к счастью, немного. Жаль лишь, что Джихан уничтожила оставленное лекарем обезболивающее, на него возлагались большие надежды. Но, если не ложиться, то протерпеть до вечера, наверное, можно и без него. Он поднимается с постели, чтобы собрать хотя бы те документы, которые нужно будет передать по бывшей работе, что занимает времени больше, чем хотелось, как и отнимает слишком много сил, поэтому через несколько часов, когда голова снова шла кругом, пришлось вернуться в постель, хотя ложиться по-прежнему было пытке подобно, и оставалось лишь сидеть, подложив подушки под спину, периодически проваливаясь в дремоту.       Со всей своей злостью и обидой младшая дочь повелителя может ходить долго. Не сказать, что это занимает все её мысли, но к этому возвращаются довольно часто. Обезболивающее нужно было непременно доставить и об этом не забыли, но идти за ним к лекарю не решились. Было проще сделать самой или попытаться найти что-то из того, что есть. И все это отнимает время, причём больше, чем планировалось затратить. Переезд, маленький ребёнок и иные дела отодвинули на второй план пару склянок, которые остались стоять где-то сбоку, куда не попадал свет. Поэтому про них вспоминают совсем случайно, когда возвращаются из бани и рядом с расчёской замечают неподписанные жидкости. Память тут же ударяет и даже заставляет почувствовать себя виноватой. Изначально Джихан планировала передать через слуг. Но изменчивость характера взяла вверх и она пошла сама, желая посмотреть на состояние супруга. В комнате мало, что изменилось, с того момента, как её покинули. Даже стекло никто не убрал. Не очень желая разбудить его, двигаться пришлось тихо и без резких движений. Ей очень хотелось верить, что все это время с кровати не поднимались и пробыли пусть и не совсем в лежачем состоянии. Однако её ждало бы большое разочарование, если бы он рассказал ей чем занимался. Его сон и так был чутким, а в нынешнем состоянии он хоть и плавал в лихорадке, но реагировал на каждый звук, поэтому не услышать, как в комнату входят, он не мог. Было темно, потому что свечи не зажигались, но в шагах довольно легко распознаётся знакомая поступь. Не понятно только чего ради она вернулась. Он не спешит открывать глаза, не видя в этом никакого смысла. Очевидно, она что-то забыла, и к чему подавать голос и озвучивать, что ее пребывание здесь не осталось незамеченным. Возьмёт, что обронила, и исчезнет с прежними ощущениями оскорбленности. Выслушивать снова обвинения в свой адрес совсем не хотелось, пусть они и не получались у нее столь виртуозно, как у ее великого отца, приятного в них тоже совсем ничего не было и очень хотелось обойтись без них. Видеть в темноте – это дар свыше, как можно считать, но на самом деле, это просто привычка и практика, поскольку некоторым временем ранее жили в полумраке. И все бы ничего, если бы не пришлось в этой темноте двигаться. Тут уже были определенные проблемы, потому что комната была плохо изучена. Настолько плохо, что пришлось искать свечи в соседней комнате. Напороться на стекло совсем не хотелось, поэтому пару источников света всё-таки создали. Стоило оставить препараты и уйти, но задержались чуть на дольше. Сначала она искала свободное место без стекла для того, чтобы оставить обезболивающее около кровати, а потом одну из склянок опустошили, разводя с водой. И на этом нужно было закончить, но внимание привлёк стол. До этого никогда ещё такого не было, чтобы она подходила к этому месту. С учётом того, что в дела государства дочь повелителя больше не посвящали, по ряду причин, Джихан по этому скучала, потому что ей было необходимо знать, что и где происходит. Колеблясь не долго, женская фигура двинулась к столу, тихо ступая к нужному месту, раз уж был момент им было грешно не воспользоваться. Когда шаги удаляются не в сторону двери, а в сторону стола, он невольно напрягается. Не то, чтобы у него были какие-то секреты: все дела он сдавал, а никаких сомнительных или компрометирующих записей и писем не хранил, так что найти что-либо было невозможно, даже если перерыть всю его комнату досконально. Но что Джихан забыла у стола было уже даже любопытно, поэтому он все же открывает глаза, сначала чуть щурясь на слишком яркого свет свечей, пока глаза к нему не привыкают. Он видит, как она склонилась над подготовленными документами, перелистывая и пробегая взглядом. Это вызывает даже слабую усмешку на его бледном лице. — Интересует что-то конкретное? — стоило, конечно, смолчать, в конце концов, какая ему теперь разница, это больше его никак не касается, как и то, чем занимается Джихан и куда сует свой нос, но слова слетают сами собой. По всей этой политической жизни она скучала, пожалуй, больше, чем по чему-либо. И это, конечно, неправильно, но все, что запрещено и неправильно, как правило, тянет куда сильнее. Поэтому на одном листке не останавливаются, а идут дальше. Если бы не такой приглушённый свет, то читать было бы проще, но выбора не было. Все бы ничего, но что-то во всей этой писанине напрягало. Что-то было как-то не так. — Да, интересует,— пытаясь сделать вид, что слова её не напугали, девушка продолжила читать, сгибаясь над столом,— Как ты себя чувствуешь? Сделать вид, что ничего не произошло – это излюбленная тактика, которой Джихан-султан пользовалась, когда ей это было выгодно или необходимо. И сейчас это было очень нужно. Поэтому, будто бы ничего и не было временем раннее, она перевернула очередной листок, не поднимая глаз на собеседника. — Я взяла у лекаря обезболивающее, раз уж предыдущее разбила,— говорить о том, что это её собственное производство, султанша не стала. Наверняка это просто не стали бы использовать, переживая, что это яд. Или же не стали бы использовать, чисто из вредности. Эта её невозмутимость в такой момент, когда поймали за руку, невольно заставляет восхититься. Таким талантом наделены немногие. Но на вопрос он не отвечает, она ведь пришла не ради того, чтобы узнать о его самочувствии. Хотя если бы и так, никакого смысла обсуждение не имело и оно скатится лишь к очередному скандалу или выпаду. Проще промолчать и раз уж он больше не несёт ответственности за документы на столе, предоставить ей возможность изучить то, что ей так хотелось, не отвлекая. То, что у него снова было болеутоляющее не вызвало того восторга, какой он сам мог бы ожидать от себя. Оно было желанным, когда Джихан покидала эту комнату в прошлый раз, было необходимым пару часов назад, но сейчас, несмотря на боль, было как-то все равно. Возможно, позже ночью он будет иного мнения, но пока разницы никакой не было, поэтому он лишь снова закрывает глаза, хотя спать не собирается.       Молчание несколько напрягало. Возможно, что такая манера просто не понравилась и её решили проигнорировать. И его можно было понять, поскольку, возможно, было нежелание говорить из-за того, что снова очень больно. Поэтому давить она не стала. Вскоре чтение надоело, а молча уйти было очень некрасиво. Поэтому таким же тихим шагом вернулись к кровати. — Тебе ведь не хуже?— свечку аккуратно ставят рядом и не менее аккуратно усаживаются на кровати. Злость, конечно, была, как и обида, но это был очень далёкий фон. Судя по молчанию, было хуже, иначе он непременно бы что-то уже съязвил. И это заставляет тяжело вздохнуть,— Зачем ты вставал? Тех бумаг не было, когда я уходила. Он полагал, что она дочитает то, что ее интересует и покинет комнату. Он этого и выжидал. Хотя по сути была ли она в комнате или нет – это ровным счётом ни на что не влияло. Ее присутствие не раздражало, но и не отвлекало, как когда-то, поэтому по какой-то просто привычке, он ждал, что она скоро уйдет. Но приближающиеся шаги говорят об обратном, и он открывает глаза, поднимая на нее взгляд своих темных глаз, которые были темнее ночи за окном. Хотелось напомнить, что она же сама сказала, что он волен делать, что пожелает, и что их ничего не связывает, так к чему все эти вопросы. Он только сейчас в полной мере понимает, что ее слова о том, что он исчезнет не пойми куда, его задели, наложившись поверх слов государя. От этого на душе было мерзко. — Нужно было завершить последние дела,— он говорит это без задней мысли, просто потому, что отвечать выпадами не было ни сил, ни желания, потому что это бы снова возвращало к словам султана, а этого хотелось меньше всего. Ей режет слух слово «последние». Уместнее было бы сказать крайние. Вроде бы на таком заострять внимание не стоит, но это как-то не нравится настолько, что заставляет нахмуриться. — Это могло бы подождать. Ты так себя в могилу сведёшь,— и это было совсем вне её планов,— А становится вдовой сомнительное удовольствие, знаешь ли. Дело было не столько в том, что её пугало последующее замужество или что-то из этого. Просто у Джихан был и причины беспокоиться, а у него были причины быть к самому себе равнодушным. Впрочем, на это уже было грешно обижаться, если уже дали понять, что к чему. На собственные слова следует усмешка. Можно было бы что-то ещё сказать, но была ли в этом надобность и стоило ли что-то произносить? Поэтому кроме этого слабого смешка ничего не последовало. Мыслей было много, а толку от них никакого.        Он переводит на нее взгляд, глядя несколько мгновений пристально, взвешивая собственные слова. После последнего визита говорить не хотелось совсем, даже начинать, хотя бы потому, что после последуют или новые обвинения, или она уйдет в состоянии не пойми чего и это будет снова на его совести, которой последнее время как-то и без того было неспокойно. — К сожалению, придется,— это все же следовало сказать, по крайней мере, если Джихан будет знать немного заранее, наверное, ей будет проще, чем её поставят перед фактом уже после. По крайней мере ему самому на её месте точно было бы проще. Он бы точно предпочел знать заранее, даже в случае, как сейчас, когда ничего нельзя изменить. — Мой приговор – это лишь вопрос времени и его осталось очень мало,— это уже был факт, и даже, если вдруг государь сможет разглядеть в глазах дочери какой-то свет счастья, это ничего не изменит, он найдет другую причину. Он все подготовил и подвёл к тому, чтобы вычеркнуть зятя из жизни, не для того, чтобы передумать. — С чего ты это взял? — вопрос, возможно, не самый правильный, но он вырвался как-то сам по себе. Наверное, хуже этого не было ещё ничего. Тут мешалось все и сразу, все эмоции, которые только были. И что-то ещё сказать или спросить было очень трудным действием. Былой энтузиазм покинул её на раз. Стало паршиво, а ещё лёгкие сжались и воздуха будто перестало хватать. Все в момент изменилось настолько, что стало противно. Очень хотелось его переубедить, сказать, что все сложится иначе. Но в этом уверенности не было, а призрачная надежда была бы слишком призрачной, невидимой. И пускать пыль в глаза совсем не хотелось. Не хотелось признавать, но краем сознанием, Джихан-султан понимала, что все, как раз-таки очень похоже на правду и все будет так, как запланировано. Все, как началось с покушения, так и закончится убийством кого-то одного. И это вполне закономерно, но это ужасно. Настолько, что цвет глаз с голубых сошёл на серый. — Со слов и действий повелителя, Госпожа,— можно было и не вдаваться в подробности сегодняшнего дня или той незабываемой поездки. Если бы не поспешные дополнительные объяснения Афифе-хатун, его бы лишили жизни ещё на пороге дворца без суда и следствия. И это вовсе не было вспышкой внезапного гнева, и подтверждение этому уже все то, что было сегодня, когда государь снял зятя с должности прямо на совете. В принципе все служило подтверждением: и возвращение Рустема, потому что покушение на того, кого собираются казнить – уже не преступление, и то, что Джихан вернули гарем – чтобы дочери было на что отвлечься в будущем горе, и даже вверение внучки по той же причине. Если султан мог позволить ребенку называть матерью собственную дочь, то звать отцом Мерджана он бы точно не позволил, а потому отдавал, прекрасно зная, что такого и не произойдет. Все, что он произносит, заставляет как-то зажмуриться, сжаться и вообще отойти от реальности. Даже не очень ясно в какой момент получилось встать и чуть ли не высунуться в окно во весь рост. Из всего, что было сказано, ей было очень обидно лишь за то, что не было попыток себя отстоять. — Почему ты не борешься? Почему ты готов так запросто опустить руки?— и вообще-то ответ был уже известен, но всё-таки это вырывается. Он уже не говорил о том, кому и какая часть в нем принадлежит, но было все также больно, как и при разговоре временем ранее. Когда казалось, что все более менее наладилось, жизнь делала поворот и заставляла вновь страдать,— Можешь не отвечать я и так все знаю. Прежде чем успели бы что-то сказать, Джихан-султан успевает выставить ладонь вперёд, чтобы он не напрягался зря и не говорил известные ей факты, которые слышать вновь совсем не хотелось. Было очень сильное желание зарыдать, но кому от этого будет легче. И можно было обвинить его, но тут тоже не самая правильная вещь. Можно было припомнить слова, которые сам Мерджан говорил временем ранее о том, что его же сердце ему не принадлежит, но этим можно было ещё больше добить. Поэтому самым правильным решением было уйти. Во-первых, себя сдерживать уже не выходило, а, во-вторых, её присутствие уже, вроде как, лишние, поговорили и хватит. Можно было побежать к отцу и просить объяснений, можно было побежать к Гюльфем и рыдать у неё на коленях. Можно было, что угодно сделать, но ни на что не было ни сил, ни желания. Не было вообще ничего, кроме какой-то неприятной и очень колющей боли внутри. Он был настолько уверен, что ему осталось не долго, что было страшно представить насколько это короткий период. Внутри началась какая-то борьба между желанием бороться и желанием оставить все, как есть. И на этот раз безразличие взяло верх. Потому, что он сам сказал, что не заинтересован в своём будущем, зачем ему думать о будущем кого-то ещё, если собственная жизнь не так уж и важна. И сколько бы не было попыток переубедить, вытащить с какой-нибудь жизненной неурядицы все сталкивалось с безразличием. Когда только казалось, что все может быть не так уж плохо, что-то как-то может быть, то он вновь напоминал, что ничего и никогда не будет, хоть об стену разбейся. В случае «недолгого» существования, о котором сказали, радоваться тоже особо нечему, поскольку это будет отработанный раз за разом сценарий, где они встретятся пару раз за день и не более. И так может быть пару дней или недель, а может и пару лет. Но это будет просто, серо и пресно, а потом наступит день икс и она окончательно себя потеряет. Утонет в очередном трауре и её уже никто не поднимет.        Она шла по коридору в самом настоящем трансе, пропуская сё мимо себя. Если раньше её же саму смутило бы то, что она бегает от двери до двери в лёгком халате, то сейчас было абсолютно все равно. Джихан заходит к себе, едва соображая что с ней происходит. Внутри неё был такой ураган, какой себе трудно было вообразить. Дверь прикрывается и по ней устало сползают, прижимая колени к себе. Ей стало так обидно и так больно, что сдержать себя не представлялось возможным, поэтому она просто зарыдала, в очередной раз, сглатывая и боль, и обиду, и всё то, что он в ней породил. Сколько бы попыток не было, а муж оставался к ней безразличен, демонстрируя полную независимость, словно айсберг посреди океана. Ранило ли это? Конечно. Но больше её добило то, что ему было всё равно, что с ним будет. Это как покончить жить самоубийством, не думая о том, что подумают близкие. Именно так это звучало для неё, когда в очередной раз вытирали слезы, стараясь успокоиться и не разбудить ребёнка. Она проходит до кровати, где спит светловолосая Ханым, потом следует до окна, разглядывая что-то во тьме. С мыслями, что больше страдать она не хочет, дочь султана аккуратно целует спящего ребёнка, прежде чем высвободиться из её объятий, недолгих и теплых, и отойти от постели. — Прости меня,— Джихан крайне аккуратно накрывает ребёнка одеялом, тихо шагая к нужному шкафу. Она прекрасно понимала, что её ничто не отвлечёт, если отец казнит её мужа, который её пусть и не любил никогда, но был почему-то очень дорог. Она ему об этом тоже никогда не говорила, но охотно лила слёзы от невзаимной любви уже порядочное количество времени, переживая за него и будучи готовой пойти за ним хоть в ад. Поэтому лучшим вариантом для себя она видела добровольный уход из жизни, чтобы не застать той сцены, которая окончательно её сломает и убьёт. Лучше быть надломленной, чем окончательно сломанной. Шкатулка известным звуком щёлкает, когда открывается. Из неё привычным движением извлекается то, что нужно. Она ещё раз прокручивает последний диалог и свою последнюю мысль. Нет, она этого не переживёт, если увидит бездыханное тело мужа. Сделает все то же самое, что и сейчас, только в ещё большем упадке. А зачем откладывать на завтра, когда что-то можно сделать сегодня. С пустым взглядом одну из жидкостей наливают в стакан, намереваясь размешать с водой, чтобы упасть замертво не сразу, корчась от боли, а заснуть и не проснуться.        Как сам Мерджан и предсказывал, супруга испаряется из комнаты в том состоянии, которое сложно как-то однозначно охарактеризовать. Не стоило ему отвечать на её вопросы, стоило их проигнорировать, солгать, и сейчас было бы проще и ему, и ей, а то, что будет потом уже бы его не касалось. Ворох мыслей довольно скоро заставляет подняться с постели. Он стучит в двери её покоев очень надеясь, что она не спит, хотя едва ли она сегодня уснет. Но ведь вполне может просто не открыть, и тогда весь этот путь сюда был совершенно напрасным при том, что ещё и не самым близким. Механизм её действий был хорошо отточен. Только место очередной жертвы пришлось занять самой. Совесть, конечно, мучила тем, что корила за такой низкий поступок, как приручить ребёнка и оставить на произвол судьбы. Это точно разобьёт сердце, но, с другой стороны, ещё больнее будет приемной матери, у которой непременно заберут ребёнка, когда та повзрослеет. И тогда уже не будет вообще ничего, что поможет остаться на плаву. Просто будет в три или четыре раза больнее. На стук реакции не последовало. Если сейчас открыть дверь, то можно отвлечься и придётся все начинать по новой. Да и кто бы мог случать, когда все знали, что теперь тут новый режим и уже давно тихий час. Однако действие отвлекает и заставляет замереть на месте. Оставалось всего нечего, разбавить жидкость водой, но с этим терпеливо ждали, чтобы лишние звуки не привлекли внимания и стучать не продолжили, а ещё хуже – не вошли. Сейчас вообще не хотелось никого видеть. Даже, если там и отец, которому нужно открыть, с места не шелохнулись. Потому что видеть его особенно не желалось. Тишина затягивается, хотя возникает мысли, что, возможно, это лишь кажется, поэтому он заставляет себя сосчитать до десяти, а когда никакого ответа не следует, стучит снова. — Джихан, удели мне десять минут, ты все равно не спишь,— он подаёт голос, не вполне уверенный, что будет услышан, но попытаться стоило, потому что утром этого разговора уже точно не будет, после сегодняшней ночи ему, как минимум, просто не хватит на это сил, а, возможно, ещё и смелости. А скорее всего и желания, и просто смысла. Дверь отпирается в немоте и в таком же молчании на него смотрят. Почему-то при всех этих движениях вновь захотелось разрыдаться, но слез определённо было достаточно на сегодня. Хотя бы на ближайший час, да и чего ради? Пропускать его дальше в планах не было, поскольку попросили пару минут, а для этого не так уж обязательно проникать дальше порога. Крайне нехотя и скрепя сердце, но Джихан открывает дверь, хотя правильнее было бы этого не делать, хоть раз в жизни проигнорировать его, как следует, а не частично. — Я тебя слушаю,— проход перегораживается, поскольку плечом упираются о проем, стараясь не рухнуть от моральной усталости,— Пара минут в твоём распоряжении. — Речь шла о десяти,— он этого уже практически не ждал. Он не был уверен, что разговор займет именно десять минут, но пары минут явно будет маловато. Впрочем, успеха ведь никто и не обещал,— Мы можем поговорить конструктивно, а не так, что ты оборвешь меня на полуслове, восприняв слова по-своему, и оскорбленно хлопнешь дверью? В противном случае не вижу смысла даже начинать говорить. И он в принципе не очень понимал, чего ради это затеял и на что надеется, с учётом того, что последние несколько раз все заканчивалось именно тем, что он описал. — Конструктивно? Сейчас? Это не подождёт до утра?— его нужно было отвадить и закончить начатое. В противном случае, разговор, который будет в пять, десять или сорок минут ещё более подтолкнёт к тому, что ожидало в комнате, если всё разовьётся, как обычно и просто оттянет то, что нужно сделать до утра. Утром он, конечно, уже будет говорить с другими людьми и по иному поводу, но тем не менее, диалог будет обеспечен. — Ты же все равно не спишь, к чему откладывать? Или бессонная ночь настолько заманчивая перспектива?— он не видел ни одной причины откладывать это все до утра. У него был вариант или сейчас или никогда. Без альтернатив. Хотя бы потому, что позже он не наберётся на все это сил и смелости. А разрешить всё это было необходимо, потому что жить в таком напряженном состоянии – это какая-то пытка. Даже для него. — Ты кое-в-чем права. Я готов изменить мнение, если ты готова к диалогу,— он сам пока не вполне понимал как и почему пришел к тому, что собирался говорить, и не планировал сейчас искать эти причины, сосредоточившись лишь на самих словах,— Если нет, то я тебя больше не побеспокою. И … нам тогда лучше совсем не встречаться. На слова о бессонной ночи хочется сказать, что ничего подобного, зря он сравнивает её с собой. Хотя бы потому, что больше у неё не будет ни одной бессонной ночи. Но перебивать его она не стала, не вставляя ни слов, ни мнения. Все, что сейчас скажут уже не будет иметь такого масштабного влияния на неё саму, хотя бы по той причине, что его слова, в принципе, не так уж часто на неё распространялись. — Я тебя слушаю,— мысленно она была готова к тому, что сейчас вновь затронут тему того, что его жизнь с его же прошлым, настоящим и будущим – это только его, поэтому хочет он бороться или нет, тоже его выбор, который был озвучен со всеми причинами временем ранее. И что-то менять смысла нет, если только что-то несущественно изменить, что не сильно будет влиять на его мысли. — Я готов бороться, если я буду в этом не один,— смысла как-то сопротивляться и пытаться что-то изменить он не видел, потому что ему самому собственная жизнь не была дорога и она не стоила прилагаемых усилий. Но у него всегда была позиция, что в этом дворце он с невзгодами один на один, и когда ушла та, ради которой он готов был идти до конца, как ему казалось, любая борьба потеряла смысл хотя бы потому, что в одиночку черпать силы уже было неоткуда. — У меня нет сил бороться одному, как я привык, со всем этим: с тобой, с решением повелителя, с советом, с людьми Рустема... но я был не прав в отношении тебя, по крайней мере в последнее время. Я так привык к тому, что я во всём этом один, что не заметил, как ты становишься рядом со мной, а не напротив,— такое количество слов вынуждает сделать паузу, чтобы перевести дыхание. Вообще очень хотелось сесть, но за неимением этой возможности оставалось продолжать стоять, пока ему позволяли силы. — Я не знаю, можно ли изменить решение повелителя, но готов попробовать это сделать, если ты будешь со мной,— слова давались ему очень непросто, поэтому он умолкает. Почему-то у него сейчас появилась уверенность, что он шел сюда зря и говорил все это, пересиливая себя тоже зря, сейчас она рассмеется, спросит: чего ради ей все это нужно, чего ради ей помогать ему и на этом все и закончится. И будет всё это даже справедливо, с какой-то стороны, не всегда же ей быть на его стороне и соглашаться с ним.        Со всем сказанным, в некоторых случаях, можно было бы поспорить. Но это было лишнее хотя бы по той причине, что у них были разные взгляды на те или иные ситуации. Каждый смотрел со своего ракурса и мог не видеть того, что просто не попадало под угол зрения. Поэтому насчёт этого ничего не говорится, чтобы не вступать в дискуссию. Хотя, сказать о том, что он не был один всё-таки можно было, потому что некоторые нюансы разрешались ею, когда родитель что-то придумывал, что-то выкидывал и дабы это не навредило, весь удар брали на себя, желая оградить от неприятностей. Но откуда ж это было известно, об этом не было принято говорить, этого никогда не озвучивали, хотя бы потому, что они вообще не говорили. Поэтому обижаться на такое – глупо. Можно было бы даже высказать о том, что один он не был, к нему пытались подступиться первое время, но это ничего хорошего в себе не несло, поэтому попытки прекратились. Повторно подобное пытались сделать днями ранее, но и тут загасили. А теперь было как-то странно слышать о том, что просят оставаться рядом, когда с этого самого места отчаянно сгоняли. — Я ведь всегда была за тебя. Даже, когда это шло в ущерб,— припомнить что-то конкретное прямо сейчас было трудно, но что-то такое точно было, те же отношения с родителем, к примеру, последствия «слепой привязанности», как выразился сам отец. Он больше не верил дочери и на уступки не шёл,— Это ты оставлял меня. Я уходила только потому, что тебе не было необходимо мое присутствие. Первый год этой "семейной" жизни изрядно измотал. Она действительно предпринимала некоторые действия в отношении его дел, вот только те, что попадали в его поле зрения зачастую несли вред, а не пользу, идя вразрез с его собственными планами, поэтому с его стороны это не выглядело помощью или участием, а скорее походило на вставление палок в колеса. И то совсем не сказывалось положительно на остальном общении, особенно после их последнего разговора перед свадьбой, когда позиция дочери султана была озвучена таковой, что она любой ценой подчинит себе все и вся, и ни о чем другом речи и не шло. Впрочем, в этот год войны дела у него в целом были лучше чем в последние периоды сомнительного перемирия. Хотя возможно, что все было бы иначе, не потрать он все силы на эту затяжную войну. — То есть просьба напрасна?— можно было поспорить, напомнить, что изначально их взаимоотношения складывались так, что не располагали к какому-либо сотрудничеству и общению в принципе, но это не меняло сути ее слов, он действительно оставлял ее, намеренно отгораживаясь. Но имеет ли это значение сейчас? — Остаться с тобой, чтобы потом ты снова куда-то уехал. Выбрать сейчас тебя, чтобы через время ты сделал выбор не в мою пользу?— на вопрос можно было бы и не отвечать, потому что предельно ясно, что так и будет. Однако, отказать было как-то грубо, хоть и нынешняя просьба шла вразрез с планами на ближайшее будущее. Она не могла ему отказать, даже когда очень хотела - всё равно не могла. — Ты всегда мне это будешь припоминать? — в общем-то риторический вопрос. Конечно, всегда. Когда эту Госпожу лишили власти в гареме после этой его поездки, у них был честный разговор, и он полагал, что они договорились, что ему удалось объяснить, почему ему необходимо было увидеть опальную султаншу и что это был исключительный случай. Очевидно, что это все было впустую. Джихан не поняла, почему он вернулся, и никакие его слова не изменят того, что она всегда будет ждать от него подлости и подвоха. А значит и этот разговор смысла не имеет. Но дальнейшее развитие этого диалога резко прерывается, потому что в проёме появляется маленькая голова, которая что-то радостно гоняет во рту. И это уже отдаётся чем-то очень неприятным и холодным внутри. Опасения были по делу, потому что стакан с жидкостью оставили и совсем не подумали, что отвлекутся. Бесцветная, без запаха и вкуса жидкость, ребёнок мог принять за воду. Истерика и страх тут же отвлекли от былого диалога, содержимое требовали выплюнуть, но его со страху проглотили. Происходящее было чем-то очень страшным, пока испуганная до слез и заикания Ханым-султан не показала с какого стакана пила. За непродолжительное время, за которое ребёнка успели похоронить и оплакать, сложилось ощущение, что голова поседела, а нервная система просто умерла. Злиться можно было на себя и только на себя, но никак не на обстоятельства, которые были не при чем. Ребёнок слезно пообещал, что больше никогда не будет пить с того стакана, лишь бы не плакала и не ругалась мама. В свою очередь Джихан-султан сама себе пообещала, что больше ни одной ядовитой склянки не будет в её комнате. — Подержи её,— ребёнка передают в руки, чтобы все вредоносное немедленно убрать, а завтра же где-нибудь закопать. Реакция Джихан на появление ребенка сначала слишком удивляет, а когда становятся понятны причины такой паники, возникает только один вопрос: кого она собиралась травить в этот раз? Но вопрос не звучит вслух. Он лишь поднимает девочку на руки, стараясь успокоить. Из комнаты он уносит Ханым на балкон, чтобы постараться отвлечь, потому что громкие звуки каждый раз возвращали детское внимание к себе, заставляя снова всхлипывать. — Все хорошо, мама просто испугалась за тебя, она не злится,— он целует ее в висок, поглаживая по волосам, прохаживаясь по балкону из стороны в сторону. Она была такой … необычной? Он не мог не проявить заботу к Ханым, которая крепко держала его, шмыгая носом. — Почему Луна большая?— вопрос звучит неожиданно, но он охотно на него отвечает, на ходу придумывая какую-то сказку об этом, рассказывая ее негромко, пока Ханым не стихает, уснув снова, положив голову ему на плечо.        Джихан было страшно представить, как ребёнок начнёт задыхаться и мучаться, поэтому, чтобы этого не представлять и уж точно никогда не застать, все убирают, как можно дальше, а стакан и вовсе сбрасывается через ближайшее окно. После этого руки вымывают дважды. Этот испуг настолько отнял сил, что встать с места было уже чем-то непосильным. Служанку просят убрать шкатулку, как можно дальше, чтобы она спрятала её и никогда не говорила, где она. Чтобы просто эта вещь осталась в прошлом и больше не было подобного. Утонув в собственных мыслях и уставившись в одну точку, Джихан даже не могла предположить сколько времени прошло. Это выбило её посильнее, чем весь день, который сам по себе был скверным от начала и до конца. Она даже успела осудить себя за то, что попыталась себя отравить, поругать за то, что открыла дверь и почти разрыдаться от того, что чуть не угробила ребёнка. Но раскисать было нельзя, хотя бы потому, что нужно было уложить теперь уже своё дитя обратно спать, попытаться объяснить то, что произошло, чтобы это не травмировало. Поэтому кое-как, но в сторону балкона всё-таки удалось двинуться, потирая устало переносицу. К её удивлению, вне четырёх стен, она была уже лишняя, потому что и без неё неплохо справлялись и, кажется, начинали засыпать на плече. Это умиляло и отвлекать внимание на себя не хотелось, поэтому о дверь оперлись, отгоняя сонливость. Её, пока ещё, супруг какое-то время негромко рассказывает сказку, хотя то, что ребенок засыпает уже очевидно. Но хотелось, чтобы Ханым заснула окончательно, она и так перенервничала, и, если они оба к этому привычны, то совсем не хотелось бы, чтобы подобное стало привычным и для ребенка. Поэтому, когда он все же замолкает, то ещё некоторое время прогуливается по балкону, убаюкивая девочку. Через какое-то время он все же разворачивается в сторону комнаты, чтобы унести ее, потому что на улице все же было уже достаточно прохладно, и не хотелось, чтобы она замёрзла. Встретиться взглядом с Джихан было как-то неожиданно, что заставило даже остановиться и замереть. — Наверное, стоит переложить ее в постель,— он говорит тихо, чтобы не разбудить, чувствуя себя несколько неловко, словно он делает что-то недопустимое. Изначально она даже хотела перенять ребёнка на руки, но собственная слабость не дала бы этого сделать, поэтому жестом просто указывают на кровать. Сама бы она вряд ли бы смогла донести ребёнка, поэтому с некоторой благодарностью кивнула в сторону кровати. По крайней мере ничего не придётся объяснять и заверять, что больше не злятся. Хотя, от злости и правда ничего уже не осталось. Было только очень странное ощущение чего-то неприятного и странного. Вроде бы как все обошлось, а осадок остался. И тут даже было неясно, что стоит сказать и нужно ли вообще что-либо говорить? Поэтому в абсолютной тишине за происходящим наблюдают со стороны, слабо улыбаясь, потому что это выглядит очень мило. Выпускать ребенка из рук Мерджану совсем не хотелось, в этом ощущении было что-то неимоверное приятное, чего он не испытывал раньше, поэтому этот момент хотелось продлить. Он опускается на край постели, очень аккуратно перекладывая ребенка, но отпускает её не сразу, потому что детские руки какое-то время удерживают за шею. А когда все же ладони расслабляются, осторожно укладывает и накрывает одеялом, целуя в висок как-то непроизвольно и естественно.        Он поднимается так же осторожно с постели, боясь потревожить, после чего делает несколько шагов в сторону и встречается с Джихан взглядом. — Спокойной ночи,— это все, что ему остаётся сказать, прежде, чем уйти, потому что в общем-то больше говорить было не о чем. Спрашивать что-либо о яде он не видел смысла, да и едва ли имел право. Отпускать и его, и ситуацию не хотелось. Даже после пожелания спокойной ночи ответа не последовало, потому что судорожно искали причину, чтобы продлить этот странный недовечер. Если бы ребёнок был общим, то можно было как-то управлять за счёт него, прикрываясь, как это делала Махидевран. Но такой вариант был мало удачлив. — А она будет у тебя спокойной?— в этом были некоторые сомнения. Теперь ночь точно будет бессонной и тяжелой. На чем они сошлись – Джихан не поняла, а на прямую спросить не решалась, боясь ответа. Было ощущение вины за себя и свои действия. И одна её сторона все это оправдывала, напоминая, что её муж поступал не лучше, ей не о чем жалеть. Но, с другой стороны, было очень неприятно, что все вновь сложилось вот так. Он снова молча уйдёт, они будут непонятно как существовать и непонятно чем все закончится. Нужно было пойти на компромисс, закрыть глаза на все то, что было до, как бы тяжело это ни было. Ей очень сильно хотелось обнять его, с подобным желанием она боролась на балконе, а сейчас это было очень острой необходимостью. И тут вновь начались внутренние колебания, которые завершились, как только мужскую фигуру заключили в объятья, хоть и были опасения, что те будут очень недолгими. Ответа не следует, поэтому, выждав немного, вежливости ради, он уже было двинулся в сторону двери. — Это едва ли, так что можете об этом не переживать,— ему в словах слышится попытка поддеть, поэтому он задерживается лишь на мгновение для ответа, но порывистые объятья застают врасплох даже в большей степени, чем в прошлый раз. Он шел сюда не ради себя. Для него собственная жизнь по-прежнему ничего не значила и сама по себе она не имела никакого смысла, чтобы за нее бороться. Он впервые шел сюда ради Джихан. Ее чувства были ему отчасти понятны и причинять ей боль снова не хотелось, у него и так это выходило с завидной регулярностью против воли, поэтому он был готов изменить свою пассивную позицию просто ради ее благополучия. Но то ли он неправильно все понимал, то ли ей это не было нужно - ее возражения ему так и остались непонятны. Но сейчас ее эмоции казались прозрачными: она слишком перенервничала за Ханым, слишком извелась и устала. Он прижимает ее к себе в ответ, спустя несколько мгновений, заключая в теплые объятья. Он впервые хотел дать ей тепло в ответ, позволить быть собой. Хотелось абстрагироваться от всего общества и просидеть в тишине пару суток. Но это очень маловероятно, с нынешним положением дел. Если раньше можно было запереться и мыслить на свои тяжёлые темы, лёжа то в одной кровати, то сидя в каком-нибудь кресле, то теперь это было невозможно. Ребёнку нужно гулять, обедать, общаться, а с няньками гулять не очень желали, ели тоже с рук и спали тоже в одной кровати. Хочешь или нет, а вставать и идти надо, ради ребёнка, который во всех этих драмах не виноват. — Что мы будем делать дальше?— вопрос вырывается сам собой, весьма тихо и как-то странно было это от себя слышать. В очередной раз, споря с самой собой в мыслях, Джихан вновь цеплялась за него, будто в очередной раз что-то изменится. Он бережно гладит ее по спине, почти как временем ранее Ханым, пытаясь утешить и успокоить. Хотя с ребенком это было проще, с ребенком было понятно, чего он хочет и что ему нужно. И дать необходимо тоже было гораздо проще. Но сейчас он об этом не думает. В голове нет вообще никаких мыслей, просто тишина, в которой он продолжает обнимать Джихан. — С чем?— он отзывается так же тихо, не очень понимая, о чем она сейчас спрашивает. Дальше ей, конечно, следовало просто отдохнуть, а ему ей не мешать. — С жизнью, с чем же ещё,— удаётся даже слабо усмехнуться, не очень желая отстраняться,— Ты ведь не собираешься сидеть и ждать, когда тебя жизни лишат? Думаю, что нет, это плохая идея. Вообще об этом стоило подумать. Изменить решение отца было невозможно, Мерджан был прав на этот счёт. Но были моменты, когда он отходил от своих слов. Тот же момент со свадьбой, её бы не было, если бы не пришли с просьбой оставить его во дворце. Государь не собирался отменять решения, он просто его поменял. И причина была весьма весомая. Точно так же было и тут. Нужно было что-то весомое, что как-то порадует после стольких чёрных полос разом. Но над этим необходимо было подумать, сейчас мыслительная деятельность была серьезно заторможена, возможно, что утром ещё как-то что-то придёт на ум, но точно не сейчас. В ответ на слова супруги он лишь вздыхает. Мысленно он отказался от этого всего после разговора в дверях, но, очевидно, что придется продолжить. Только не здесь. Разбудить ребенка совсем не хотелось, поэтому он, не особо раздумывая, поднимает Джихан на руки, чтобы унести в соседнюю комнату. Это было весьма опрометчиво, потому что плечо тут же откликнулось возмущением, заставив поморщиться от боли, но что-либо менять уже было бессмысленно, поэтому остается лишь завершить начатое. Он опускает её на диван и садится рядом, переводя дыхание. — По большому счету меня все ещё ничто не держит, но я не хочу, чтобы тебе было больно, поэтому готов изменить прежнее намерение ничего не делать. Но судя по твоим словам, тебе это тоже не нужно. Если для тебя так будет лучше и у тебя есть выбор, о котором ты говорила, то я не стану этому мешать,— что именно это за выбор, он не имел ни малейшего понятия, и в общем-то считал себя не в праве об этом спрашивать, поэтому, если у нее есть перспективы лучше, самое верное в его случае не вмешиваться и отойти в сторону, чтобы не мешать. Все сказанное, как и сделанное, заставляет на мгновение выпасть из реальности. За подъем на руки его хотелось отчитать, потому что это повлечёт вред и без того больному месту. Не то, чтобы он её на руках не носил, как раз-таки этого было достаточно, можно было даже позавидовать с какой частотой это было и в каких количествах. Только тогда это было необходимостью, потому что посреди коридора могла накатить истерика, выбить из сил и оставить лежать на полу.       По-хорошему, ей стоило его опрокинуть. Отказаться от всего предложенного и оставить все, как есть. Злопамятность успокоилась бы. Но что-то внутри всё-таки мельтешило и твердило, что этого не стоит делать. Выбор и правда был, только сейчас Джихан желала бы его не иметь и не делать. Намного проще выбирать платья, даже, если они чёрные, но никак не выбирать, как дальше жить, если совсем не ведаешь, что будет, условно, завтра. Но при этом вырисовывался шанс на что-то более менее нормальное, на что-то без слез, соплей и желания покончить с собой. — Если ты куда-то денешься, то легче или лучше мне точно никак не станет,— спустя приличную паузу голос всё-таки подают, стараясь правильно подобрать слова,— Просто, я начала свыкаться с твоим безразличием. Почти смирилась с твоими последними словами. А тут ты и такая резкая смена взглядов. Снова его очередь замолчать, обдумывая услышанные слова. Но он притягивает ее к себе, обнимая уже по своей инициативе. Позволяя уложить голову себе на плечо. — Я не могу обещать, что что-то получится, впрочем, моим обещаниям ты все равно не веришь, хотя вроде бы ни одного из тех, что я тебе давал, я пока не нарушал,— он чуть морщится, потому что в памяти вновь всплывают ее недавние упрёки и это заставляет снова замолчать. Ему самому не вполне понятно, чего ради он все это затевает с учётом того, насколько шансы не в его пользу. Но какую-то ответственность за Джихан он все же стал ощущать, поэтому попытаться что-то предпринять казалось не таким уж и безумством. — Я понимаю, что у тебя нет причин мне доверять и что за сегодня ты и без того устала. Мы можем не обсуждать все это сейчас. Подумаешь, и решишь, надо ли тебе все это,— о том, а надо ли, она уже явно думала, склоняясь, очевидно, к варианту, что скорее нет, поэтому ей действительно стоило дать время. Для нее будет ещё хуже, если через время она станет жалеть о каком-то принятом решении. — Тут нечего думать. Я, конечно, могу поизводить тем, что мне нужно подумать,— но в данном случае это было определённо лишнее и ненужное,— Но я не могу тебя оставить. И вряд ли смогу. Поэтому мне лучше остаться с тобой, даже если, как ты уверен, тебе осталось недолго. Если всё-таки отец решится на столь отвратительный шаг, то это погубит не одного человека. Можно сказать, что сегодняшний вечер был пробником, пусть и неудачным. И спасло стечение обстоятельств, которое как-то интересно закрутило и завертело. — Если тебе осталось недолго, то и я недалеко уйду,— собственная фраза вызывает горькую усмешку, которая вырывается также внезапно как и слова. О плохом думать не хотелось, хотя бы потому, что сейчас между ними все было хорошо. Причём даже слишком хорошо, потому что они за всю совместную жизнь ни разу столько не обнимались и не говорили в столь спокойной манере. Он не переспрашивает, что она имеет в виду, в кои-то веки ему это и так понятно, потому что ощущения слишком знакомы по самому себе. Но все же было и некоторое существенное отличие. — Ты теперь в ответе за Ханым, ты не можешь её просто оставить. Не после того, что она уже пережила, не после того, как стала называть тебя мамой,— со второй потерей, пусть и названной родительницы ребенку едва ли удастся справиться. По крайней мере бесследно это точно не пройдет, хотя вероятнее, что добьет совсем, потому что веры больше не будет никому. Слова о ребёнке заставляют непроизвольно улыбнуться, потому что сразу вспоминается пара озорных глаз и то, каким хвостом она следует, цепляясь за юбку. — Ты, конечно, прав,— она аккуратно укладывается поверх плеча, предварительно разглядев, что оно здоровое,— Но надолго ли меня хватит и не отберут ли её, когда подрастёт? Этого я не знаю. А тот, кто знает ... Договорить Джихан не смогла, просто махнула рукой, в знак того, что говорить об этом бессмысленно. У повелителя свои мысли и свои взгляды, которые известны в полной мере, только ему. И обсуждать это не хотелось, и не потому, что это не положено, а потому, что не хотелось. — Но об этом я говорить не хочу. Я хочу просто прожить то время, что отведено, как ты считаешь. Как все. Без этих ссор, без опасения, что ты куда-то денешься, без груза на душе, что ли,— это, конечно, все звучало, как утопия, но, пожалуй, это было такое же желание, как и некогда желали власти. — Я не знаю, сколько у нас времени,— множественное число появилось как-то само собой, пока он сосредоточен на смысле слов, а не на их форме, не хотелось ее ни расстраивать, ни обнадёживать, поэтому, видимо, стоило внести пояснения,— Просто … и снятие с должности, и отстранение от всех дел, и его слова... И в общем-то даже то, что он вернул тебе власть и согласился отдать Ханым, говорит в пользу того, что он уже все решил, но с какой-то отсрочкой. В голову приходит мысль о том, что, вероятно, никакой казни не будет, а будет стечение обстоятельств, чтобы дочь не бросила обвинения в отца. И это имело смысл, и заставило нахмуриться снова.        Глаза открывают весьма резко, оглядываясь по сторонам. Мерджан застаёт супругу спящей на его плече. К счастью, они на кровати, иначе он бы посчитал, что не провалился в ряд воспоминаний, а просто уснул на мгновение. К великому счастью, но всё то, что перемешалась со сном, было лишь частью воспоминаний. Он осторожно касается губам скулы, лба, носа, пока не опускается к губам. Однако поцеловать супругу в губы не удаётся, Джихан просыпается и морщится от подступающего кашля. Все его воспоминания разом ударяют по сердцу, давая тонкий намёк на то, что если бы не те события, то она была бы здорова, а не задыхалась. Правильно или нет, но Мерджан чувствовал вину, когда жена заходилась кашлем. Лишь на балконе ей стало легче, когда он аккуратно вынес её, усаживаясь в кресло. — Я должен тебе кое-что сказать,— он нарушил тишину не сразу, спустя какое-то время, когда кашель стих. Вместо каких-то слов его лишь посильнее обняли, устало укладываясь на плече,— Я не знаю сколько у нас времени, но я хочу прожить этот промежуток без ссор, без скандалов и слез. Без всего негатива. Я хочу видеть твою улыбку, знать, что тебя не сильно донимал кашель, что ты не вымоталась и … Он на мгновение замолчал, стараясь подобрать слова так, чтобы они действительно передали его душевное состояние, которое переполняло его же. Это был какой-то странный подъем, но он считал, что это нужно озвучить. — Я хочу чтобы ты знала о том, что я очень сильно тебя люблю. Сильнее, чем кого-либо. Ты то, что заставляет меня жить. Просыпаться утром и засыпать вечером. Ты – это то, что я никогда и никому не позволю забрать. Это было весьма неожиданное признание, которое озвучили в тишине, но спустя пару секунд Джихан вновь зашлась кашлем, не имея возможности ответить. Но ему и не нужен был ответ, поскольку Мерджан знал и понимал, что его любят и он ей необходим не меньше, чем она ему. А та его измена, которую государь не мог простить столь долго, стала точкой для него и его служении изгнанной султанше. Это было то, что позволило им сблизиться и иметь сегодня то, о чем он и мечтать не смел. Он никуда бы от неё не делся, даже если бы его воспоминания не накатили на него сегодня, но именно сейчас мысль укрепилась окончательно. Он никогда не сможет оставить ни жену, ни тем более детей, даже если что-то серьёзно изменит его отношение к ней. Он просто не смоет пойти на измену после всего того, что было, что они пережили и как умудрились выстоять все невзгоды, которые гнули и ломали. — Я бы никогда не позволила кому-то забрать себя у тебя,— хриплый голос выуживает из мыслей и он слабо улыбается, понимая, что это действительно так. Она бы осталась с ним, даже если бы он сам себя потерял бы.