Little dark age

Треугольник – это геометрическая фигура, образованная тремя пересекающимися прямыми, образующими три внутренних угла, а также всякий предмет, устройство такой формы.

       Когда учишь геометрию, то больше всего думаешь о том, что она не сильно-то пригодится в жизни, конечно, если она не будет связана с точными науками. Но позднее, окунувшись в реальность понимаешь, что геометрия намного проще, чем реальная жизнь. В этом убеждался, пожалуй, каждый. Реальность очень сурова, в ней может быть больше, чем три угла. Когда Хюррем покинула дворец, то её законный супруг наивно верил, что ему станет легче. События с отравленным кафтаном захлестнули настолько, что на какое-то время государь и правда отошёл от тяжёлых мыслей касательно личной жизни. Однако радоваться было рано, да и нечему. Отправленная в ссылку Госпожа не так уж проста. Это было важно учитывать, ибо кто угодно, но только не Хюррем-султан смирится со своим опальным положением. Она оказалась в Кютахье не по своей воле, хоть и старалась выставить свой приезд, как сугубо личное желание увидеть сына и внуков. За её мягкой улыбкой крылись не самые доброжелательные мысли. Она искренне не желала оставаться в санджаке столь продолжительно, ибо само её нахождение во дворце Кютахье вызывало в ней же какую-то злобу и досаду одновременно. Её место было в Стамбуле, в сердце этого бренного мира, точно не здесь. Прозябать в санджаке сына она не желала и готовила план своего отъезда обратно.        Столица понемногу отходила от того, что на неё свалилось. Всё это, конечно, было в некоторую новинку, но народ быстро вернулся к своим делам. Бесследно подобное не могло пройти. Прежде чем вернуться в родные стены, Мерджан трижды перепроверил всё ли в порядке во дворце, не будет ли каких-то неприятных сюрпризов и все ли готово. Он всеми силами пытался скрыть то, что было, но рано или поздно супруга узнала бы о перевороте. Причём не столько от недругов, сколько от тех же, кто остался во дворце на ипподроме. Много ли нужно, чтобы ляпнуть что-то спроста, забывшись. Поэтому опасения были не напрасны и новости проникли в щели, заполонив собой дворец в два счета. Неприятные, пусть и прошедшие, новости всколыхнули Джихан, которая вновь начала задыхаться. Её недуг серьезно пугал не только семью, но и родителя, который пытался помочь, пытался найти хоть кого-то, кто излечит, но все никак. Казалось, что спасения от этого нет и не будет.        Тот небольшой промежуток, который прожили без Хюррем – был прекрасен. Топкапы лишился хозяйки, но зато как свободно в нем задышала сестра государя. Фатьма-султан бродила по дворцу с гордо поднятой головой и довольным видом. У неё получилось то, что она запланировала, причём Хюррем не исчезла как-то сама по себе, а её изгнал повелитель, а это намного больше, чем похищение устроеннее временем ранее другой сестрой. Хюррем рухнула в глазах падишаха и её ничто не спасёт, ибо вернуть доверие повелителя едва ли возможно. По себе это знали очень многие. Тот же Мерджан прекрасно помнил как и почему он был внесён в этакий список неугодных. Его реабилитировать смогла лишь жена, которая приняла все его слова и рассуждения о будущем. Вернувшись во дворец, дочь государя вновь начала задыхаться, а состояние стало ещё более неважным. Она заметно похудела и выглядела весьма уставшей, что не могло не бросаться в глаза и не ранить. Однако куда больше ранило совсем другое. — Афифе-хатун предложила отправить Джихан в Крым. Зиму она переждет там,— слова были как гром среди ясного неба. Мерджан даже не нашёлся с вопросами или словами. Это было очень неожиданно. Настолько, что все эмоции внезапно отобразились на лице ровно на пару секунд,— Так советовал её сын ещё в самом начале, как начались приступы. Так будет лучше. Видя замешательство зятя, его озадаченный вид и полное отсутствие понимания ситуации, Сулейман спешно добавил: — Я откладывал этот разговор. Пытался найти что-то тебе в Крыму. Но тебе лучше будет остаться здесь, а ей непременно скоро нужно будет уехать. Это настолько выбило из колеи, что мысли разом покинули голову. К такому невозможно было подготовиться и тем более как-то предвидеть подобное. — А дети?— это точно было важным аспектом. Как дети могут быть без матери? Тем более, что детей много, а возраст у всех разный. — Мелике и близнецы могут отправиться в дорогу. А Ханым и Мурад останутся,— несколько странное деление, но, с какой-то стороны, даже понятное заставило его кивнуть. Не найдя никаких сил для диалога, Мерджан просто вышел, поскольку это его просто выбило из равновесия, которое всегда было с ним.        Крым и родственники оттуда были неплохим вариантом для зимовки. Крымских родственников известили о том, чтобы те ждали дочь и внуков Сулеймана Великолепного в своих владениях. Однако сама Джихан этой новости не только не обрадовалась, но и пыталась себя оставить всеми силами в столице. Для неё это был невообразимый кошмар – расстаться с детьми и мужем, уехать куда-то за море и пробыть там. Складывалось впечатление, что падишах намеренно рушит жизнь всем и вся, поскольку ему самому не сладко. Из-за отсутствия жены государь явно утратил свой энтузиазм, осунулся и заметно устал от своих тяжёлых мыслей, которые тащили его вниз. Ссылка, которая длилась уже добрый месяц никак не помогала, напротив, усугубляла положение. Поэтому складывалось впечатление, что будучи одиноким и несчастным, он хотел всех таковыми сделать: он отправлял Рустема в разные уголки столицы и близлежащих окрестностей, отлучая от Михримах; несколько пашей были отправлены в отдалённые провинции по особо важным делам, разлучившись с семьей; Джихангир и Михримах были в дали от матери; ещё один зять страдальчески вздыхал, понимая, что жену придётся отпустить ради её же блага. Однако у самой Джихан были иные мысли на этот счёт. Она не могла с подобным смириться, не могла поверить в то, что её куда-то отправляют. Это едва ли укладывали в голове дети и даже слуги смотрели на всё это с большим сомнением.        Зиму обещали не самую тёплую, промозглость и сырость были теми самыми верными спутниками для очередных приступов удушья. Мерджан твердил о том, что всё это для здоровья супруги, уговаривая её изо дня в день. Государь четко поставил дату и время, когда нужно будет покинуть дворец. Утро было самым не добрым, какое только видел дворец на ипподроме, в составе этой семьи. Справляясь лично о том, что уложили, а что нет, глава семьи прохаживался вдоль лошадей, стараясь отогнать дурные мысли. С первыми днями тепла и жена, и дети вернутся, нужно было потерпеть. И он обещал вытерпеть эти злосчастные пять с половиной месяцев, обязуясь писать как можно чаще. Но Джихан это не удовлетворяло. Она ходила очень нервная и постоянно кашляла, весь её вид говорил сам за себя. А в последний вечер на мужа и вовсе затеяли обиду, что не могло не ранить. Из дворца вышли с очень недовольным видом, держа Мелике за руку. Тяжелый выдох говорил сам за себя – она была очень недовольна. Подобным взглядом на всех смотрела Мелике, не позволяя к себе ни кому прикоснуться. Обстановка была не из лучших, Мерджан это ощущал всем своим нутром, сокращая расстояние. Видя настрой жены, он решил дать ей время привыкнуть к тому, что она всё-таки уезжает и что все готово, поэтому прощаться первым он направился к самым младшим, которые сидели на руках служанок. Осторожно целуя каждого в щеки и лоб, он с большим сожалением отпускал детей, хоть и понимал почему все именно так. Следующей была Мелике, которая уперто стояла около матери, держась за темно-серую юбку её платья. К отцу она не могла не пойти, начала всхлипывать и ластиться, но ребёнка утешили тем, что она не успеет заскучать, что так надо и выбора нет. Поднявшись с колен, ибо он всегда опускался на один уровень с дочерью, Мерджан плавно перешёл к жене, которая стояла отстранённо и держалась холодно. — Нам пора прощаться,— он осторожно обхватил женское лицо руками. Щеки были холодными и бледными, а сама Джихан была словно фарфоровая. Он постарался быть мягче в словах, осторожнее в интонациях, однако взгляд, который на него перевели, говорил сам за себя. — Не поеду,— она произнесла это очень четко и осознанно, отбрасывая мужские руки от себя. За этими словами последовал лишь тяжелый мужской вздох. Она опять взялась за своё. — Тебе нужно уехать,— это он проговаривал изо дня в день, в этом убеждал сам себя, хоть и сам был не рад данной поездке. — Не поеду!— стремительным шагом султанша достигла тех повозок, куда бережно складывали вещи. Все было погружено и уложено, все было готово и ожидало отправления, однако у Джихан были иные видения, поэтому она в два счета достигла вещей, стаскивая их и выбрасывая на землю. Мерджан ожидал чего угодно, но не этого. Хотя, это было вполне себе предсказуемым сценарием. — Поезжай, так надо,— он попытался прекратить эти дурные действия, перегораживая путь к вещам и сгребая женское тело к себе. — Не поеду – сказала! Без тебя не поеду! Дети переглядывалась, слуги пытались сообразить как быть дальше. Всё это было очень своеобразно и неожиданно. Мать, конечно, славилась своими эмоциями, но подобного при детях избегала и не показывала. — Хасан!— Мерджан недовольно глянул и прикрикнул на того, кто должен был везти его семью до порта, мужчина тут же встрепенулся и поспешил к лошадям, пока все окончательно не раскидали и не пришлось задержаться. — Мою жизнь спасаешь?— её руки держали очень крепко, сумев согнуть их в локтях и удерживая за запястья, тем самым не позволяя никуда деться или отойти. В другой ситуации Джихан непременно бы попыталась вырваться, а сейчас ей этого не хотелось, она была готова на всё, чтобы остаться с мужем,— На что она мне там без тебя? — Что?— он даже растерялся от таких слов, слегка ослабляя хватку, пытаясь разглядеть в глазах супруги какие-то более точные прояснения. Намёков он не понимал, поэтому нахмурился. — Где ты – там и я,— она уже совсем не сопротивлялась, но сумела обескуражить без любого действия. Он смотрел на неё совсем иным взглядом, прекрасно всё понимая, ибо картинка собралась во что-то целое,— И дети наши. Вся детвора наблюдала за родителями, ожидая какого-то исхода. Мелике буквально вцепилась в Ханым, которая очень надеялась, что сестра останется, а с ней и мама, и все остальные. Никому не хотелось покидать дом и ехать в Крым.        Руки ослабили хватку, он хотел её обнять, но женская фигура мигом опустилась на землю, серая юбка платья расстелились вокруг, не позволяя и шагу ступить. Он сам когда-то упёрся лбом о чужие колени, только он умолял не уезжать, а здесь все было несколько иначе. Тут совсем другой угол. Если его оставляли за ненадобностью, как вещь в старом доме, то Джихан была в ином положении: её разлучали с семьей, ей было больнее и тревожнее. И он понимал это всё, поскольку сам не желал отпускать супругу. Растерявшись от того, что в него так вцепились и начали плакать, он не сразу заметил присутствие повелителя, который за всем этим наблюдал. Сколько он тут стоял – настоящая загадка. Мерджан попытался тут же поднять жену, но вместо этого у него получилось лишь коснуться её волос, а потом он сам не заметил, как опустился к ней, осторожно сжимая за плечи, которые вздрагивали время от времени. Не решаясь наблюдать за этим, Сулейман едва заметно махнул рукой, разворачиваясь и покидая пределы дворца. Женские слёзы – это зрелище не для слабонервных, а уж тем более, когда слёзы льёт твоя собственная дочь. Стоило обернуться, как Мерджан уже лицезрел спину государя, тот удалялся и явно не планировал давать каких-то наставлений в путь. Впрочем, пути уже никакого и не было. Супругу принялись успокаивать, вытирая слёзы, которые ручьём текли по белым щекам. Мерджан понимал, что оставляя жену в Стамбуле, где зима обещает быть не самой тёплой, он обрекает её на мучения, однако выбор был сугубо личный. Джихан всегда выбирала мгновение счастья, даже если оно было секундным, чем вечность страданий. Ей проще пробыть всего ничего живой и счастливой, чем существовать без радости в глазах. — Мы переживём эту зиму тут, дома,— он осторожно касается её виска губами, понимая, что точно не простит себе, если с женой что-то случится.       События, которое развернулись вокруг истории с кафтаном, стремительно завертели всех и вся. Мустафа не сомневался в том, кто виновник, но его слов явно будет мало для повелителя. Ему казалось, что на его стороне есть минимум один человек, который сможет повлиять на ход мыслей государя. Джихангир желал помочь брату, однако его мысли спутались, стоило оказаться перед султаном. Он внезапно растерялся, вспоминая слова Михримах. — Если ты выступишь на стороне Мустафы, то всё пойдёт против мамы и мы никогда её не увидим,— сестра была готова расплакаться, чуть ли не бросаясь к Джихангиру в ноги,— Представь что будет, Джихангир. Мама никогда сюда не вернётся. — Отойди, Михримах,— молодой человек фыркнул, обходя сестру. Эти слова ему совсем не понравились и он угрюмо направился в сад, обдумывая все услышанное. Именно диалог сидел в его голове до того момента, пока Мустафа не привёл его к отцу и Джихангир не столкнулся с самым тяжёлым выбором в своей жизни. — Джихангир подтвердит,— старший из Шехзаде кивнул родителю, переводя взгляд на младшего брата. Государь обратил свои голубые глаза на сына, ожидая ответ. Нервно сглотнув, Джихангир понял, что сейчас он делает тот выбор, о котором он не должен пожалеть: либо его мать, либо брат. Юноша поднимает свой взор на родителя, который выжидающе смотрит, а в глазах государя мелькают образы то жены, то старшего сына. — Я не уверен, это всего лишь мои догадки,— младший из сыновей опускает голову, понимая, как только что он сделал выбор не в пользу Мустафы. Он ощущает как на него падает тяжелый взгляд родственника, который явно не ожидал такого поворота. Джихангир сам такого не предвидел, всё вышло само по себе.       Не каждому дано делать выбор быстро, да ещё и осознанно. Так случается, что попадая в ситуацию, когда нужно выбрать что-то одно, человек теряется. Это очень трудно – решиться и сделать то, чего раньше никогда не делал. Любого останавливают страхи. Страх перед неизвестным, страх сделать неправильный выбор, страх испортить жизнь себе или другому. Будет ли это правильным шагом? Что там ждет? Не будет ли безопаснее оставить все как есть? Как преодолеть эту неизвестность? — Я предал Мустафу,— Шехзаде тяжело вздохнул, прохаживаясь вдоль окна,— Я предал своего брата. — Ты сделал все правильно,— Михримах старалась везде следовать за братом, ибо чувствовала себя некомфортно, находясь в одиночестве. Поэтому она пыталась быть около кого-то, а не находиться в одиночестве,— Ты выбрал маму. Любой бы поступил так же, Джихангир. Шехзаде усмехнулся, качая головой. Так-то оно верно, выбор вполне себе оправданный, но от этого на душе становилось гадко. Если бы Джихангир не знал того, как мать относится к Мустафе, то вряд ли бы переживал за то, что сделал. Своими словами он лишил брата поддержки и оставил его одного в борьбе за правду. Это было лицемерно и некрасиво, за что Джихангир сам себя ругал, но не мог уже ничего исправить. Более того, он не решался даже выйти из своей комнаты, пугаясь того, как теперь на него посмотрит Мустафа и его соратники.        История с отравленным кафтаном стала известной всей империи. Народ шептался, разнося по стране разные теории о том кто и зачем хотел уничтожить Мустафу. Многие сходилось во мнении, что это происки рыжей ведьмы Хюррем и её свиты. — Чего только не говорят люди, но никто не знает как всё было на самом деле,— Афифе-хатун неспешно передвигалась по саду, придерживая младшую дочь падишаха под руку. С того момента, как поездка в Крым отменилась, кормилица государя стала появляться во дворце на ипподроме чаще. Так было велено самим падишахом,— Дело передали Рустему-паше. На последнее предложение Джихан-султан усмехнулась, понимая, что дело заведомо провалено. Рустем прикроет свою тёщу, а заодно и себя, ибо эти двое работают сообща. Поэтому совсем неудивительно будет, когда спустя время, Великий визирь сообщит, что покушение на Шехзаде организовали его недруги, чьи имена не установить, поскольку эти люди мертвы и мало кому известны. — Ничего нового,— султанша отозвалась сухо, сворачивая в сторону дома. — В столицу приехал брат персидского шаха. Алкас Мирза,— этой новости Джихан не знала, поэтому слушала Афифе с интересом,— Мужественный персидский шехзаде бежал из Персии в Стамбул. В Османской империи он надеется получить поддержку султана Сулеймана и занять персидский трон. Его брат и султан злейшие враги, поэтому Шехзаде Алкас уверен, что падишах не откажет ему. — Самонадеянно,— Госпожа усмехнулась, качая головой. Почти у дворца к ним примкнула Мелике, которая поспешила запутаться в юбке матери, желая её обнять. Афифе-хатун тепло улыбнулась ребёнку, узнавая в этой девочке черты её родной матери.        Время неумолимо шло вперёд, хотя для Хюррем оно буквально застыло в одном дне. Кютахья сильно отличалась от столицы, поэтому женщина невольно понимала сына: она и сама была не против сбежать из санджака. Дворец, слуги и даже воздух – все это было чужим для Хасеки. Все своё время она проводила с сыном, реже с внуками. От Раны-султан у Шехзаде было двое сыновей: Орхан и Осман. Два замечательных мальчика с серыми глазами и русыми волосами. Эти мальчишки не могли оставить кого-то равнодушным, в том числе и их бабушку. Но вечно возиться с внуками Госпожа не желала, в конце концов, у них есть мать, а у неё важные государственные дела, которые необходимо было решать, а не отсиживаться у черта на куличиках. — Госпожа,— невестка появилась буквально из неоткуда. Рана двигалась так тихо, что это раздражало. Появлялась в том месте и в тот момент, когда было вообще не до неё,— Я хотела Вам сказать… — Не до тебя сейчас,— султанше фыркнула, обходя девушку. Она написала письмо Рустему и намеревалась вскоре уехать, а сейчас у неё были иные планы, нужно было переговорить с наставником Баязида, а тут вновь возникла невестка. Рана раздражала, хоть ничего и не делала. Но именно этим она и выводила из себя – как супруга Шехзаде должна была направлять его, а от неё никакой пользы. Девушка виновато опустила глаза, в очередной раз оставаясь проигнорированной. Это был не первый и даже не второй раз, когда избранница Шехзаде пыталась поговорить со своей свекровью, но ничего не вышло. Опять.        Пока Хюррем-султан строила планы, как выбраться из глуши под названием Кютахья, её супруг готовился к приему важного гостя. Шехзаде из Персии должен был узреть всю роскошь Османской империи, поэтому к его приезду готовились усердно. Страна встречала того, кто был готов помочь ей в развитии и стать союзником, но при условии: Алкас должен стать правителем своего государства – для начала. И в этом ему должны помочь османы. Выгодный союз, если так помыслить, но хорош он лишь на словах, в реализации только приезд юного Шехзаде. Почему-то многие мыслили, что это будет совсем молодой и зелёный мальчишка, которому едва стукнул возраст совершеннолетия. Какого же было удивление знати, когда перед ними стояла статный и взрослый Шехзаде. Мирза был хорош собой, что нельзя было отрицать. Его встретил Рустем, которого изначально персы приняли за султана Сулеймана. Это очень позабавило Рустема-пашу, который ощутил себя чуть ли не действующим султаном. Ему так понравилось то, что его оценили на таком уровне, что Рустем был доволен не только встречей, но и новоиспечённым гостем. Шехзаде вел себя учтиво и весьма скромно, выражая свою благодарность Османскому двору. Столица произвела на него яркое впечатление. Бывший Константинополь выглядел превосходно, что отразилось в памяти монарха очень явно. На гостя очень многие желали посмотреть, в первых рядах была Фатьма-султан, которая довольно много слышала об этом молодом человеке, но прежде не видела. — Посмотри только, а он и правда хорош собой,— женщина глядела сквозь штору, обращая свой взор на мужскую фигуру. Будто почувствовав на себе взгляд, Алкас поднял глаза и узрел, как на него смотрят две женщины. Не трудно было догадаться, что одна из них – это Михримах-султан, хозяйка сие дворца, на пороге которого он оказался, а вот личность второй оставалась загадкой. Фатьму было трудно разглядеть, поскольку она практически спряталась, а вот Михримах можно было рассмотреть, хоть и мельком. Учтиво кивнув в знак приветствия, мужчина перевёл взгляд обратно на дверь, из-за которой вышел Рустем. Все веселье напрочь сошло с лица Михримах. — Да уж, хорош,— тяжело вздохнув, султанша вернулась к дивану, на котором она сидела до этого. Тётушка стала частым гостем в её дворце, что Госпожу радовало, однако сейчас на неё вновь навалилась некая тоска. Фатьма-султан частенько привозила новости не только из дворца, но и из окрестностей. Она рассказывала о том, как живет сестра Михримах, как ее племянники, как поживает Гюльфем с супругом и дочерью, как сложилась судьба еще у отдалённых знакомых и родственников. Михримах каждый раз ловила себя на мысли, что все счастливы, кроме неё. Раньше она хорошо ладила с Гюльфем, однако сейчас почти ничего о ней не знала. Даже поехать в гости султанша на могла, поскольку её не звали, а пригласить бывшую наложницу своего отца она тоже не могла – та просто не поедет, а все из-за Рустема. Его разборки с пашами и беями, которые выходили боком. Даже с сестрой отношения вновь стали хуже, что коробило Михримах, которая опять оставалась одна.        Знатный гость был принят весьма тепло султаном. Государь давно желал найти пути к Персии, дабы разгромить давнего врага. Противоречие и даже противоборство между двумя тюркскими империями возникло из-за того, что эти два государства стали оплотом двух разных направлений ислама. Так, османские правители не только были суннитами, но и даже перехватили титул суннитских верховных правителей у арабских халифов. Что же касается сефевидов, то после того, как в тысяча пятьсот первом году сефевидский шейх Исмаил Первый провозгласил себя шахом Персии, он объявил шиитский ислам государственной религией в созданном им государстве. Уникальным моментов здесь было то, что на тюркский правитель объявил себя правителем Ирана. Поскольку религиозное сознание играло ключевую роль, две братские империи сошлись друг с другом в смертельной схватке. Несмотря на почти абсолютное языковое родство и схожий уклад жизни, персы и турки были врагами, Таким образом, приезд Алкаса Мирзы было чем-то вроде праздника, который решили устроить. На этом настояла Фатьма-султан, желавшая веселья и неформальной обстановки для знакомства. На сестру возложили ответственность за сие мероприятие, раз она так хотела чего-то яркого и веселого, Сулейман не стал препятствовать. И женщина с большим удовольствием взялась за это дело, намереваясь от души посмеяться и расслабиться. Госпожа радости и праздников ощущала себя, как рыба в воде, намереваясь собрать всю семью за одним большим столом. — Что же это за праздник такой – без мамы?— Михримах тяжело вздохнула, оглядывая тарелки и скатерть. Задумка была неплохая, однако ей было не очень радостно от предстоявшего веселья. Джихангир лишь фыркнул, отходя от сестры. От её слов ему стало как-то особенно неприятно. Понемногу в покои прибывали люди: явился Мустафа, зашла Фатьма-султан и Афифе-хатун. А к моменту, когда появился повелитель, в помещение всё-таки зашла большая семья младшей дочери государя, которую не надеялись увидеть. Хюмашах-султан кинулась к своим родственникам, которых давно не видела, но была им очень рада. Ей меньше всего хотелось сидеть одной за столом, а с братом и сёстрами вечер точно должен был быть веселее.       Когда-то Хюмашах-султан, ребёнок рождённый от Рустема-паши, была практически неразлучна со своей двоюродной сестрой – Ханым-султан. Когда-то дочь покойного Мехмета была постоянной гостьей в доме Михримах-султан. Ханым обрела семью, стала постоянной спутницей своей молодой матери, а Хюмашах ждала свою родственницу в гости. Однако из-за разногласий матерей девочки не всегда виделись, а иной раз обстоятельства выходили боком для сестёр, которые могли не видеться месяцами, а то и дольше. Ханым в этом плане повезло, потому что у неё появился Мурад, потом Мелике, а после ещё и близнецы. У неё было много игрушек и животных, которые развлекали, в конце концов, была Ханна, да и мать уделяла все своё свободное время. У дочери Михримах такого общества не было. Айше Хюмашах росла весьма одинокой девочкой, которой занималась Гюльбахар-калфа и ещё пара служанок. Мать время от времени дарила своё внимание, бабушка любила свою златовласую внучку, но девочка росла, как полагается расти детям династии – в окружении слуг и редких встреч с родителями. Её любимым гостем был дядя Джихангир, которого она очень любила, но и тот иной раз появлялся не часто. Поэтому Хюмашах была рада видеть своё многочисленное родство настолько, что не передать словами. — У султана большая семья,— отметил вслух прибывший гость, оглядывая детей и взрослых. — Верно,— Соколлу кивнул, стоя рядом с Алкасом. Он был приставлен к нему, как проводник. Объяснял кто есть кто, откуда и какую функцию выполняет. Было не совсем правильно приглашать незнакомого мужчину за один стол с женщинами династии, но такова была воля повелителя. Во-первых, хотелось отдохнуть, а, во-вторых, было бы некрасиво не пригласить гостя за стол, когда собирался столь званный ужин.        Алкас наблюдал за повелителем весь вечер. Когда только появились внуки от второй дочери, мужчина буквально оттаял и поспешил уделить внимание самым младшим внукам, которые заметно подросли. В окружении детей он вообще таял и переставал быть грозным правителем, что не могло не оставить равнодушным. Перс с интересом смотрел и на женщин, и на мужчин. Зятья, сыновья, дочери, но среди всего этого выделялась сестра Сулеймана. Фатьма-султан не просто казалась, она была самой яркой среди всех присутствующих. На неё невозможно было не смотреть. Смех этой женщины завораживал, а искрящийся взгляд невольно дурманил. Алкас даже засмотрелся на неё, а когда понял, что на него глядят в ответ, то невольно смутился и отвёл взгляд. Рядом с Фатьмой сидела Михримах, которая едва заметно улыбнулась такому действию. — Кажется, ты его очаровала,— Фатьма несильно толкнула племянницу в бок, заговорщицки улыбаясь. — С чего Вы взяли?— Госпожа Луны и Солнца смутилась, опуская свой взгляд на тарелку. Её щеки порозовели, а глаза заблестели. — Ну, я же видела, как он смотрит,— Фатьма шепнула, не желая привлекать внимания, а Михримах смутилась ещё больше, стараясь не думать о том, что ей озвучили. Но это была невероятно трудная задача, с которой султанша не справлялась. Она то и дело ловила взгляд гостя, ощущая, как собственное сердце начинает биться быстрее. Это чувство Михримах давно позабыла. С тех пор, как Малкочоглу покинул столицу, более никто не трогал её сердца вот так.        Ужин в компании монаршей семьи гостю из Персии более, чем понравился. Праздник, организованный Фатьмой-султан, был на высоте, ибо женщине удалось собрать всех в одном месте, за исключением Хюррем. Однако даже Михримах вскоре позабыла о родительнице, когда всё её внимание приковал Мирза. — Почему Михримах-султан осталась во дворце, а её сестра уехала к себе?— Шехзаде выделили одни из лучших покоев, поэтому вид с его небольшого балкона выходил на сад, который хоть и был окутан ночью, по-прежнему оставался прекрасным. — Госпожа очень тоскует по матери. Хюррем-султан сейчас в санджаке Шехзаде Баязида,— Мехмет-паша был не тем, кто мог говорить без умолку, однако падишах приставил его к гостю по своим соображениям, зная, что именно Соколлу не станет утаивать от государя каких-либо важных моментов из диалогов,— Поэтому осталась во дворце. Перс согласно кивнул, однако мыслями вернулся не к Михримах, а к Фатьме, которая сидела около племянницы и лучезарно улыбалась. — Фатьма-султан тоже имеет свой дворец? — Госпожа проживает в Топкапы, но у неё есть резиденция вблизи Стамбула. Но сейчас она проживает здесь. Алкас вновь кивнул, но на сей раз его лицо посетила довольная улыбка. Стало быть, не все потеряно и его встреча с Госпожой веселья ещё возможна.       Вечер был очень поздним, хоть и приятным. Впервые за столько времени кашель не посещал Джихан, заставляя сгибаться от боли. Она была искренне рада, что смогла присутствовать на вечере и чувствовать себя как раньше. Это вызывало слабую улыбку на женском лице. — Мне понравился этот праздник. Было очень здорово. Фатьма-султан сказала, что я очень красивая,— Мелике лепетала без устали, когда её расчесывали перед сном. Мероприятие так отразилось в детском разуме, что она всю дорогу восхищалась тем, как их встретили и сколько всего она увидела,— Очень хорошо, что мы поехали в главный дворец. Ребёнка поцеловали в щеку, откладывая расческу. Детские рассказы умилили, однако Джихан радовалась тому, что она за долгое время могла спокойно дышать и проводить вечер, как это было до наступления болезни. Сейчас эти моменты были для неё особенно дорогими. Вскоре Мелике умчалась к себе, а ей на смену принесли младшего из сыновей, который не намеревался спать и своими визгами будил сестру. Своих младших детей она давно не брала на руки, поскольку была очень слаба, а близнецы знатно набрали в весе и подросли. Однако сейчас Джихан не могла не взять на руки ребёнка, поскольку у неё хватало и сил, и желания для этого. — Мой львёнок,— Яхья довольно улыбнулся на слова матери, морща нос от удовольствия. Он не был похож на Мурада, следовательно, был далёк от черт лица своего отца. Яхья с самого рождения был кудрявым, а цвет его волос был темно-русым. Глаза с возрастом не стали карими, как у Хошьяр. Глаза у этого мальчишки были не то от матери, не то от тети. У него были иссиня-зелёный цвет глаз, которые становились то темнее, то светлее. Если Мурад был спокойным пока не научился ходить, то его младший брат славился, как егоза и непоседа, который всегда пытался растормошить сестру и привлечь внимание общественности. Спокойно сидеть он мог только на руках родителей, во всех остальных случаях ему хотелось подёргаться и подрыгаться. — Какой же ты замечательный,— ребёнка целуют в обе щеки, прижимая к себе. Она искренне наслаждалась этим мгновением, когда не было ни сухого кашля, ни спазмов, ни боли, а только спокойствие и любовь. — Весь в свою мать,— со стороны двери отозвались, привлекая внимания. Яхья округлили свои крупные глаза, желая разглядеть того, кто нарушил его идиллию с родительницей. Но какого было его удивление, когда он узрел отца и заливисто засмеялся, подтверждая слова родителя. Руки потянули к отцу, хватая его за пальцы, а потом плечи и шею.        Вечер устроенный Фатьмой-султан невозможно было так скоро забыть. Госпожа была на слуху у всех обитателей Топкапы. Равнодушным не остался и гость из Персии, однако встретить Госпожу ему не довелось. Алкас стал лакомой добычей для Рустема, который вызвался быть его сопровождающим. Шехзаде так желал трона, что был готов на что угодно, поэтому зять падишаха ловко переманил перса на свою сторону. Дело с кафтаном нужно было замять, чем Рустем-паша активно занимался. — Понимаете ли, Шехзаде, для того, чтобы оказать Вам всю необходимую поддержку, я должен разобраться с одним делом, однако Вы можете мне в этом помочь,— хорват едва заметно улыбнулся, оглядывая молодого человека. Алкас весьма явно напрягся, а в его глазах читалась готовность к любому действию. — Что нужно, паша? Можете рассчитывать на мою помощь,— мужчина кивнул, как бы заверяя чиновника в том, что он пойдёт на любую сделку, ради того, чтобы оказаться во главе своего государства. Не такую уж большую цену с него попросят. Рустем самодовольно улыбнулся, указывая на диван. Он не доверял разговорам в стенах Топкапы, поэтому пригласил Алкаса в свой дом, в антураже которого он мог диктовать любые условия. Сговорчивость наследника персидских земель визирю нравилась, он даже подловил себя на мысли, что это будет прекрасный союзник для империи, но, что намного важнее - для Рустема-паши.       Чаще всего Рустем ассоциировался у большинства, как ярый сторонник Хюррем-султан. Он был её руками и глазами на политической арене. Однако сам Рустем время от времени проявлял самостоятельность, за которую позднее получал взбучку от тёщи. Ему хотелось хотя бы иногда вершить те дела, которые были бы выгодны ему, а не Госпоже. В таких ситуациях он стойко ощущал себя некогда бывшим зятем падишах - Лютфи-пашой. Разница были лишь в том, что последний подвергался нападкам со стороны жены, без причин и оснований его поливали грязью и смешивали с землей, обесценивая все его поступки и слова. Рустема такая участь миновала, однако он не всегда мог выражать свою волю в политических делах. Радовало лишь то, что в очень многих моментах визирь сходился во мнениях со своей могущественной тещей. Поэтому то, что зять намеревался переманить на сторону Алкаса - это понравилось Госпоже, которая безвылазно сидела в санджаке младшего сына. Спасти матушку из заточения пыталась Михримах. Пожалуй, из всех детей рыжей султанши, именно дочь была её заступницей. Выращенная под влиянием матери, видевшая все её слёзы и бывающая с ней в ссылках, Госпожа Луны и Солнца была готова перегрызть глотку за свою матушку кому угодно. Именно влияние Михримах-султан на отца помогало Хюррем. Но в этот раз даже слезоточивые изречения дочери не вызволяли султаншу из дальнего санджака. — Хюррем-султан не было на ужине, отец её до сих пор не вернул,— Мустафа хмыкнул, обдумывая всё то, что произошло за последние дни. — Верно, Шехзаде. Фатьма-султан уверена, что она не вернётся больше во дворец,— Ташлыджалы стоял правее своего Шехзаде, не особо вглядываясь в то, что происходит за стеклом. — Я бы не был так самоуверен.       О том, что Хюррем находит выходы из любой ситуации, знали все. Причём как во дворце, так и за его пределами. Для Хюррем-султан не существовало таких слов, как «нет» или «нельзя», а все потому, что сам султан отменил их в её обиходе. Она захотела – она получила. С годами это прослеживалось более явно. Однако случилось и так, что планы Госпожи нарушались, но ещё ни разу не случалось такого, чтобы эти же планы не сбывались в том образе, какой заложила Хасеки. Со скоростью звука султанша покинула дворец и куда-то помчалась, минуя все повороты. Её лицо было обезображено злостью и неким разочарованием. До последнего Госпожа надеялась, что все написанное в письме без подписи – это чья-то злая шутка. Но стоило Хюррем выйти из кареты, как среди стволов деревьев она легко различила красный подол платья. — Хуриджихан!— она окликнула девушку, которая только-только собиралась сесть на лошадь. Размашистым шагом султанша тут же пересекла мешающее расстояние. Племянница падишаха заметалась, но не стала убегать, а покорно склонила голову в знак приветствия,— Откуда ты здесь?! Девушка растерялась, она глотала воздух ртом, а глаза её разбегались в разные стороны. Не находясь с ответами, она рассеяно протянула: — Как Вы узнали, что здесь? — Я задала вопрос и жду от тебя ответа!— Хасеки была непреклонна. Её властный голос звучал очень звонко, каждое слово буквально отлетало от стволов, окружающих их, деревьев,— Что ты делаешь здесь, в Кютахье?! Какова твоя цель?! Зачем ты приехала?! Мать наследника повышала голос с каждым новым словом. Внутри горел самый настоящий пожар, а сама Хюррем не церемонилась с девицей. — Вам хорошо известно, с какой целью я сюда прибыла,— Хуриджихан отозвалась спокойно. Она старалась быть учтивой и вежливой, как полагается её статусу. Хотя внутри неё тоже бушевала буря,— Шехзаде меня пригласил. Ради него я сейчас здесь. Лицо Хюррем сменялось в эмоциях: недопонимание сменилось очень недоброй улыбкой, по большей мере, напоминающей оскал. — Баязид не мог пойти против матери. Он просто не мог этого сделать, зная, что я не дам своего согласия! — Мы боремся против нашей запретной любви, Госпожа. Мы знали, что все будут против этого. — И не пытайся своими сказками обмануть меня,— женщина фыркнула, очень хорошо припоминая, что подобный сценарий уже имел место быть в жизни падишаха,— Кто именно и с какой целью подослал тебя я очень хорошо знаю! Ведь это – твоя обязанность! Слова, которыми Хюррем-султан ранила девушку, заставляли Хуриджихан глядеть на султаншу не самым дружелюбным взглядом. Она напряглась всем своим хрупким телом, собирая самообладание в кулак. — Все чего я хочу – счастливо жить с любимым человеком,— девушка не отступала, а Хюррем невольно различала в ней черты её покойных родителей,— Однако я знаю, что Вы сделаете все, чтобы этому помешать. Рыжеволосая Госпожа слушала молча, мысленно поражаясь, как этот ангел воплоти одурманил её сына. Она чертыхалась в душе, осознавая, что Баязид так и не избавился от своего упрямства, которое доведёт его до чего-то ужасного. — Но у Вас есть только один выход, Госпожа. Это убить меня,— Хуриджихан вложила в эти слова всю свою боль и обиду, ибо Хюррем-султан разрушила её счастливое детство, отобрала возможность расти с родителями,— Я надеюсь, что Вы не забыли, как это делается.        Юная Госпожа горделиво приподняла подбородок и в ту же минуту по её щеке пришёлся удар. Пощёчина вышла звонкой и весьма тяжёлой. Не ожидая этого, девушка ахнула, держась за красную щеку. — Да кто ты такая, что так разговариваешь со мной?! Впредь держи язык за зубами или научись выбирать правильный тон!— Хюррем разозлили ещё больше и она с новой силой обрушилась на племянницу своего мужа. Но та оказалась совсем не промах. Хуриджихан-султан тут же убрала руку от щеки, делая шаг в сторону. Она выпрямилась и более не была потерянной, весь её вид говорил о решимости. Между ней и Хюррем было совсем небольшое расстояние, которое девушка намеренно сократила. — Как же Вы привыкли, что все должны дрожать и преклоняться перед Вами! Но я не стану делать этого! Моё имя Хуриджихан! Паргали Ибрагим-паша мой отец! Я дочь Хатидже-султан!— напомнить об этом было необходимостью, дабы Хюррем не забывала, что перед ней не какая-то наложница-рабыня, которую можно поучать жизни и унижать. Хуриджихан являлась частью династии и гордилась этим. Ею нельзя было помыкать и наставлять, ибо она такая же султанша, как и все. По крайней мере, она так считала. — Покойный отец мой говорил:" Тьма может быть нескончаема. Она будет следовать за тобой по пятам. Но наступит день и каждый утонет в пролитой им крови»! Хюррем задумчиво глядела на девушку, понимая к чему она ведёт. В её глазах султанша видела покойного Ибрагима, который усмехался и качал головой, как бы говоря Госпоже:" Смотри, Хюррем, как я нашёл тебя через много лет".        Дни сменяли друг друга. История с кафтаном закончилась в пользу Рустема, тот смог убедить Алкаса Мирзу, чтобы тот выступил перед государем и заверил его в том, что отравил дорогую вещь персидский шпион. Михримах-султан томно вздыхала, изредка поглядывая на гостя из Персии, воображая, как однажды их разговор будет чуть более длительным, чем приветствие. Отношения между Мустафой и повелителем потеплели и теперь старший из сыновей помогал отцу с будущим походом. В редкие моменты государь не был занят и мог посвятить время себе, однако даже в такие минуты к нему кто-нибудь да заходил. — Повелитель,— в дверях стояла младшая дочь, которая крайне редко покидала свой дворец. Причины были понятны и обиды никто не держал, но появление дочери вызвало улыбку на мужском лице. Отложив книгу, падишах поспешил встать и обнять Джихан. — Только вчера говорил с Мерджаном. Он не солгал насчёт твоего состояния,— дочь заботливо целуют в лоб, осторожно обнимая. За все время своего заболевания Джихан знатно похудела и чаще всего выглядела уставшей. Её фанатичное желание выглядеть всегда на высоте её же и губило, поскольку она переодически не была довольна тем, что видела в зеркале. Однако в последнюю неделю состояние улучшилось и это радовало. — Он не имеет такой привычки, повелитель,— Джихан едва заметно усмехнулась, следуя за отцом в сторону дивана. — Как мои внуки? Мне стало известно, что Мурад начал учить ещё один язык,— говоря о внуках Сулейман становился теплее, его глаза сияли, а сам он расплывался в улыбке. — Он справляется с учебой. Ему будет полезно знать еще и тот язык, на котором говорит королевский двор династии Валуа,— султанша вновь улыбнулась, припоминая, что сын не очень-то горел желанием учить французский, но ему нравилось, что этот язык был по нраву старшей сестре. Ханым старалась изо всех сил, хоть и была далека от идеальных результатов, однако болезнь матери сыграла большую роль в том, что юная Госпожа всё-таки пыталась стать усидчивой. У неё это неплохо получалось.        Разговор о внуках помог отойти от тяжёлых дум. Мысли наконец-то стали чуть светлее. — Я хотела спросить,— Джихан слегка замялась, но тут же взяла себя в руки,— Разие-султан нездоровится. Афифе-хатун мне рассказала об этом. — Ей не хватает матери,— сухо озвучил повелитель, ощущая, как неприятные мысли вернулись в его сознание. — Ей не хватает любви и ласки,— султанша возразила, слегка хмурясь,— Ребёнок остался в одиночестве. Её отец занят государственными делами, а все слуги, которые кружат около неё – это не родители. Они никогда не смогут заменить ей семью. — К чему ты клонишь?— государь обернулся лицом к дочери, понимая, что все эти речи не с пустого места. — Позвольте забрать Разие к себе. Как когда-то меня забрала Хатидже-султан, я хочу взять девочку к себе. Пусть она растёт среди детей, а не пустых стен и слуг,— эта мысль была с Джихан довольно продолжительное время, однако сегодня, когда к ней вновь наведалась Афифе, материнское сердце не выдержало. — Тебе своих детей мало?— это было брошено с некоторым раздражением, но государь поспешил потушить свой пыл,— Зачем она тебе? Разве мало тех, кому нужна твоя забота? — Конечно, нет. Но я помню себя в похожей ситуации, хоть я и была старше,— Госпожа пожала плечами, оглядывая своего родителя,— Обещаю, что она будет приезжать сюда, когда Вам будет угодно. Но пусть её окружение будет иным. Сулейман отвернулся, обдумывая все сказанное. Дочь была права. С тех пор, как не стало Назенин, девочка стала беспокойной, капризной и часто болела. Хюррем никогда бы не воспитывала чужого ребёнка, Михримах, в дань солидарности матери, воротила нос, а Фатьме дети были без надобности. Из всего этого многообразия женщин сердце сжалось только у Джихан, которая тут же решила взять ситуацию в свои руки. — Ты слаба здоровьем. Твой дом и без того полон детей,— мужчина обернулся, изучая взглядом дочь. Она давно уже не была маленькой девочкой, но он не переставал видеть в ней черты не то матери, не то бабушки, а иной раз удавалось узреть даже Хатидже. И именно сейчас он видел в ней свою сестру, которая когда-то точно так же пришла и попросила опеки над племянницей. — Она твоя кровь. Моя младшая сестра, отец. Я хочу, чтобы она выросла и её жизнь сложилась наилучшем образом,— ни от кого из детей он не слышал ничего подобного. Дети Хюррем сестру не сильно-то признавали, а Мустафа был равнодушен. От всех исходила лишь какая-то базовая забота, которая начиналась и заканчивалась лишь на словах. А тут попытались действовать. — Я даю добро. Пусть Разие отправляется к тебе,— дочь осторожно берут за руку, утвердительно кивая,— С позволения аллаха и благодаря тебе она сможет вырасти счастливым ребёнком. Как Ханым. На женском лице отобразилась улыбка, государь осторожно поднёс женскую ладонь к губам, тем самым благодаря старшую дочь за то, что та вызвалась на сей шаг.        Джихан была уверена, что чужих детей не бывает. Ей было не столь важно, кто будет сидеть на руках: её родной ребёнок, дочь покойного Мехмета или вообще дочка от наложницы отца. Разие была замечательной девочкой, которой хотелось подарить любовь и ласку, ибо она этого была достойна и совсем не получала. Поэтому от покоев отца следуют в покои маленькой султанши, которая, по слухам, полноценно не ела целую неделю. Увидев знакомое лицо, которое было очень приятно, Разие кинулась к своей старшей сестре, крепко хватаясь за шею. — Здравствуй, моя радость,— девочку целуют в бледные щёки. Она похудела, что вызвало недовольство у Джихан-султан, но не столько это, сколько то, что подобное допустили те, кто приглядывал за маленькой султаншей. — Хочу в гости,— у Разие были большие и тёмные глаза, в точности, как у её покойной матери. — Сейчас поедем. Только есть важное условие: когда мы приедем, то должны обязательно пообедать,— девочка закивала в знак согласия, глаза у Госпожи засияли, а сама она довольно улыбалась, искренне радуясь тому, что отправится в самое замечательное место, какое только было в её жизни. Дворец на ипподроме был полон детей, игрушек, красивых комнат и всяких интересных вещиц, которые привлекали детское внимание. Поэтому для Разие было лучше всего отправиться в то место, где о ней и правда будут заботиться.        Пока одна дочь повелителя хлопотала с тем, как и куда устроить ещё одного ребёнка в своём доме, вторая же сгорала от симпатии, которая перерастала во влюблённость. Голову Михримах кружил персидский Шехзаде, который в один из вечеров преподнёс ей невероятно красивую брошь, на которую Михримах только и глядела. По своей натуре Госпожа была влюбчивой, мечтательной и немного наивной. Если бы не давление со стороны матери, то, скорее всего, Михримах-султан не только ладила бы со своими родственниками, но её жизнь, в принципе, сложилась бы иначе. Будучи уже взрослой и состоявшейся, Госпожа всё-таки позволила себе такую шалость, как засмотреться на красивого мужчину. Он отдалённо напоминал ей Малкочоглу Бали-бея, который приживал свой век в Боснии, окружённый детьми и красавицей-женой. — Ах, он совсем не изменился,— Фатьма была частым гостем в доме Михримах. Любимым делом двух султанш было два занятия: перебирать платья и украшения или же сидеть в хаммаме, в окружении сладостей и фруктов. Фатьма-султан позволила себе вольность и после бани, сидя в струящемся шёлковом халате, потягивала вино. Племянница последовала её примеру, усевшись напротив. Рустема не было, поэтому женщины могли говорить о чем угодно и сколько угодно. — Совсем?— Госпожа закусила нижнюю губу, пытаясь вообразить, как сейчас выглядит её первая любовь, которая была безответной. — Абсолютно! А какие у него очаровательные дети!— Фатьма просияла в улыбке, припоминая очаровательного мальчишку, копию отца,— Я помню, что его жена была в положении, когда я была проездом. У них родилась милейшая девочка. Да пошлёт аллах этой семье долгих лет жизни. — Аминь,— Михримах отозвалась тут же. Она была рада, с какой-то стороны, за Малкочоглу, хотя внутри всё-таки сидело что-то около детской обиды. Однако ничего изменить нельзя было и султанша это понимала. — А что касается тебя? Сидишь мрачнее тучи,— сестра падишаха в один глоток допила, с прищуром поглядывая на племянницу,— Неужели былые чувства? — О чем Вы? Конечно, нет,— повелительница Луны и Солнца фыркнула, отпивая немного вина. — И правильно! Ты ведь очень нравишься Алкасу Мирзе,— Фатьма улыбнулась, закидывая ногу на ногу,— А он не хуже Бали-бея, дорогая. Он очень хорош. — Какое мне дело,— Михримах смутилась, опуская глаза в пол. Сам Мирза был ей очень симпатичен, однако она не желала, чтобы про симпатию кто-то знал. — Почему ты так краснеешь, Михримах? Ты ведь молода, красива!        Все изречения сестры государя насчёт Михримах были не на пустом месте. Госпожа то и дело сыпала комплиментами в сторону племянницы. Благодаря этому султанша расцветала и вскоре она осмелела настолько, что даже была готова принять любой знак внимания со стороны мужчины. Однако насладиться своей свободой у луноликой султанши не удалось. Сближение с Фатьмой-султан было только на руку, тётушка никак не ограничивала, а наоборот – поощряла многие решения Михримах. Это очень не понравилось Рустему, который видел в этом общении явную угрозу, поэтому вскоре во дворец явилась сама Хюррем-султан. — Что? Вернулась?— Фатьма в это не верила, однако её служанка была так убедительна, что султанша нахмурилась. — Михримах-султан вышла ее встречать, значит, знала, что Хюррем-султан вернётся,— Милек-калфа поджала губы, ожидая дальнейших распоряжений, однако их не последовало. Госпожа лишь усмехнулась, отпуская служанку.        Сближение с сестрой султана – это то, что не нравилось Хюррем и вызывало в ней напряжение. Кем бы ни была родственница по стороне мужа, она являлась потенциальной угрозой для Хасеки. Все как один видели во главе престола Мустафу, отсюда и все беды, все войны и конфликты внутри правящей семьи. Пожалуй, единственный человек, который видел на троне лишь действующего правителя, помимо Хюррем, был Мерджан. Он не менял своих взглядов с тех пор, как перешагнул дворец Топкапы. Будучи в опальном или приближённом положении – он продолжал видеть Сулеймана главой великой империи, чего, конечно же, не скажешь о его супруге. С ранних лет и по сие мгновения Джихан-султан грезила тем, что её старший брат займёт престол и жизнь станет совсем другой. Именно этого Мерджан боялся больше всего – их жизнь станет иной. — Сегодня все замечательно, паша. Ни одного намёка на кашель или около того,— Ханна чаще всего встречала главу семьи у входа, отчитываясь о состоянии жены, детей и прочих дел. Это вошло уже в обиход, поэтому если служанки не оказывалось, внутри зарождались большие сомнения о благополучии семьи. — Это радует,— Мерджан кивнул, передавая верхнюю одежду и отряхиваясь с дороги. — Паша, есть кое-что …— она замялась и тут не нужно было пояснений. Обычно это означало, что Джихан что-то сотворила, о чем он точно не знал. Либо не давал согласия. — Говори,— он устало выдохнул, потирая переносицу. — Госпожа была в главном дворце. Вернулась оттуда в добром расположении духа и …— Ханна указала взглядом на крохотные носки и шипшип(ы)*. С учётом того, что женщин вокруг Мерджана было достаточно, как до, так и после женитьбы, он вполне неплохо определял на глаз те или иные параметры. Обувь была явно мала старшей дочери, велика младшей, но предмет гардероба точно не принадлежал Мелике. Предпочтения жены и дочерей он знал очень хорошо, поэтому был уверен в том, что это посторонние предметы гардероба. Пришлось нахмуриться, соображая насчёт того, чьи это вещи, которые мирно покоились на диване. — Она ребёнка из Топкапы привезла?— это вырвалось само собой, Мерджан устало посмотрел на Ханну, которая кивнула. — Разие-султан теперь будет жить тут, как я поняла,— служанка пыталась различить эмоции, но вместо них последовал только вздох, после чего Мерджан поспешил пройти дальше.        То, что чужих детей не бывает, Мерджан понял очень и очень давно. Отношение к детям было очень особенным и любили всех в одинаковой мере. Даже Хюмашах-султан принималась тепло, хотя ни с её матерью, ни, тем более, с отцом Джихан ни водила прочной и искренней дружбы. Однако то, что в доме теперь будет жить Разие-султан – смутило. Он не был против этой девочки, неоднократно слышал, как от жены, так и от детей, что та очень хорошенькая. Но он точно не думал, что этот ребёнок переберётся к ним. Стоило появиться в поле зрении детей, как к родителю кинулись всей толпой, радостно пища. В одиночестве осталась только Разие, которая хлопала своими темными глазами и просто не успела подняться со своего места. — К нам приехала в гости Разие, она у нас останется,— Мурад был очень рад этой девочке, сам не зная почему. Сколько бы раз она не приезжала к ним, он каждый раз ощущал себя особенно взрослым, беря её под свою опеку. Тихая и кроткая Разие была лучшей компанией, поскольку она молча слушала то, что ей читали и показывали. — Мама сказала, что мне сошьют новые платья, потому что маленькие можно отдать ей,— Мелике указала на ребёнка, который так и сидел в одиночестве, глазея на то, как её родственники окружили отца. Её папы тут не было, поэтому бежать ей было не к кому. — Как чудесно,— глава семьи кивает, целуя каждого поочерёдно в макушку.        Новое платье очень понравилось юной Госпоже, как и то, что она обедала в окружении детей и хорошо знакомого лица. Разие почти не говорила и очень плохо ходила. Это настораживало Джихан, которая узрела определённые отклонения в развитии девочки. На тот момент была жива Назенин, поэтому ничего сделать султанша не могла. Однако после гибели наложницы все стало хуже. Девочка постоянно плакала и плохо ела, она ни с кем не играла, да и заниматься ею никто не спешил. Изначально она была очень пухленькой, но за последнее время немного похудела, побледнела и весьма явно замкнулась. К Мерджану она не пошла, когда он подошёл ближе, захныкала и пришлось звать мать-героиню, которая носилась по дому, стараясь уделить время всем детям и закончить с приготовлениями к ужину. — Мы ведь поговорим об этом?— Мерджан кивнул на девочку, которая зарылась носом в женскую шею. — Поговорим,— супруга кивает на его слова, успокаивая ребёнка. Он был совсем не против детей, но он прекрасно понимал, что эта девочка – это большая ответственность и не менее большие проблемы. Падишах вряд ли позволит воспитывать её так же, как у них получилось с Ханым. Причём с Ханым все вышло спонтанно и случайно, а тут вряд ли подобное имеет место быть.        Шагая уверенной походкой по коридору, Михримах остановилась у покоев Валиде. — Мама у себя?— около двери, как и всегда, стояла Фахрие, завидя султаншу последняя учтиво поклонилась. — Её нет, Госпожа. Она в султанских покоях. — Хорошо, тогда я подожду её здесь. Служанка поклонилась и отошла в сторону, пропуская Михримах-султан вперёд. Но та не успела сделать и шага, как её окликнула белокурая девушка, протягивая небольшой свёрток. — Вам просили передать,— блондинка отзывается шепотом, склоняя голову. Не собираясь разбираться в коридоре от кого и зачем послание, султанша приняла письмо, делая шаг вперёд. Оставив прислугу в коридоре, Госпожа буквально забаррикадировалась в покоях матери, спешно разворачивая свёрток. Сердце пропустило пару глухих ударов, когда по первым строкам пробежался взгляд серых глаз. Послание было тем, что принято называть любовным. Михримах, переполняемая эмоциями от прочитанного, слегка покраснела, будто ей впервые признавались в чувствах. Каждая строка отзывалась в ней приятным жжением в области сердца и не менее отрадным покалыванием в кончиках пальцев. Эти ощущения ею были забыты и отложены в очень дальний сундук за семью замками. Мечтательно вздохнув, султанша отошла от двери, теребя в руках письмо. Её разум тут же протрезвел, когда Михримах-султан поняла, что мать может вернуться в любую минуту и тогда ей придётся очень долго объяснять, что за письмо у неё в руках, а самое страшное то, от кого оно. Разорвав послание в клочья, русоволосая Госпожа тут же бросила его в огонь. Как будто специально бумага отлетела слегка в сторону, а не в самое пекло. Пришлось помогать огню найти клочки любовного послания, чтобы уничтожить. В это мгновение, когда Михримах отчаянно пыталась скрыть улики своей симпатии к другому мужчине, в покои вошла Хюррем. Она знатно удивилась, когда зашла и увидела, как дочь мельтешит перед камином. — Михримах,— султанша удивиленно вскинула брови, оглядывая дочь с ног до головы, Михримах тут же отложила своё занятия, ставя кочергу на место,— Что ты делаешь? — Пыталась разжечь огонь,— простодушно отозвалась султанша, кивая матери в знак приветствия. — Ты сама решила его разжечь?— Хюррем искренне удивилась, глядя за спину луноликой Госпожи. Огонь и правда горел, что вызывало ещё большее удивление у Хасеки,— Почему не позвала слуг? — Пустяки, я хотела занять себя чем-нибудь, пока ждала Вас, матушка,— Михримах добродушно улыбнулась, ощущая, как её ладони потеют от волнения. Для Хюррем это было чем-то очень необычным. Сейчас трудно представить, что когда-то известная всему миру Хюррем-султан не только сама себе огонь разжигала, но и мыла посуду, готовила обед и даже стирала белье. Все эти вещи были просто несопоставимы с Хюррем, впрочем, сама себя обслуживала Александра, у Хюррем же были слуги.        Слуги – это очень удобно. За тебя всё делают, тебе всё приносят. Эта привилегия очень ценилась теми, кто сам был выходцем из прислуги. Кому-то такое положение сносило крышу, а кто-то всё-таки оставался человеком, который ценил труд и старания, но не терпел безответственности. — Ханна сказала, что ты чувствуешь себя лучше,— ужин давно завершился, дети разбежались по своим углам, благодаря чему Мерджан наконец-то мог выяснить важные для себя вещи. Супруга выглядела беспечной и всем довольной. На его слова она кивнула, довольно улыбаясь и крутясь перед зеркалом. Она не менялась с годами: ставила его перед фактом и делала вид, что ничего не произошло. — Настолько лучше, что ты поехала в главный дворец?— он выгнул бровь в вопросе, проводя пальцами по поверхности комода. Пыли там не оказалось, к счастью, слуг. — Послушай,— понимая к чему клонят, Джихан поспешила дать объяснения, но ей не позволили. Переняв от жены привычку, Мерджан выставил ладонь вперёд, там самым заставив её разом смолкнуть. — Пожалуйста, выслушай меня,— он опустил руку, собирая все свои мысли воедино и вставая напротив жены,— Я не против детей, чьи бы они ни были, поверь. Я рад, что у наших детей хорошие отношения со многими их родственниками. Но этот ребёнок – это другое. Она дочь повелителя. Он не позволит ей расти, как всем остальным. Она его дочь, Джихан. — Так говоришь, будто я этого не понимаю,— она проворчала, складывая руки на груди. — Разие не будет жить у нас так же, как наши дети. Я уверен, что её заберут, как только ей исполнится… ну, хотя бы пять, когда наступит пора учебы. Пойми, что ей будет непозволительно называть тебя матерью, а меня, уж тем более, отцом! Падишах этого не позволит,— он не желал ругаться на этой почве, однако донести истину до супруги считал необходимым,— Более того, как будет больно тебе, в первую очередь, когда её заберут. А повелитель … — Повелитель спокойно отдал мне её на воспитание! Он не занимается ею от слова совсем! Этот ребёнок никому не нужен!— вспылив, Джихан невольно сорвалась, повысив голос. Это было лишним, потому что волнение в её ситуации – это не очень хорошо,— Она при живой матери была никому не нужна, чего говорить о том, что сейчас? Разие поела сегодня впервые полноценно, до этого только слёзы и пара ложек. Сказанное не сильно удивило Мерджана, хоть он и понимал, насколько это впечатлило супругу, которая над своими детьми носилась, как курица с яйцами. Но такова была доля очень многих детей, как султанских, так и знатных семей. Он припоминал, что с Эсмахан никто не возился из родителей, как правило, её окружением были слуги, чуть позднее присоединился отец, который дочь любил искренне. — Я переживаю лишь за то, как ты перенесёшь то, что этого ребёнка заберут,— женских плечей осторожно коснулись, прижимая к себе,— Пойми, я не против. Дети рады, ты счастлива – это главное. Но что потом? — Потом – это потом. Главное, что сейчас всё хорошо,— не согласиться с этим было невозможно. Поэтому тема тут же была закрыта. Он согласился с ней, не решаясь на то, чтобы оспорить сказанное, да и стоило ли это того? Необходимости не было, поэтому жену просто обняли, понимая, что теперь на один подарок больше придётся приносить домой, когда нужно будет порадовать детей.        Сближение Михримах с Фатьмой-султан, скорый поход и решение падишаха оставить в столице регентом Мустафу – все это заставило Хюррем срочно вернуться в столицу. Она покинула дворец в Кютахье самовольно, заявилась в Стамбул без позволения падишаха, за что была отчитана. — Твоя дерзость не знает границ, Хюррем,— падишах смотрел на супругу с явным недовольством. Хюррем же стояла ровно, не переча всему тому, что говорит супруг,— Без моего позволения никто и шагу ступить не может! А ты?! — Я вернулась ради детей, Сулейман,— письмо, которое пришло от Рустема, но было с печатью Михримах, женщина хранила, как доказательство того, что она не врет,— Джихангир, Михримах – они тосковали по мне. Я нужна им, а они мне. Мужчина едва заметно усмехнулся. Он тоже скучал по супруге, но не мог позволить себе в этом признаться. А особенно сейчас, дабы она не видела его слабости перед ней же. — Я понимаю, что моя ошибка велика. Но не отталкивай меня. Все, что я делала – это ради детей,— женщина слегка склонила голову, показывая свою покорность супругу,— Я не хочу, чтобы нас настигла та же участь, которая забрала Мехмета. Слова о первенце прошлись по государю будто ножом. Он мысленно поморщился, ощущая боль в области сердца. — Ты была ближе всех, Хюррем. Я верил, доверял,— ему было больнее всего, что Хюррем, которая всегда доказывала свою верность так глупо и низко предала его,— Я не могу доверять тебе, Хюррем. В каком бы дворце ты ни жила, как бы ты не пыталась, но я не смогу смотреть на тебя прежним взглядом. Доверие – это то, что я питал к тебе и не сомневался никогда, до сих пор… Султанша склонила голову в знак извинения. Она всё это понимала, но больше не проронила ни слова. Государь отпустил её, его молчание она приняла как разрешение остаться во дворце. В противном случае, в Топкапы она вернулась ради детей.        Жизнь в Стамбуле кипела, ибо столица жила предвкушением скорого похода. Направление изменилось: если до этого Сулейман смотрел в сторону Рима, в чем его активно поддерживал старший сын, то теперь планы поменялись. Военный поход должен был быть на Персию. В родные края очень рвался Шехзаде Алкас Мирза, желающий подчинить себе государство. В данный поход его с томными вздохами и мечтательными взглядами провожала Михримах-султан. Султанша долго шла к одному отчаянному шагу и вскоре решилась на то, что вызывало в ней бурю эмоций. Под покровом ночи Госпожа уселась за стол, аккуратно выводя своё послание. В её разуме постоянно вертелось то тайное письмо от перса, заставляя Госпожу покрываться румянцем. Она давно не испытывала ничего подобного. Когда-то её сжирала зависть, стоило ей взглянуть на младшую сестру. Михримах трясло от глупого тщеславия и это чувство порождало в ней гнев, который заставлял кипеть от бессилия. На таком явном контрасте было очень хорошо понятно чей брак политический, а чей нет. Как и всем, луноликой Госпоже хотелось любви и внимания, причём от того, кто будет приятен её взору и мил её сердцу. Алкас стал именно тем, кто тронул душу прекрасной Михримах-султан и лишил её сна. Всю идиллию нарушил внезапно явившийся в её покои Рустем. Султанша тут же поднялась со своего места, накидывая на себя шаль, как будто к ней явился кто-то чужой, а не муж. — Что ты делаешь тут в такой поздний час?— Госпожа слегка нахмурилась, отступая к кровати. — Зашёл Вас проведать, Госпожа,— от Рустема это звучало как некая издевка,— Мы ведь с Вами совсем не видимся. — Я уже собиралась спать,— капризно подметила султанша, всем видом показывая, что кровать готова и супругу лучше уйти. Однако хорват не планировал покидать её покоев. Уже длительное время они жили порознь: разные спальни, редкие встречи. Рустем очень явно чувствовал отдаление супруги, что ему не нравилось. — Ты только что писала письмо,— он ядовито усмехнулся, качая головой и прохаживаясь вдоль стола. — Да, для Баязида. Хотела узнать как он. От него давно нет вестей и та ситуация с Хуриджихан не выходит у меня из головы,— Михримах не следила за действиями мужа, встав к нему спиной. Она надеялась, что тот будет более добропорядочным и поверит ей на слово. Но ничего подобного не произошло, зять падишаха ловко отыскал послание, которое старательно писала и не менее старательно спрятала его супруга. Только вот её старания ограничились тем, что она положила поверх письма какую-то записку и более не заморачивались над конспирацией. Написанное его взбудоражило, поскольку письмо было далеко от дружеского. С первых строк было ясно, что послание точно не для Баязида.        Щеки мужчины невольно окрасились в багровый цвет, а глаза заблестели. Он резко обернулся, сжимая в руках бумагу. — Кому это письмо, Михримах? Кто он?!— его голос резко повысился, а сам Рустем оказался мгновенно быстро около женской фигуры. Понимая, что дело плохо, Госпожа двух небесных тел сделала шаг назад, стараясь совладать с эмоциями. — По какому праву ты меня допрашиваешь?— султанша выгнула бровь в вопросе, оглядывая Рустема. — Ты забыла, что я твой муж?— всем своим видом Михримах показывала безразличие к тому, что произошло. Её радовало лишь то, что явно она о своих чувствах не писала, лишь поблагодарила за то послание, которое ей вручили. — Я не провинилась. И обсуждать все это не намерена, Рустем. У меня нет греховной связи. Он мне написал и я собиралась ответить, чтобы он впредь такого не делал,— Госпожа пожала плечами, однако её ответ ещё больше взбесил супруга. Буря обуздала Великого визиря и он закипал от ревности. — Ни у кого не хватило бы смелости написать тебе, конечно, если ты не подала надежды. — Рустем! Как ты смеешь?! Твои подозрения… оскорбительны! Женская фигура отдалилась от мужской, её всю потряхивало от злобы на мужа и на ситуацию. Понимая, что больше нет желания слышать и видеть Рустема, Госпожа добавила сквозь зубы: — Убирайся вон! — Я никуда не уйду,— он угрожающие склонился над невысокой фигурой Михримах, как коршун над добычей в виде маленькой птички,— Я не уйду до тех пор, пока ты не скажешь кто и когда написал тебе письмо. Я хочу найти и прочитать его. Он тут же переметнулся к столу и принялся наводить там беспорядок, ища то, что султанша сожгла временем ранее в покоях матери. — Рустем!— она прикрикнула, надеясь отвлечь супруга, который словно крот рыл нору глубже, круша все на столе,— Прекрати!       Происходящее было чем-то ужасным. Рустем славился своей ревностью, но такие выходки были впервые. Госпожа нервно теребила край рукава, надеясь, что весь этот ужас скоро закончится, однако все только начиналось. Понимая, что письма нет, хорват будто бы прозрел, оглядывая беспорядок на столе. — Письмо,— он протянул каждую гласную, будто бы пробовал это слово на вкус,— Ты… сожгла его. Глаза Госпожи забегали, но она горделиво вскинула голову, оглядывая Рустема-пашу с головы до ног. — Я тебе уже сказала. Он написал, а я ответила, чтобы впредь такого не было. — Кто этот человек? Алкас? Соколлу?— мужчина мучился в догадках, стараясь припомнить кто наиболее явно, по его мнению, загадывался на его супругу. — Какая разница? Я сказала, что ему ответила. Между нами ничего нет,— султанша демонстративно отвернулась к камину, надеясь, что её спину расценят, как намёк на уйти. Но вместо этого Рустем потерял всякий контроль. Он мгновенно пересёк расстояние и резким движением развернул супругу к себе. Михримах не успела даже ахнуть, как её грубо и нагло схватили за щеки. Она в ужасе застыла на мгновение. — Так, может быть, всё-таки что-то есть, раз ты скрываешь его имя,— Рустем прошипел это, скрипя своим голосом, который был уже противен Госпоже. Она скинула его руки, высвобождаясь своё бледное лицо из его хватки. Сердце её бешено колотилось, а сама Михримах испугалась этого действия со стороны мужа. — Что ты себя позволяешь?! Выйди и больше никогда не входи в мои покои! Никогда!— Госпожа вспылила, забиваясь в угол, тем самым увеличивая расстояния между собой и ненавистным ей супругом. Рустем пугал её, особенно сейчас, когда был зол и переполнен ревностью. Когда двери хлопнули и Михримах осталась одна, она рухнула на постель, содрогаясь и заливаясь слезами. Рустем вновь все испортил, вновь застал причиной её слез и жуткой ненависти к его же персоне.        Сделав глупость, не справившись со своими эмоциями, Рустем пожалел о том, что сотворил. Он вернулся в покои жены уже утром, оглядывая её красные от слез щеки и бледные губы. Прекрасно зная, что Госпожа не спит, а делает вид, Рустем уселся на край кровати, тяжело вздыхая. За окном начинался новый день, однако последствия предыдущего его не отпускали. — Возвращаясь по вечерам, я смотрю на окна домов. Сквозь прутья решёток льётся свет, слышны оживлённые голоса: детей, женщин, мужчин. И позже, закрывая глаза, я представляю, что мы такие же, как они,— он слабо усмехнулся, опуская голову,— Я прихожу в наш скромный дом, ты приготовила ужин, вокруг нас наши дети и … нет никого на свете счастливее нас. Он понимал, что это всего лишь его мысли, мечты, не имеющие шанса на реальность. Но Рустем отдал бы все, чтобы жить не во дворце, а в скромном доме. Он бы отдал все свои богатства за то, чтобы они были обычными людьми, без статусов и титулов, но искренне любили друг друга. Ему так хотелось быть любимым, так хотелось просыпаться по утрам и глядеть на свою сонную и любимую жену, а не видеть пустой край кровати. Он мечтал, что Михримах признаётся ему в любви и искренне любит его, ждёт с рабочих дел и честно говорит о том, что она счастлива в этом браке. — Но все это в другой жизни,— с сожалением отметил хорват, немного хмурясь,— В той, в которой ты меня любишь. Он поднялся со своего места и отправился прочь, сглатывая обиду, которая сидит в нем уже очень давно. Именно он был готов положить к ногам Михримах-султан весь мир и именно он был тем, кого эта Госпожа не любила и не пыталась полюбить. Вернее, она пробовала, но её попытки заканчивались неудачами. Сердце отвергало Рустема, даже если мгновениями ранее радушно принимало его. Он не был ей близок, не был любим и уж тем более дорог. Но при всем этом Рустем искренне желал хотя бы заботиться о Михримах, а ещё он был ей невероятно признателен за то, что Госпожа Луны и Солнца подарила ему самую невероятную, милую и очаровательную дочь, за которую Рустем был готов порвать любого.        В отличие от Сулеймана, его зятья были более ревностными родителями. Мерджан не мыслил о том, что он смог бы перенести спокойно и стойко те события, будучи отцом дочери, которые достались его супруге. Он бы уничтожил любого, кто довёл бы хоть одну из дочерей до слез или дурного состояния. С учётом того, что дочерей у него было больше, чем у государя, он даже не представлял, как будет выдавать их замуж. К счастью, замужество даже самой старшей настигнет их минимум лет через десять. В планах не было выдать Ханым лет в шестнадцать или даже четырнадцать. Оба родителя прекрасно понимали, что для достойной и счастливой жизни Ханым должна сама сделать выбор. Однако местами у Джихан проскальзывали такие мысли вслух, как то, что для дочерей отберут достойных кандидатов. На это Мерджан лишь морщился, хоть и понимал, что вряд ли супруга насильно выдаст хоть одну из дочерей замуж, ей просто не хватит на это совести и смелости. — Я сплела всем своим сёстрам такие вот браслетики, смотри,— Ханым раскладывает перед отцом в ряд украшения, которые она старательно плела в свободное от учебы время,— Вот этот для Мелике, вот этот для Хошьяр, а этот для Разие. А вон тот для мамы. — Они чудесны,— дочь целуют в лоб, разглядывая самодельные украшения. Старания Ханым нельзя было не отметить, как и мастерства. Её первые изделия были неказисты и не всегда пропорциональны, а сейчас на них можно было любоваться. — Мальчишкам я сплету что-нибудь другое,— простодушно отметила Ханым, собирая свои подарки. В то же мгновение двери распахнулись и с важным видом зашла Мелике, шурша своим платьем. Дочери улыбнулись, зная, что она непременно залезет на руки. — Смотри какое платье,— девочка покрутилась, демонстрируя платье небесно-голубого цвета, расшитое каким-то голубыми камнями и жемчугом,— Это я такое захотела. — Ты невероятна,— Мелике целуют в щеки, от чего она довольно расплывается в улыбке, прижимаясь к родителю. — Мурад сегодня целый день читал Разие. Она с нами будет жить?— в голосе Мелике не было ревности или недоброжелательности. На удивление, родственницу она приняла весьма легко. — Да, пока с нами,— отозвался глава семьи, отпуская ребёнка со своих рук. Дочери покивали и вскоре они отправились на ужин, где каждый желал рассказать отцу, как прошёл его день. Это вызывало улыбку на мужском лице и приятное тепло на душе.        Из всего многообразия детей Мерджана весьма явно смущала лишь Разие, к которой он не знал подхода. Казалось бы, ребёнок, как ребёнок, но он очень явно осознавал, чья это дочь, даже не внучка. При всем этом забот хватало и с остальными, особенно с самыми маленькими. Близнецы незаметно выросли: они уже самостоятельно сидели, ползали и всеми силами пытались вставать. — Не очень понимаю, как ты с ними двумя справляешься, но эти ребята знают толк в том, как перевернуть всю кровать,— стараясь поспевать за тем, как крутятся и вертятся близнецы, Мерджан усмехнулся, подтаскивая детей к себе. — И так целый день,— кивая на спины детей, их мать слабо усмехнулась, усаживаясь на край кровати, к которому тут же перекатилась Хошьяр, довольно взвизгивая. Её, как и остальных детей, очень радовало, что более мать не мучалась от приступов, а покашливала время от времени. — Яхья всё-таки похож на тебя,— Мерджан отмечает это как-то между прочим, зачёсывая волосы у сына назад. Кудри не слушались и торчали в разные стороны, делая образ ребёнка более озорным. — Хоть кто-то,— Джихан усмехнулась, удерживая дочь на руках. Её искренне радовал тот факт, что сын имел схожие черты с ней. При всем этом радовал факт того, что дети тепло приняли Разие, постоянно играя с ней и не бросая её. Мелике с радостью наряжала новую родственницу, а старшие дети находили её замечательной и милой. Сама же Разие была не менее счастлива тому, что сменила место жительства и окружение. Рядом с детьми она ощущала себя нужной и важной в обществе, ей хотелось взаимодействовать и сближаться с ними.        О том, что Разие-султан сменила место жительства, знал лишь государь, давший согласие на переезд. Он прекрасно понимал, что физически не сможет уделять время маленькой дочери, которая нуждалась во внимании и заботе. — Госпожа,— Фахрие вошла в покои султанши, склоняя голову,— Стало известно, что Разие-султан покинула дворец. — Сулейман её куда-то переселил? Отправил к Бейхан?— эта новость дошла до Хюррем спустя время, когда она уже обжилась. — Нет, Госпожа. Государь отдал её на воспитание Джихан-султан,— служанка прошла чуть вперёд, наблюдая за тем, как меняется лицо султанши. — И он так запросто её отдал?— Госпожа выгнула брови в вопросе, понимая, что это очень странно. — Госпожа уже почти неделю живет во дворце на ипподроме,— это была вся информация, на которую была способна Фахрие. Хюррем на это никак не отреагировала, мысленно отмечая то, что это даже к лучшему. Теперь все как и прежде. Никаких детей от других наложниц, никаких девиц около Сулеймана – все они по своим углам, а ей тем лучше. Она вновь была главой гарема и могущественной Хасеки, которая жила в самом сердце империи. У неё более не имелось соперниц, только соперники с которыми должен был расправиться зять. С какой-то стороны Хюррем была даже рада тому, что Назенин родила девочку. Тем самым она не только сохранила дочери жизнь, но и позволила той жить в относительной дали от главного дворца. Будь у падишаха ещё один Шехзаде, то всё было бы иначе и сложнее.        Уехав рано утром на службу, Рустем ощущал что-то неладное. Его щекотали не самые приятные ощущения, как будто его вот-вот должны лишить головы. Стенки желудка покрылись тонким слоем льда, а кости ломило так, будто бы он с кем-то дрался не на жизнь, а на смерть. Голова гудела, хоть он не падал с лошади, но ощущение было именно такое. Тряхнув головой, зять падишаха невольно вспомнил, как впервые встретил Михримах. Он был конюхом и мог лишь мечтать о том, что однажды будет занимать настолько высокий пост, что выше просто некуда. Хорватский мальчишка, прибывший в земли османов ради того, чтобы избавить себя от бедности, которая была с ним в христианском мире. Учёба была его отдушиной, он стремился впитать, как можно больше, быть лучшим из лучших. Тогда ещё Борис, юный, но очень смышлёный, расталкивал соперников локтям, дабы добиться больших успехов. Принял ислам, он обрёл новое имя и новую жизнь. — Рустем?— вопросительно взглянул он на того, кто обратил его в мусульманство. — Имя Рустем означает потребность доминировать. Всегда и везде. И вне зависимости от того, насколько оправдано такое стремление в конкретных обстоятельствах. Конфликт с тем, кто заведомо сильнее не будет тебя пугать, а скорее наоборот – раззадорит. И это было правдой. С возрастом, как и говорили, сменилась только "весовая категория", а приоритеты остались прежними. Сильнее, выше, быстрее. И даже когда в этом не было практической необходимости. Зато – всегда был результат. Рустем был тем, кому идеально подходило это имя.        Он был готов подчинить себе весь мир, но так и не смог добиться расположения жены. Когда он впервые узрел дочь султана, то отметил про себя, что Михримах-султан очень хороша собой. Круглолица, румяна и с яркими глазами, как у матери. Госпожа была очень мила. Её травма оказалась не смертельна, однако Рустему не хотелось, чтобы девчонка страдала. Чуть позже Рустем увидел и вторую дочь падишаха, абсолютную противоположность Михримах. Бледна, костлява и несколько угрюма. Казалось, что на фоне своей старшей сестры Джихан очень серьезно болеет. Позднее, когда Рустем появился в столице, вновь встретил Михримах, то был поражён. Взрослая Госпожа покорила его сердце и стала причиной его бессонницы. Он был уверен, что она сможет его полюбить, со временем привыкнет и поймёт, как сильно он влюблён в нее, но этого не произошло. С возрастом холодность супруги прогрессировала и теперь сошла до того, что отношения трещали по швам. Рустема это уничтожало изнутри, поскольку он искренне боялся того, что потеряет должность и вновь будет вынужден скитаться по провинциям. Он утратит доверие государя, если супруга надумает с ним развестись, ведь отныне у него не было иных забот, кроме службы. Он боялся потерять Михримах, хоть и понимал, что его страх ей ничего не стоит. Ей нет до него дела, ежели теперь до неё доходят письма от иных мужчин. Ревность добивала визиря, который устало тёр глаза, отвлекаясь от дел. Он задумчиво перевёл взгляд на окно. Его лицо изменилось, взгляд стал жёстче, а ноздри раздулись от подступающего гнева. За стеклом мелькнула тёмная фигура второго зятя повелителя.        Рустем завидовал и, как посмеивался сам Мерджан, завидовал ему – простому чиновнику. Впрочем, Великий визирь этого и не скрывал более. Он действительно завидовал тому, что у Мерджана все круто изменилось по воле его благоверной. Его женили насильно, не спрашивая и не советуясь. Он долгое время не мог смириться и свыкнуться с происходящим. А чего стоило Рустему та непонятная история с ранением Мерджана. Клевета, которая обернулась для паши ссылкой. Хорват не мог смириться, что в Топкапы остался тот, кто служил сопернице Хюррем-султан. Оставить глаза и уши мерзкой сестры султана равнялось тому, что во дворце оставили врага, который вот-вот учинит нечто опасное. Рустем был готов сравнять этого мерзавца с чёрными глазами с землей, превратить его в пыль, но и тут явилась Джихан, которая испортила абсолютно всё, спутала карты и повела события своим ходом. Совсем не красавица в юношеском периоде, но с боевым характером даже в те года, она напоминала Рустему самого себя. Он точно так же был готов стоять на своём и во имя своего, как младшая дочь падишаха, которая после неудачного замужества всегда и во всем стояла горой за супруга. Зависть была и тут: Рустема никто не выгораживал, в его дела не лезли, но и не интересовались ими. Отвратительней всего положение стало тогда, когда на свет появился Мурад. Ребёнок, который был совместным и точно от Мерджана. Хорват скрипел зубами от гнева, понимая, что именно с этого момента начнутся большие проблемы. Так оно и вышло – Мерджан не только стал любимым мужем, но и счастливым отцом, который спешил по вечерам домой. Время шло, хорват придумывал разные ухищрения, но они не портили, а будто бы укрепляли союз пары, которую он жаждал разбить. Было ясно, что никто и ничто не сможет разрушить брак, в котором нажили не только детей, но ещё счастья, взаимопонимания, любви и всего того, чего у Рустема не было. Не скитавшись по дальним углам, не прилагая никаких усилий к своей женитьбе и службе Мерджан получил все то, о чем Рустем мог только мечтать. Это раздербанивало сердце на миллион частей, заставляя фыркать и злиться.        Бессонная ночь и дурной вечер должны были выбить Михримах из сил. Ожидалось, что Госпожа не встанет с постели и уж тем более не покажется где-то. Всё-таки она почти не спала, а утром, когда к ней явился супруг, луноликая султанша и вовсе ощущала себя разбито. Она пролила столько слез, что лицо стало опухшим, глаза потускнели и покраснели, а нос был забит. Есть совсем не хотелось, однако вялости не наблюдалось. Не очень долго думая, Госпожа отправилась в баню, где провела достаточно много времени. Отогнав служанок, она осталась в одиночестве, шумно выдыхая. В жизни случалось всякое, однако именно сейчас Госпожа была напрочь убита, не желая ничего. Осторожно ополаскивая тело, она даже дивилась тому, как сестра всю свою жизнь находится в хаммаме одна. Среди мраморных стен было одиноко и скучно, а мыться самой – это вообще занятие не совсем царское. Промыть волосы практически невозможно, не говоря о чем-то другом. Михримах позабавили рассуждения об этом, поскольку даже в такой ситуации, когда они находились в одних и тех же условиях, они вновь были абсолютно разными. Брови русоволосой Госпожи невольно сдвинулись, поскольку Михримах-султан отчётливо понимала: они и в настоящее время абсолютно разные, что не может не задевать. Не взирая на болезнь и слабость, её сестра счастлива в окружении детей и, что очень важно, любимого мужа. — Кто бы мог подумать, что он,— Фатьма-султан выделила последнее слово, хитро улыбаясь,— Станет зятем падишаха. — Да, мы все этого не ожидали,— несколько раздраженно произнесла Михримах, вскидывая бровь. Обеды и ужины с тетей были обыденным делом. Хоть какое-то развлечение для Михримах, чья жизнь с отъездом матери стала иной,— Но Вы ведь знаете мою сестру. По головам пойдёт ради цели. Фатьма-султан залилась смехом, обнажая свои белые и ровные зубы. Её улыбка была её главным оружием. — Так говоришь, будто не жила в Топкапы. Каждая так поступила бы на её месте,— женщина отпила сладкого щербета, расслабляясь среди подушек,— А Джихан молодец. Пусть она и не правит гаремом, во дворце она запомнилась. Михримах поежилась, поскольку ей не нравились те далёкие воспоминания, когда сестра была у власти. Позорное изгнание из Топкапы нельзя было вычеркнуть из памяти. — И пусть сейчас она за пределами главного дворца, она обрела ещё больше, чем потеряла,— Фатьма продолжала размышлять вслух, наблюдая за тем, как ведёт себя племянница. — О чем это Вы?— Госпожа Луны и Солнца задумчиво глядела в окно, будто бы там были ответы на её вопросы. — Из дворца она уезжала с двумя детьми, а сейчас их сколько? Муж любит её такой любовью, о которой многие могут только мечтать. А что касается власти и влияния… В наше время, чем выше стоит мужчина, тем могущественнее его женщина. Но поспешу тебя огорчить, Михримах. Твой муж хоть и выше, но у него намного меньше сторонников, чем у Мерджана. В любой момент Рустему кто-нибудь подпилит стул и тот рухнет, в то время, как Мерджану, в такой же ситуации, протянут руку.        Слова родственницы эхом звенели в голове султанши. В пустой бане они были особенно чётки. Михримах прикрыла глаза, тяжело вздыхая. Ей не нравилось то, что Рустема многие, откровенно говоря, недолюбливают. Он был и есть Великий визирь, но окружение его больше боится, чем искренне уважает. Уважение к нему теряла и Михримах, которая после вчерашнего серьезно задумалась над тем, что будет дальше. — По количеству детей можно определить, сколько раз он был с тобой в спальне,— слова сестры прошлись будто лезвием по сердцу, Госпожа мысленно поморщилась,— Ты с ним от безысходности. В отличие от меня, я не знала ухаживаний других мужчин, намеренно от них бежала, как от чумы, но ты, Михримах? Ты увлекалась многими, ты видела истинное отношение к тебе и принимала его. Тебе нравилось, что в тебя влюблены и ты отвечала тем же, неужели это не было прекрасно? Дочь Хюррем тяжело вздохнула. Все сказанное было справедливым и точным. Она действительно была влюблена и обожала это прекрасное чувство. С Рустемом этого не было, однако несколько раз она испытывала к нему некую симпатию, какое-то скользящее чувство благодарности за помощь матери, но точно не более того. — Это было, но прошло,— резко отозвалась султанша, выпрямляя спину,— Все, что было до замужества, там и осталось. — Рассуждаешь так будто ты очерствела и смирилась со своей участью,— на Михримах это не было похоже, Джихан усмехнулась, отходя в сторону. Они встретились в Топкапы, когда младшая из дочерей приехала по важному делу к отцу. Их встречи были редкими и мимолетными, опять-таки из-за Рустема и его вражды с мужем сестры.       Отныне все беды сводились к мужу. Михримах перекладывала на его плечи все свои неудачи и обиды, недовольно хмурясь. Баню она покинула в дурном расположении духа. — Неси мне самое лучшее платье,— бросила она на выходе, после чего служанка умчалась за нарядом, понимая, что это будет очень нелегко: найти самое лучшее платье. Такое нашлось, на удивление, оно уже одевалось, причём не так давно. Госпожа была влюблена в платье, которое действительно было одним из самых красивых и интересных. Оно было не столько синим, сколько цвета морской волны, оттенок которой уходил в синий. Юбка струилась, а верхняя часть была полностью расшита камнями в цвет нижней детали. Рукава до локтя были покрыты прозрачно-синей тканью, которую покрывали расшитые узоры, а уже после струились длинные части платья, создавая невероятно лёгкий образ. Это было лучшее платье, напоминающее наряд покойной Валиде-султан. Только её рукава и камни были не синими, а рыжими. Михримах была влюблена в данное платье, которое мастерски пошили для неё. Весь её образ показывал превосходство султанши. Она мигом сообразила и прическу, и дополнения к наряду, поэтому выглядела настолько прекрасно, как, пожалуй, никогда в жизни. Всем своим видом Госпожа давала понять, что она не просто часть династии, она и есть та самая династия. Горделиво вскинув голову, султанша оглядела себя с головы до ног. Ей нравилось то, как она выглядела, ибо все в ней было превосходно: от камешков её короны до запаха духов. — Госпожа,— одна из служанок вошла в помещение, склонив голову,— Рустем-паша ожидает Вас в гостиной. Эта новость почти испортила настроение, однако Михримах себя одернула. Никто и ничто не испортит её настроения, а особенно Рустем. Впрочем, то, что он явился так рано домой даже хорошо. Ей было что ему сказать.        Солнце уже не грело, однако погода была сухой и тёплой. Это был настоящий подарок, ибо зиму и осень обещали холодную и сырую. Все эти предсказания не сбывались, тем самым радуя всех вокруг. — Как тебе теперь с двумя?— Джихангир шел неспешно рядом с Асие, которая впервые прибыла в дворцовый сад Топкапы. — Все хорошо, Шехзаде. Разие-султан очень милая и совсем не проблемная. Я рада, что мы с ней поладили,— служанка отозвалась с улыбкой, продолжая шагать так, чтобы ребёнок не спешил за ними. Изредка, но государь просил, чтобы Разие появлялась в его окружении. Он проводил с ней не более часа, но за это время успевал выдохнуть с облегчением, отвлекаясь от дел. Столь маленьких детей он давно не нянчил, поэтому свою третью дочь он не мог оставлять подле себя надолго. Она просто была слишком маленькой, чтобы с ней сидеть, да ещё и девочка, с которой вряд ли можно поиграть в те игры, которые обычно практиковали с сыновьями. К своему некоторому ужасу Сулейман понял, что дочерей, как таковых, он не особо воспитывал, а Разие и вовсе может не осилить, потому что он уже не молод, а ребёнок подвижен. — Это очень радует,— Джихангир улыбнулся, наблюдая за тем, как его младшая сестра криво вышагивает по тропе. То, что маленькая Госпожа косолапит первая отметила Джихан, а потом и Хюррем, которая как-то застала девочку с одной из служанок. Но этот дефект никто не собирался исправлять, пока Разие жила в Топкапы. Однако вторым тревожным сигналом для старшей сестры маленькой султанши стало заикание и замыкание в себе. Девочка не очень связано говорила, отмалчивалась, а если и говорила, то заикалась. Это стало последней точкой кипения, после чего Разие была отправлена на воспитание к своей старшей сестре, которую она все чаще и чаще желала назвать мамой, ибо все вокруг её именно так и звали. — Мелике тебя не ревнует?— Джихангир смотрел себе под ноги, наблюдая за тем, как трава все чаще и чаще становится тусклой. — К счастью, нет,— девушка подавила смешок, качая головой,— Ей нашили столько новых платьев, что она переодевается сотни раз на дню. Шехзаде улыбнулся, представляя картину, о которой ему рассказали. Зная племянницу, он был уверен, что Мелике-султан точно не до ревности. — А ещё паша привёз для дочерей кукол из Венеции. Они не такие как те, что есть здесь. Они с лицами, ресницами, в разных платьях,— девушка мечтательно вздохнула, продолжая рассказывать о том, как накануне зять падишаха явился домой не с пустыми руками.        Рассказы о том, как теперь живет семья одной из сестёр смогли отвлечь Джихангира от тех тяжёлых мыслей, которые висели над ним как Дамоклов меч. Совесть мучала Шехзаде из-за того, что он не встал на защиту Мустафы и подвёл его. Джихангир ощущал это и всё понимал, его выбор был сделан в пользу матери, однако облегчения он совсем не испытывал. Совесть терзала молодого человека даже после того, как Мустафа заверил, что нет никаких обид и все в порядке. Младший из детей Сулеймана понимал, что никакого порядка нет и брат справедливо будет на него обижен, хоть и не покажет этого. Если бы в жизни все было так просто, как с Мелике, которой нашили платьев, привезли куклу из Венеции и она всем довольна. Во взрослой жизни это едва ли возможно, ибо не все так просто. — Пойдём туда, там очень красивый фонтан,— Джихангир кивает в сторону, куда ему хотелось бы свернуть, надеясь, что около воды его гнетущие мысли его же отпустят. А ещё ему очень не хотелось попасться на глаза матери, которая собиралась поехать к Михримах. Поэтому с одной дорожки сворачивают на другую, желая забыться в рассказах очаровательной девушки, которую он давно не видел и успел вполне явно заскучать без её общества.        День протекал вполне неплохо. Облачное утро, тёплый день и никаких предвестников чего-то дурного. Но после обеда во дворец на ипподроме дошли самые интересные новости, которые Хюррем-султан привезла из дворца дочери. — Госпожа,— вид у Ханны был взбудораженный, она облизала губы, что было знаком – нужно остаться один на один. — Мелике, мне кажется, что тебе нужно показать эти украшения Хошьяр,— Джихан тут же сообразила, отпуская от себя дочку, которая юлой вертелась вокруг. — А разве она не спит?— девочка нахмурилась, бросая недоверчивый взгляд на служанку, которая вошла и нарушила весь покой. — Заодно проверишь,— кивнув в знак заверения, султанша спроваживает дочь прочь, устраиваясь поудобнее. Она была уверена, что её не стали беспокоить, если бы что-то было не очень срочное. — Не томи,— цокнув языком, дочь падишаха даже закатила глаза, а Ханна в два счета пересекла расстояние. — Новость свежая, возможно, не совсем точная, но,— она на мгновение умолкла, наблюдая как голубые глаза напротив сияют от любопытства, после чего тут же добавила: — Михримах-султан разводится с Рустемом-пашой. От неожиданности и напряжения Джихан взвизгнула, тут же прикрыла рот ладонью. Она никак не ожидала такого хода событий. — Неужели?!— султанша подорвалась со своего места, расхаживая из стороны в сторону,— Этого не может быть! Служанка закивала в знак согласия, принимаясь пересказывать новость, которую ей донесла одна из девушек в гареме. Это был самый настоящий нонсенс. Такая новость теперь долго будет витать в данных стенах.        Развод для Михримах был тем, что должно было позволить ей дышать свободно, однако он был для Госпожи невозможен. Брак с Рустемом был хитрым ходом матери, которая сделала все, чтобы единственная дочь пожертвовала женским счастьем во имя благополучия братьев. Развод – дело нехитрое, но не такое уж доступное для Луноликой Госпожи. Ей так осточертело то, что она должна терпеть ревность и выходки мужа, воссоздавать свою схожесть с ненавистной родственницей, завистливо глядеть на сестру и её семью. Ей всё это надоело. Она была молода, красива и все ещё могла испытать счастье, простое и женское. Ну, и желательно долгосрочное. Её сердце тронул персидский Шехзаде, так почему бы ей не ответить ему взаимностью? Более того, что тот первый признался в чувствах, пусть и не столь открыто, но знаки внимания были. — Я развожусь с тобой,— Михримах произносит это так гордо, твёрдо и уверено, что она сама от себя в восторге. — Михримах! Что тут происходит?! — Хюррем зашла внезапно, прерывая диалог между супругами, Госпожа повышает голос, не позволяя дочери произнести заветное слово трижды. Султанша оборачивается на мать, которая явилась во время. Рустем хотел поговорить с женой, однако она опередила его и заявила о разводе, что полностью выбило его из колеи. К этому моменту прибыла Хасеки Сулеймана, но появление матери не спугнуло Михримах, напротив, Госпожа была даже рада, что развод будет в присутствии матери. — Я приняла решение, мама. И Вас оно тоже касается,— Михримах всем своим видом показывала то, как она насмехается над происходящим,— Вы некогда пожелали этого брака. Хюррем перевела взгляд на Рустема, который стоял весь будто побитый. Некоторые домыслы у неё появились, однако она постаралась сделать вид, что не понимает о чем речь. — Так объясни мне, в чем дело?— Госпожа улыбнулась, надеясь, что это не то, о чем она думает. Госпожа Луны и Солнца едва заметно усмехнулась, слабо качнув головой. Выдержав паузу, она твёрдо произнесла: — Я намерена с Рустемом развестись.        Это было четкое и явное желание, от которого Михримах не отступила даже при матери, которую она побаивалась. Но сейчас была иная ситуация, которая ужасала Рустема. Не веря в услышанное, Хюррем обернулась на дочь, сомневаясь в то, что она все правильно расслышала. — Что ты сказала?— женщина нахмурилась, борясь с желанием встряхнуть дочь. — Вы слышали, мама. Я собираюсь развестись с Рустемом, — усмехнувшись, Госпожа бросила на родительницу высокомерной взгляд,— Намерение твёрдое и я не отступлюсь — С чего ты вдруг заговорила о разводе?— для Хюррем это была своего рода новость. До этого дочь ни разу не заикалась о разводе, более того, она всячески выгораживала супруга. — А что Вас так удивляет?— насмешливо спросила Михримах,— Неужели то что я развожусь? Или то, что я иду наперекор Вашей воле? Такая дерзость не могла оставить Хюррем спокойной. Она гневно посмотрела на дочь, а после перевела взгляд на зятя. Он помрачнел и выглядел убитым. Словно собака, которую хозяин выгоняет из дома после долгих лет службы. — Рустем-паша оставь нас наедине,— серьезно отозвалась Хюррем, кивая в сторону двери. Ей хотелось один на один остаться и промыть дочери мозги, дабы та не творила подобной ерунды, которая ставила под удар всю семью. — Говорите то что хотите в присутствии Рустема,— ехидно отозвалась луноликая Госпожа, бросая презрительный взгляд на мужа,— Он же Ваш обожаемый зять. Доверенное лицо. Вы ничего не скрываете от него, не так ли? Кроме того что подслушивали заседания совета.        Последняя капля упала в чащу терпения и Хюррем вскипела, заливаясь красной краской. Такая дерзость была неслыхан, тем более для Михримах! Она могла перечить матери, но быстро бралась за ум и делала так, как ей велели. — Замолчи! Немедленно иди к себе! Разговор не окончен!— рыжеволосая султанша была вне себя от гнева, испепеляя дочь взглядом, но Михримах не склонила головы. Всем своим видом она показывала, что не собирается подчиняться матери. — Я уже не девочка, которая покорно слушается Вас! И чем быстрее вы с этим согласилась тем лучше будет для всех. Шаг к Михримах был как знак не очень добрый. Женщина грозно взглянула на дочь, давая понять, что та переходит все границы. — Дорогая, приди в себя. Столь важное решение ты не можешь принять одна,— спокойно отозвалась Хасеки, слабо усмехаясь над дочерью. — Но у меня есть такое право. Госпожа, в которой течёт кровь османов, может по желанию развестись с мужем,— горделиво отозвалась Михримах, подчёркивая свой статус. Она, в отличие от своей матери, была султаншей по рождению,— Достаточно повторить трижды одно волшебное слово: Развожусь... — Михримах!— Хюррем вскрикнула, стараясь сбить дочь с толку, но та настырно стояла на своём. — Развожусь... — Раз уж ты о правах своих заговорила, я напомню кое-что,— повелительницу Луны и Солнца вновь перебили и она всё-таки замолчала, не успев произнесли заветное слово третий раз,— Ты можешь прокричать:"Развожусь!" хоть сто раз, но пока повелитель не позволит – развод невозможен! Хюррем надеялась, что таким образом припугнёт дочь, но та не сдалась. Вскинув голову, она обернулась к матери и мужу, улыбаясь со злорадством. — Пойду к отцу. Ни к чему тянуть,— отозвалась Госпожа, подчёркивая свои серьёзные намерения.        Развод с Рустемом был невыгоден Хюррем. Она это прекрасно понимала, но не думала о том, что дочь решится на такое. О том, что брак был Михримах в тягость – об этом, конечно же, знали, однако тогда, в первые годы своего замужества, Михримах была юна, ею было проще управлять и уверять в тех или иных вещах. С возрастом становилось труднее не только с сыновьями, но и с дочкой, которая внезапно решилась на развод. Хюррем чувствовала, что тут приложила руку Фатьма-султан, пока Хасеки была в отъезде. И это раздражало настолько, что Хюррем скрипела зубами. Михримах-султан пытались переубедить в ненадобности бракоразводного процесса, уверяя Госпожу в том, что её жизнь будет иной, безусловно, но долго сидеть без мужа она не сможет, повелитель мигом её женит на ком-то другом и не факт, что этот человек будет так же относиться к Михримах, как Рустем. Все эти диалоги напоминали промывания мозгов, от чего Михримах-султан хмурилась и ёжилась. В какой-то момент она просто встала и уехала из дворца, направляясь в город. Ей позарез нужно было увидеть мужа Джихан, который точно бы сказал, что может ожидать её, ведь когда-то он тоже был в положении почти бывшего мужа. Те события, которые были не самыми легкими для всех, Мерджан точно запомнил, пусть и запрятал куда-то далеко, не желая вспоминать. Мать могла озвучивать ту информацию, которую было выгодно озвучивать, а вот Мерджан не стал бы лгать.        Михримах явилась в тот момент, когда Мерджан решал важные вопросы с Синаном-пашой. Главный зодчий Стамбула тут же склонил голову, когда узрел перед собой дочь самого султана. Мерджан замешкался на пару секунд, однако от стола отошёл, кивая в знак приветствия. Его поклон был менее учтивым, ибо Михримах он воспринимал несколько иначе, чем его коллеги. — Госпожа?— выгнув бровь в вопросе, зять падишаха оглядел её с ног до головы, явно удивляясь гостье. — У меня есть пара вопросов,— Михримах утвердительно кивнула, надеясь, что её примут и выслушают. Бросив взгляд на Синана, Мерджан на мгновение задумался. Ему меньше всего хотелось что-либо выяснять с Михримах. Однако архитектор весьма быстро исчез, оставляя султанскую чету в гордом одиночестве. Впервые за очень долгое время они остались один на один. Более Мерджан не был слугой, но прекрасно понимал, что перед ним дочь султана, поэтому просто так выставить он её не мог, даже если бы не желал что-то обсуждать. Глубоко вздохнув, он перевёл взгляд на жену Рустема, которая смотрела на него исподлобья. — Стало быть, это очень важные вопросы, раз Вы тут,— едва заметно усмехнувшись, Мерджан отошёл к окну, боясь представить, что сейчас может быть. Госпожа двух небесных светил прошла до стола, после чего свернула в сторону небольшого дивана, усаживаясь поудобнее. — Важны они для меня,— в голове скользила раздражённость, которую Мерджан меньше всего желал на себе испытать,— Когда-то ты был близок к разводу. Я хорошо помню те слухи, которые гуляли по дворцу. Тема была неудачная. Он тоже помнил и те слухи, и те дни, но желал бы стереть себе память, чтобы всего того не помнить вообще. А ещё лучше не переживать. — Не понимаю о чем Вы,— тёмная фигура обернулась, на мужском лице не было ни единой эмоции, которые разжирали его изнутри,— Неужели Михримах-султан верит тому, о чем шепчутся во дворце? Едва заметно усмехнувшись, Мерджан прошёл к своему столу, надеясь, что диалог себя вот-вот исчерпает, а он займётся своими делами.        Михримах-султан не была из тех, кто просто так отступит. Особенно сейчас. Она насмехнулась над зятем, закинула ногу на ногу и пристально оглядела его, будто бы изучая. — Я верила тому, что вижу. А видела я тогда глубоко несчастные глаза своей сестры. Уж я-то знаю, что такое брак без любви, Мерджан,— султанша это практически выплюнула ему в лицо, обводя помещение взглядом,— Если ты не видел этих заплаканных глаз и искусанных губ, то это не говорит о том, что этого не видел никто. Всем было известно, что ваш брак – это прихоть Джихан. Ей всегда пророчили кого-то знатного и влиятельного, того, кто уложит к её ногам весь мир. — К чему Вы мне это говорите?— он перебил Михримах, понимая, что всё это выслушивать – не лучшая затея. Становилось тошно, он сам все это знал и понимал. — К тому, что я знаю о разводе. И знаю, что Рустема подставил ты,— Михримах говорила твёрдо, но без обвинений. Она поднялась со своего места, приближаясь к столу,— Почему вы не развелись мне не ясно, Джихан не из тех, кто не доводит начатое до конца. Но мне интересно другое. Что вас ждало после развода? Неужели что-то такое, что заставило вас ужиться вместе? Михримах начинала раздражать. Набравшись такта, Мерджан мысленно посчитал до трёх, стараясь собраться со здравыми мыслями. — Госпожу в скором времени выдали бы замуж, а меня – понижение в должности. На тот момент мои отношения с государем были … прохладные,— это слово заставило мысленно усмехнуться, ибо мягко сказано, что их взаимоотношения вообще были,— Всем известно, что происходит при разводе с дочерьми султана или сёстрами, Госпожа. А вот их мужей – неизвестность. Все зависит от того, как добросовестно он служит империи и как сильно ему симпатизирует падишах. В голове возникла одна мысль и Мерджан тут же её озвучил, добавляя это с некоторой издёвкой: — Будьте уверены, Госпожа, Ваш муж после развода ещё долго будет в своей должности, ибо было приложено не мало сил для того, чтобы он удержался на своём высокопоставленном посту. Это замечание заставило Михримах криво усмехнуться. Она глядела и не понимала: почему её сестра, которую готовы были окружить первые красавцы мира и немыслимые богачи, выбрала в мужья того, кто был не рад браку и совсем не выделялся … ни чем? Она наблюдала за ним, осматривала и изучала, однако ничего не вызвало в Михримах симпатии, разве что трепетное отношение Мерджана к семье, детям и, теперь уже, любимой жене. Но тогда, несколько лет назад, когда он волком смотрел на жену, а она ведь все равно глядела на него тем же влюблённым взглядом, что и сейчас.        За окном стояло прохладное августовское утро, которое заставило слегка поёжиться и проснуться. Пробуждение для выходного дня было ранним, но помимо этого оно началось несколько сконфуженно. Рядом с собой Мерджан обнаружил женское тело, которое было абсолютно обнажено, причём по его же инициативе вчера вечером. Одежда, которую он тут же нашарил взглядом, была тому подтверждением. Ему стало очень неловко за то, что ещё вчера он абсолютно искренне желал и, судя по всему, получил то, что хотел, а утром у него появились сомнения.Это была та черта, которую не стоило переступать в сложных и запутанных отношениях между супругами, поскольку это явно некая точка невозврата для них обоих. Ему было настолько неловко за то, что он провёл ночь с женой, как это полагалось делать в промежуток с четверга на пятницу, что мысли принялись играть с разумом, заставляя Мерджана уходить в настолько тяжёлые мысли, что становилось дурно. Он невольно усмехнулся, когда его раздумья затронули супругу. Некоторые домыслы про неё оказались правдой, что его забавило сейчас, тем самым отвлекая от непростых рассуждений. Она и правда была костлявой, ибо рёбра у неё выпирали, как и некоторые позвонки, особенно вдоль шеи. А ещё у неё действительно очень белая кожа, которая кажется ещё более светлой, если взглянуть в тех местах, которые обычно покрыты одеждой и не получают солнечных лучей вообще. Он усмехнулся, опуская взгляд на свою грудь, где мирно спала младшая из дочерей повелителя, не думая открывать глаза так рано. Именно сейчас, когда она была без всех своих платьев, корон и тонны драгоценных камней, сложных причёсок и прочего, она казалось ему самой красивой во всем мире, потому что прямо сейчас была настоящей. Перед ним был, в первую очередь, тот человек, который позволил себя касаться, кто этого хотел и подпустил к себе столь близко. Разглядывая собственную жену, Мерджан даже усомнился в том, что Михримах – самая красивая женщина Османской империи. Якобы с её красотой не сравнится ни одна. Теперь у него были сомнения на этот счёт, они вытесняли былое безразличие, заставляя обдумывать то, что Михримах считают таковой только потому, что её мать когда-то запустила это высказывание в массы. Бесспорно, Михримах была красивой, даже очень, но конкретно для Мерджана мир теперь мерк, когда он бросал взгляд на жену. Она была такой, очевиднее всего, всегда, даже тогда, когда лежала с кровоточащей раной в боку, но он не мог этого разглядеть, поскольку был слеп. Его глаза были затянуты очень тугой чёрной повязкой, которую надевают всем слугам, чтобы те не могли засматриваться на монарших особ. Тогда он глядел на неё глазами того, кто служит во дворце и не имеет права на своё мнение, вкусы и предпочтения. Он был ни кем, поэтому совсем не мог рассуждать о красоте, ибо знал всего одну Госпожу. А как это обычно бывает: те, кому ты служишь в твоём же понимании слуги – это самые прекрасные люди. Когда не с чем сравнить очень трудно рассуждать и мыслить. Теперь он мог сравнивать и обсуждать, мог смотреть и присматриваться, а самое главное – он мог выбрать то, что ему действительно нравится.        Он смотрел на нее настолько открыто, что пересохло в горле. У неё были идеальные брови и нос, невероятно пушистые ресницы и правильные черты лица, она обладала красивыми плечами и тонкой шеей, запястьями и щиколотками. Даже цвет волос не мог сравниться с теми, что он видел ранее. Игнорировать всё это он не мог, поэтому и не сдержался поздним вечером, впервые позволив себе столько лишнего, выпустив все эмоции наружу. Крайне трудно игнорировать кровать, когда не спал несколько суток – так и тут. Как можно не обращать внимание на женщину, если она все время рядом? Дурно стало в тот момент, когда одеяло сбилось и на шёлковой простыне отчётливо виднелось коричневатое пятно от крови, которая успела уже застыть и въесться в ткань. От осознания произошедшего пришлось прикрыть глаза, укладывая всё по полочкам внутри собственной головы. Все, что было между ними – должно было произойти годами ранее, когда они только-только поженились. Но свадьба закончилась большой трагедией, а после Джихан врала всем вокруг о том, что в её союзе счастье и любовь. У него не получалось принять то, что произошло, он ощущал себя паршиво, считая, что позволил себе лишнего, вновь причинил жене определённые страдания, уже физически, ибо не сдержался. Себя корили очень долго за такую слабину, хотя ещё вечером женское тело тянули к себе же с большой охотой, осыпая его поцелуями. Из мыслей его вывело то, что Мерджана накрыли одеялом и он слегка напрягся, совсем не ожидая этого действия. Он тут же опустил голову вниз, наблюдая за тем, как на его груди улеглись поудобнее, укутывая их обоих в тёплую ткань. — Холодно,— сонно пояснили ему, зарываясь носом в мужское плечо. — Ты замёрзла?— глаза нервно забегали, ему меньше всего хотелось, чтобы она продрогла, а потом ещё и заболела, поэтому он даже засуетился, надумывая отдать ей все одеяло и накрыть ещё сверху покрывалом. — Нет. Но тебе ведь холодно,— женского лица увидеть было нельзя, но по голосу легко разобрали, что Джихан едва заметно усмехнулась, прикрывая глаза. К своему удивлению, Мерджан обнаружил, что кожа у него и правда была прохладной, когда он коснулся своей шеи и плеч. Вроде бы незамысловатый жест, но было приятно, что о нем заботилась. — Ещё очень рано,— жену сгребают в охапку, прижимая к себе под одеялом, которым она укрыла их обоих. Она не выглядела как человек, который был чем-то недоволен, хоть и проснулась на пару мгновений. Даже после полноценного пробуждения, которого он не застал, султанша была всем довольна и вечером явилась к супругу с дочерью на руках, которая уже полноправно и осознанно называла этих людей своей семьей.       Спустя время, Мерджан мысленно усмехался тем далеким мыслям, когда он считал, что повёл себя непозволительно. Просыпаясь с женой теперь, он ловил себя на мысли, что произошедшее было правильным исходом событий. У него была жена, которая до него никому и никогда не принадлежала. Джихан досталась ему в юном, но не маленьком возрасте, не имея ни детей, ни браков, ни чего ещё за своей спиной. Для неё он был первым и единственным, для него она стала смыслом жизни и главным сокровищем, которым он не собирался с кем-то делиться. Такой союз – это большая редкость, ибо не каждый будет рад женщине, которая до него была для кого-то женой, да ещё и с ребёнком, даже если это кто-то из окружения падишаха. Мерджан не воображал себе иных исходов, понимая, что вряд ли бы смог переступить через эти ограничения, поскольку они напоминали бы ему о том, что женщина около него – всё-таки не его. Аналогично размышлял и Алкас Мирза, на глазах которого были лучшие женщины всей империи. Он был очарован Михримах, которая была очаровательна и очень красива, однако Госпожа была занята, причём тем, кто встречал Шехзаде из Персии. Рустем казался ему весьма умным человеком и прекрасным политиком. Благодаря Рустему-паше падишах согласился изменить курс и пойти на Персию с военным походом. Поэтому отбивать жену у столь славного визиря было совсем неблагородным делом. Более того, Михримах-султан обладала только красотой, а этого было мало, чтобы запасть в душу. Поэтому сердце Персидского Шехзаде покорила иная особа.        Фатьма-султана, которая была далеко не девочкой, не уступала ни одной обольстительнице гарема. Одной молодости и красоты было недостаточно, а иной раз они и вовсе меркли на фоне находчивости и хитрости. Фатьма была уже в тех годах, когда нянчили внуков, причём разных возрастов. Султанша оставалась все той же кокетливой девицей, что и в молодости. Она всячески молодилась, ибо так желало её сердце и того требовала душа. Яркие наряды, сияющая улыбка и кокетливый взгляд – это то, чем она брала мужчин. Фатьма умела и знала как себя подать. Остальные девушки сразу же отходили на второй план, когда появлялась жизнерадостная сестра султана. Её находчивость и разносторонность неоднократно помогали ей в светских беседах на приёмах. К этой женщине хотелось тянуться, поскольку она с завидной частотой проявляла инициативу первая, даже будучи замужней женщиной, Фатьма расширяла круг своих знакомств с такой регулярностью, считая, что это не грех. Тем более, что никаких греховных связей не было. Алкас был поражён смелостью сестры султана, которая согласилась на встречу в дворцовом саду. Завидя подол зелёного платья, персидский монарх растерялся, но тут же склонил голову. — Госпожа, примите мою благодарность за то, что Вы ответили на мое письмо и пришли,— Алкас старался глядеть на неё не так открыто, дабы не смутить султаншу. Но кто или что мог бы заставить Фатьму краснеть? — Не скрою, я очень удивилась, получив Ваше приглашение,— султанша слабо улыбнулась, продолжая поражать Шехзаде своим обаянием. — Однажды … мы случайно увиделись,— он начал свой монолог в неком мечтательном тоне, припоминая ту мимолётную встречу взглядами, когда Шехзаде прибыл во дворец дочери султана,— Для меня были большой честью поговорить с такой прекрасной Госпожой. Он припомнил и вторую встречу, когда Госпожа принесла подарок для Михримах. Между ними воцарилась пауза, во время которой Фатьма-султан загадочно опустила глаза, а мужчина был ей благодарен за этот жест, ибо мог рассмотреть её ещё лучше. Будучи не молодой, она все равно оставалась привлекательной. Он находил в ней особый шарм и нечто такое, чего не мог разглядеть ни в одной девушке, коих он встречал до Фатьмы. — Кто знает, сможем мы ещё встретиться? У нас мало времени. Поэтому… простите мою дерзость, но я не могу не сказать,— Шехзаде из Персии словил на себе задумчивый взгляд карих глаз, он явно смог приковать внимание Госпожи к себе, чем был очень доволен,— Но все мои мысли они о Вас, Госпожа. Такой поворот событий был для Фатьмы неожидан. Она шла в сад, зная, что Алкас попросит помощи с Михримах, но ситуация обернулась иным образом, чем поразила. — Ваша красота, Госпожа моя, сводит меня с ума. Ваш прекрасный лик, с той последней встречи, стоит у меня перед глазами,— оценивающе оглядев Фатьму, Шехзаде вдруг поймал себя на мысли, он ведь мог спугнуть её своими откровениями. — Поверьте, я не ожидала,— он довёл султаншу до очень смешанных чувств и не менее спутанных мыслей, от чего она подняла глаза к нему, стараясь разобраться со всем услышанным,— А что касается красоты… то с Михримах-султан нельзя никого сравнить.        Алкас Мирза едва сдержал смех. Он заметно качнул головой, обращая свой взор к дочери Селима Явуза. Его позабавило то, что она так своеобразно попыталась отвергнуть комплимент. — Михримах-султан обладает редкой красотой, Госпожа. Но она замужем,— не скрывая того, что идти по голове Рустема-паши он не собирается, Алкас вновь пристально взглянул на Фатьму. Она была той, кто смог приковать его внимание. Она была так же недоступна, как и Михримах, однако она была более свободная, не имея за спиной ни мужа, ни ребёнка. Фатьма-султан была, как фейерверк, который озарял тёмное небо, она была такой живой, яркой и такой настоящей, что никакая Михримах или кто ещё не стояли рядом с ней. Глядя на Михримах, Алкас не задавался целью завоевать её, а вот стоило бросить мимолётный взгляд на Фатьму, как внутри загорался огонь, полный страсти и желания. Михримах-султан со всей своей красотой, грацией и титулами меркла на фоне Фатьмы. И Алкас озвучил это все, не жалея ни об едином своём слове. В его глазах Фатьма была невероятной женщиной, за которую хотелось бороться, которой хотелось овладеть и чью любовь хотелось получить в честной борьбе. Встретившись взглядами, Госпожа смеха и радости увидела все-все в темно-карих глазах монарха из Персии. Внутри него был целый пожар, который Госпожа не готова была узреть. Улыбнувшись его речам, она медленно сделала шаг назад, потом ещё и ещё. Алкас наблюдал за ней с большим интересом, провожая взглядом. — Я ухожу,— кокетливо произнесла Госпожа, продолжая пятиться назад. А после нескольких шагов, султанша развернулась, демонстрируя свои великолепные каштановые локоны, на которые Шехзаде ещё долго смотрел, провожая Фатьму-султан взглядом полного восхищения.        Пока Фатьма приходила в себя от услышанного и увиденного, Михримах-султан томно вздыхала, поглядывая на окна. Её визит к Мерджану не принёс никаких важных аспектов, на которые она рассчитывала. Сам Мерджан опустился в свои мысли, которые относили его на годы назад, заставляя вспоминать те или иные моменты. Его радовало только то, что всё было в прошлом и, вернувшись домой, он застанет большую семью, которая его очень ждёт. — А что это за кольцо такое?— Мелике указала на указательный палец, на котором уже долгое время носили весьма замысловатое украшение. Кольцо было не совсем классическим, оно буквально растягивалось по пальцу, поскольку своим видом оно напоминало две веточки какого-то растения. Одна шла к концу пальца, а вторая к основанию из-за чего вид кольца был не совсем обыденным. На конце имитированной ветки покоилось по камню цвета морской волны, обрамлённые более мелкими и белыми камнямя. Кольцо не было вычурным, но являлось весьма дорогим, как по стоимости, так и по виду. — Это кольцо Хатидже-султан,— пока Ханым и Мурад учились, Джихан находилась в обществе Мелике и Разие, перебирая шкатулки совместно с ними, расположившись прямо на полу. — Хатидже, которая тут жила?— голубоглазая Госпожа посмотрела на потолок, как будто оттуда на неё взглянет покойная хозяйка дворца. — Именно, Мелике,— палец осторожно освободили от украшения, подзывая девочек к себе. Те с большой охотой уселись рядом, глазея на ювелирное изделие,— Этот перстень покойный Ибрагим-паша привёз из Персидских земель для своей любимой жены – Хатидже-султан. Украшение было такое изящное и скромное, что при виде него Великий визирь сразу же вспомнил о своей жене, которая осталась в Стамбуле. — А что он делал в тех землях? Почему он туда поехал?— Мелике обернулась на Разие, которая молча смотрела на то, как сияют камни. Ей хотелось, чтобы её новая сестра тоже что-нибудь спросила, но та лишь заворожено глядела на украшение. — Его туда отправил повелитель по важным делам. Или тогда был поход?— Джихан задумалась, но тут же отмахнулась, возвращая все внимание к кольцу,— Ибрагим захотел купить это украшение. Оно хоть и было скромным, оказалось очень дорогим – он это понимал. Однако ювелир, узнав о том, кому собираются преподнести этот подарок, решил отдать его не за деньги, а за то, что паша выслушает легенду создания этого украшения. Две маленькие Госпожи слушали открыв рот, настолько им было интересно. Молчаливая Разие лишь хлопала глазами, а Мелике ерзала на месте, поражаясь тому, что Ибрагим был далеко от Хатидже. — По древней легенде,— Джихан-султан продолжила, с улыбкой глядя на дочерей,— Эти камни появились из слез двух влюблённых, которые не смогли воссоединиться, хоть и очень любили друг друга. Тот, кто будет носить этот перстень – почувствует как бьются сердца этих влюблённых. Биение их сердец придаёт сил всем влюблённым в пору печали и грусти. Легенда оказалась интересной и немного грустной, однако юные слушатели оказались, ну, очень малы, чтобы осмыслить все то, что им озвучили. — А Ибрагим вернулся?— Мелике задала вопрос, который её очень мучал. Вопрос дочери вызвал улыбку, её слегка потрепали по волосам, надевая кольцо обратно. — Конечно, вернулся. Он преподнёс этот подарок своей любимой жене. А потом Хатидже передала это кольцо мне,— доля лжи была, поскольку кольцо Хатидже-султан не передала лично. Его отдала Гюльфем-хатун после кончины султанши. Ей казалось, что именно племянница Госпожи по достоинству оценит и сохранит это украшение. Впрочем, приближенная султанши не ошиблась.       Подготовка к походу шла полным ходом. Военных похождений не было довольно давно и янычары тосковали в своих корпусах. Стране нужны были новые завоевания, поэтому государь активно готовился. В его планах было оставить столицу на старшем сыне, однако Мустафу отпустили в Амасью, дабы он вернулся обратно, когда его известят. Возвращаться в свой санджак было очень приятно, зная, что тебя там ждут. Мать, жена и дети ожидали возвращения с большим трепетом. Подросший сын и уже весьма большая дочь вызывали на мужском лице довольную улыбку. — Вы так выросли,— он поочерёдно поцеловал каждого из своих чад в лоб. — Мехмет кое-что хочет тебе сказать,— Нергисшах улыбнулась, переводя взгляд на брата. Эта Госпожа была очень тихой и кроткой. Характер она унаследовала от своей матери, которую едва помнила. Но цвет глаз и рост были у неё в отца. — Сказать?— Мустафа искренне удивился, заглядывая в глаза ребёнку. Кудрявый и голубоглазый Мехмет немного смутился, поскольку на него глазело столько людей. — Ну, же,— Дерья ласково провела по волосам ребёнка и тот слабо улыбнулся, хватаюсь за платье матери,— Кто вернулся домой? Ну? — Па…— маленький Шехзаде засмущался, утыкаясь носом в шею своей матери, но гласную тянул. — Кто это?— Нергисшах указала на отца, Мехмет прекрасно знал кто это, но что-то ему было некомфортно от количества слуг, поэтому он вновь спрятался в волосах матери и уже оттуда не очень громко, но четко произнёс: — Папа. Наследник османского государства расплылся в улыбке, протягивая руки к ребёнку. Тот пошёл не сразу, но как только оказался на руках родителя, принялся повторять то, что озвучил ранее. Отец сие семейства был искренне рад оказаться вновь дома, среди родных.        Понятие о радости у всех были, конечно же, разные. Жизнь кипела вне зависимости от того сколько дурных событий происходило. Регентом государства должен был быть Мустафа и это не могло не радовать. — Наконец-то удача на нашей стороне,— Махидевран-султан улыбнулась, когда вся семья собралась за ужином. — Отец таким образом пытается показать, что я ему тоже не безразличен,— Мустафа слабо усмехнулся, опуская взгляд в тарелку,— Он оставляет меня регентом только потому что дело с кафтаном не раскрылось так, как положено. — Разве нет?— Дерья очень удивилась, потому что она была уверена, что вся эта история приведёт к чему-то решающему. Конечно, ей хотелось бы чего-то большего, чем регентство, но и так неплохо. — Дело было передано Рустему. Продолжать эту историю не вижу смысла,— Шехзаде усмехнулся, тем самым давая понять, что конец его рассказа всем заранее известен. — Ничего удивительного. Все дела, которые ведёт Рустем заканчиваются одинаково,— Махидевран недовольно хмыкнула. Аппетит у неё пропал, а сама она помрачнела,— Пока Рустем у власти нам покоя не будет. — Дело не в Рустеме, а в том, кто им управляет,— Дерья передала сына Нергисшах и дети исчезли, оставляя взрослых за их важными разговорами,— Все проблемы в Хюррем. Нужно убрать её. А Рустем верен ей , пока она жива. Помяните моё слово, но такие люди, как Рустем покупаются также легко, как и продаются. Слова невестки заставили задуматься. В них была правда, однако кто пойдёт убивать Хюррем открыто и явно? Это опасно и всё-таки недопустимо. После этого стоит ждать больших бед. За столом все замолчали и это очень не понравилось Мустафе, который хотел отвлечься от неприятных дум. — Рустем хитер и коварен, никто не знает, что у него на душе,— задумчиво произнесла бывшая наложница Сулеймана, оглядывая своего сына,— Но Хюррем без него будет слабее. — Может быть, мама, может быть,— Мустафа кивнул и тут же вспомнил, что слышал в последние часы, когда был во дворце. Он поведал о том, что имеются слухи, что Михримах настроена на развод, она устала от своего мужа и желает свободы. Это были по истине удивительные вести, которые поразили Махидевран-султан. — Надо же… она идёт против своей матери, удивительно,— умозаключала Госпожа. — Её брак, насколько её помню не был по любви,— умозаключила Дерья, пожимая плечами. — И всё-таки это смело, если она действительно разведётся,— отозвалась Махидевран.       Михримах была прообразом матери, ибо всегда билась во имя её интересов. Все так привыкли, что Госпожа живет по сценарию, который ей расписала матушка, от чего многих брало удивление, когда взгляды или действия султанши отличались от тех, которых придерживалась Хюррем. Так было и сейчас: она желала развода и не была намерена разводиться. Но по просьбе (или настоянию?) матери Госпожа Луны и Солнца согласилась повременить с разводом и отложить его до тех пор, пока Рустем не вернётся из похода. Якобы сейчас не лучшее время, а вот после военной кампании можно будет дать знать отцу о том, что Госпожа желает развода. Её единственным утишением был младший брат, который старался быть поддержкой для сестры. — Мне всё это надоело, понимаешь? Я не хочу! Не хочу так жить,— негодование Михримах он понимал, поэтому кивал на изречения сестры,— Ощущаю себя какой-то прокаженной. Чем я хуже других, Джихангир? Я хочу … просто быть счастлива. — Этого все хотят, Михримах,— молодой человек улыбнулся ей, шумно выдыхая,— Но я верю, что у тебя всё получится. Главное – не склоняй головы ни перед кем. Даже перед мамой. Последняя фраза звучала весьма неоднозначно, хоть и очень легко. Госпожа слабо улыбнулась, опуская глаза в пол. Она ни перед кем не склонялась, кроме матери, а ведь та была рабыней, не имела ничего, а так легко управляла не только гаремом, но и своими детьми, которые по рождению свободны и независимы. — Я кое-что хотел у тебя спросить,— он решил переключить их диалог на другие вещи. Михримах тут же уселась рядом, улавливая во взгляде брата что-то очень задорное и тёплое. Ей становилось легче, когда рядом с ней находился Джихангир. Этот очаровательный молодой человек придавал ей сил, заставляя смотреть в будущее, а не оборачиваться на прошлое. — Говори,— султанша кивнула, ожидая вопроса. — Как тебе вот эта вещица? Только честно,— он вынул из нагрудного кармана маленький футляр, в котором покоилось небольшое кольцо. Оно было скромным, с аккуратным камнем круглой формы, цвета морской волны, какие бывают в Босфоре. Вокруг этого круга шли более маленькие белые камешки, которые будто обрамляли голубое озеро. Скромное, но красиво колечко тут же заинтересовало Михримах. Она понимала, что брат вряд ли приготовил его для неё, однако сама Госпожа подобное надела бы с большим удовольствием. — Очень красивое,— надев украшение на безымянный палец, Госпожа двух небесных тел отметила блеск ювелирного изделия, который не мог оставить кого-то равнодушным,— Для кого оно? Джихангир не был готов делиться всей информацией о той, кто тронул его сердце. Его порадовало то, что сестра не упомянула Хуриджихан, поэтому завесу тайны Шехзаде решил приоткрыть. — Есть одна девушка… она мне нравится. Мы с ней видимся, она очень красивая и интересная,— мечтательно вздохнув, Джихангир сразу же вспомнил Асие, которая в его глазах была так прекрасна, как никогда в своей жизни. Михримах этим словам улыбнулась, обнимая брата. — Какое счастье, что ты влюбился,— отозвалась Госпожа, чмокая брата в щеку.        После Хуриджихан-султан было не просто оправиться. Но Шехзаде Джихангир смог, он смог очароваться другой и был этому искренне рад. Дочь Хатидже-султан не теряла времени, Хуриджихан, влюбившись в сына Хюррем-султан, смогла сделать все, чтобы остаться подле Баязида. — Хюррем-султан…— начал Лала Мустафа-паша, но его тут же перебили. — Велела меня убить, верно?! Отправила Вас сюда для этого! Только не следует мне говорить, что меня отправят к Бейхан-султан! — Госпожа, успокойтесь. Не стоит так нервничать. Но мужчину никто не слушал, девушка бросала гневные взгляды, всем своим видом показывая свой недружелюбный настрой. После её встречи с Хюррем-султан, девушка была уверена в том, что за ней явятся, её захотят куда-то увезти или всё-таки убить. Ехать куда-либо она была не намерена, поэтому уперто стояла на своём. — Я знаю зачем Вы здесь. Но есть кое-что, что будет Вам полезно знать, Мустафа-паша. Я расскажу Вам, а после Вы уже решите: покидать мне санджак или нет,— глаза султанши блеснули, заставляя наставника Шехзаде задуматься. Оставшись один на один, мужчина сложил руки за спиной, обращая свой взор на юную Госпожу. — Шехзаде Мустафа,— начало было многообещающим, сторонник Хюррем-султан тут же напрягся, понимая, что девушка скажет что-то интересное,— Он стал отцом. У него растёт маленький Шехзаде, которого скрывают, потому что боятся. Они боятся, что Хюррем-султан навредит ему. — Кто родил этого Шехзаде?— Лала сузил глаза, боясь, что сейчас услышит тот ответ, который ему не понравится. — Этот ребёнок рождён от Дерьи. Её беременность была так же в секрете,— Хуриджихан сдала всё своё родство, не видя иных путей. Но сейчас ситуация была очень критичная. Мужчина едва заметно усмехнулся, качая головой. Этого только не хватало и именно этого боялся и он, и Хюррем. Ребёнок от Дерьи – это не к добру. Кивнув султанше, Лала шумно вздохнул.        Спустя непродолжительное время Хуриджихан-султан стала законной супругой среднего сына султана Сулеймана. У них не было пышной свадьбы, не было гостей и роскошного платья. Их никях был тайным, что, с какой-то стороны, огорчало Хуриджихан. Она слышала столько рассказов о том, какой великолепной была свадьба у её родителей, она припоминала невероятно богатую свадьбу Михримах-султан и была наслышана о свадьбах своих двоюродных брата и сестры. Но её собственная свадьба была тайной и такой скромной, что девушка ощущала себя не столько невестой и законной женой, сколько любовницей, которую скрывают. — Ни гостей, ни фейерверка,— она говорила это без обиды, просто озвучивала факты, поглаживая по голове законного супруга,— Наша свадьба была самой тихой в истории. Они оба негромко засмеялись. За окном приветливо светило солнце, молодые люди не планировали покидать постель. Они впервые просыпались вместе и это было самое замечательное время для них двоих. — Знаешь, мои родители тоже поженились без пышного торжества,— Баязид перехватил женскую ладонь и поднёс её к губам,— И сколько лет они вместе. У мамы не было роскошного платья, отец сделал все втайне от неё. — Но всё-таки тогда был праздник у твоих братьев,— девушка осторожно опустилась на подушках, касаясь своим курносым носом мужского лба,— Не подумай, я не жалуюсь. Мое главное счастье – это то, что мы вместе. Больше мне и не надо. Но как бы не хотелось, чтобы у нас был красивый праздник. — Он обязательно будет,— Баязид тут же отозвался, разглядывая аккуратные пальцы, которые он теперь может держать сколько угодно,— Но чуть позже. Вспомни, Мустафа тоже тайно женился. Свадьбу им устроили потом. — Мустафа,— она отвернулась к окну, вспоминая, как тогда брак Мустафы и Дерьи всколыхнул Бейхан-султан,— Тогда все было иначе, Баязид. Мустафа старший, за него столько людей. — И что же? Неужели ты не любишь Мустафу?— Шехзаде нахмурился, но не отпустил женской руки, продолжая держать её около себя,— Я тоже за него. Он будет прекрасным правителем, Хуриджихан. С позволения Всевышнего мы все увидим его на троне, когда придёт время. Речи супруга не отозвались в девичьем сердце теплотой. Она не хотела, чтобы Мустафа был на престоле. Хуриджихан-султан любила своего Шехзаде и видела на троне Баязида. Кто если не он? Она не питала иллюзий, что Мустафа сохранит жизни всем своим братьям. Она очень боялась, что наступит такой день и Баязида удушат шёлковой верёвкой. Поэтому на слова мужа молча улыбнулась, когда он перевёл на неё взгляд. Ей не хотелось его расстраивать.        Убитый горем Рустем не знал как пережить свою чёрную полосу. Сердце было разбито, а почва ушла из под ног. Михримах, как она считала, пошла ему навстречу. Они будут в прежнем статусе до конца похода, что не могло не радовать, однако сам Рустем понимал, что тут мало чего веселого и хорошего. Стоит ему вернуться, как все встанет на круги своя, развод будет осуществлён и какая ему разница: часом раньше или часом позже? — Чего ты так уперлась в этот развод? Что не так?— Хюррем негодовала и шипела на дочь, когда стоило заговорить о том, как дела с мужем. — Вся наша жизнь не так, мама. Этот брак хотели Вы, а не я,— недовольно фыркнула Михримах,— И это известно всем. Я не живу, а существую. — Такова участь дочерей султана, дорогая,— Хюррем-султан ядовито улыбнулась. Михримах повернулась к родительнице всем туловищем, складывая руки на груди. — Что-то я не вижу потухших глаз своей младшей сестры, матушка. Её эта участь миновала? Или она сама выбрала себе мужа,— голос стал грубее, повелительница Луны и Солнца едва заметно нахмурилась,— Отец давал мне право выбрать мужа, но Вы настояли на Рустеме. — Кто кроме него будет тебя так любить? Одумайся!— Хасеки всплеснула руками, поражаясь безрассудству дочери,— Джихан неслыханно повезло, но я знаю, что было до того, как они зажили такой жизнью. Уж поверь мне, хорошего было мало. Глядя на мать, которая говорила о давних событиях столь уверенно, Михримах не сдержалась и рассмеялась. — Вас тогда тут не было, матушка. Свидетелем всего была я, не стоит доверять тем слухам, которые бродят по дворцу,— фыркнув Михримах пожалела, что приехала к родительнице. Ничего хорошего их разговор за собой не нёс, лишь очередные разногласия и пререкания.        Хюррем мысленно завидовала тому, что дочери Айше Хафсы не перечили матери и не являлись к ней с такими заявлениями, как Михримах. Однако последняя люто гневалась за то, что она была этакими отражением своей непутевой тети. — Не хочу, не хочу быть как она!— твердила Михримах, с грустью в глазах обращаясь к брату. После встречи с родительницей она направилась к Джихангиру, борясь с желанием зарыдать. — Но ты и не будешь, Михримах,— Шехзаде осторожно коснулся женского плеча,— Ты не она, поверь мне. Ты другая. Госпожу брала дрожь, когда она понимала, что повторяет судьбу одной из сестёр султана, той ненавистной и высокомерной Госпожи, которую она изгнала из столицы. Их судьбы невольно повторялись, но Михримах, как её уверяли, жила иными ориентирами. — Ты намного лучше, Михримах. Ты пожертвовала сама своим женским счастьем. Ты ведь могла отказаться, наперекор матери. Могла, но не стала,— Джихангир попытался приобнять сестру, но она рухнула ему на плечо, заливаясь слезами,— Ты жертвовала многим ради нас, я помню это. В то время, как сестра нашего отца не жертвовала ни чем. Она только говорила о любви к Мустафе, но представляла его своими же безрассудными действиями. Джихан до сих пор винит её в смерти Хатидже-султан, а ведь это не так уж беспочвенно, она приложила к этому руку поболее, чем … чем наша мать. Михримах тут же приняла сидячее положение утирая слезы. Она хотела возразить, но Джихангир тут же добавил: — Не говори, что мама не желала избавиться от недругов. Ибрагим, Хатидже – они были в этом списке, Михримах. Ей хотелось возразить, но она не могла. Брат говорил правду и тут нельзя было как-то извернуться. — После всего что было тем более. Хатидже-султан не выжила, если бы мама обрушила на неё свой гнев,— молодой человек устало потёр лоб, тяжело выдыхая. Он говорил откровенно и открыто, с ним трудно было поспорить. Да и стоило ли? — Прошлое не вернуть, живем, как живем,— отозвалась султанша, вытирая нос платком.        Воображая, как будет чудесно, когда свободна вернётся к Михримах, Госпожа двух небесных тел жила мыслями о том, как она будет счастлива. Её мысли невольно возвращались к персидскому Шехзаде, который готовился к походу. Ей было ещё совсем неизвестно, что сам Алкас неравнодушен к её тете. Фатьма, обескураженная смелыми речами молодого мужчины, ступала уверено вдоль улицы. Экипаж остался ждать её в стороне, а сама султанша в два счета нашла нужный ей дом. — Обо мне должны знать,— произнесла Госпожа ступая прямо, когда ей попытались перегородить дорогу. Пара шагов и к ней вышел мужчина. Он был высок, хорошо сложен, его чёрные глаза горели, а вот в висках виднелась едва уловимая нить седины. — Неужели передо мной один из самых отважных воинов этой империи? Тот самый честолюбивый мужчина, сразивший ни одно женское сердце и верный друг, помогающим тем, кто в беде?— Фатьма лукаво улыбнулась, снимая с лица платок,— Неужели передо мной тот самый Малкочоглу Бали-бей? Воин расплылся в искренней улыбке, когда женское лицо более ничто не покрывало. Он узнал султаншу и учтиво склонило голову, после чего всё-таки позволил себя обнять. — Он самый, Госпожа,— скромно отозвался воин,— Прошу Вас, проходите. Малкочоглу славился тем, что он никогда и никому не служил, кроме действующего государя. Будучи двоюродным братом падишаха, он был учтив и скромен, никогда не кичился своим происхождением и тем более родством с правящей династией. Фатьма не хуже остальных знала, что Бали-бей не из тех, кто будет рассуждать о том, кто должен взойти на трон. Но её больше заботило другое – скорый поход. — Я ничего не знаю, Госпожа. Мой приезд в столицу для меня самого большая неожиданность. Но я скучал по походам,— честно отозвался мужчина, едва заметно улыбаясь. Он не сильно изменился. Его красивое от природы лицо едва заметно дополнили очень редкие не явные морщины, которые должны были проявиться, а в его случае, они украшали. Цвет его волос и бороды все ещё был жгуче чёрным, а глаза горели прежним огнём. Его фигура и осанка нисколько не изменились, но его руки стали иными. Ладони, которые прежде были в мозолях и ссадинах отныне были чистые и гладкие. До сих пор Малкочоглу активно упражнялся и часто бывал в походах, его руки всегда были заняты, но возраст явно брал своё. Теперь он был аристократом, каким являлся от рождения, но проявилось это в полной мере лишь спустя время. — Не зря же я сюда ехала, расскажи мне что-нибудь, как живешь, как семья?— женщина лучезарно улыбнулась, а воин лишь усмехнулся, качая головой. — Я всем доволен, Госпожа. Моя жизнь вдали от Стамбула мне очень нравится. Аллах даровал мне прекрасную жизнь: у меня любимая жена и дети. После всего того, что было в моей жизни, все неудачи и горести – они в прошлом. С позволения Всевышнего сын продолжит мое дело. Мехмет будет хорошим воином,— говоря о сыне он весь сиял от гордости и радости. Вокруг него было много женщин, но лишь с одной он желал семью. Армин покинула его в тот же день, как они поженились и эта была адская боль. Он долго отходил от этой утраты. А потом была Айбиге. Он не мог быть с ней, поскольку его помиловали, дали возможность жить дальше. И эта возможность заключалась лишь в одном – дальше служить Османской империи, чем он и был занят. А потом случайная встреча с миловидной девушкой и жизнь круто изменилась. Лишь с одной из всех своих женщин он смог построить семью. Он желал уберечь Ясмин от всех невзгод и у него это получилось. Вдали от столицы они были счастливы, не участвуя в интригах и политических играх. — А как же дочь?— Фатьма склонила голову в бок, разглядывая собеседника. — Сафие растёт копией своей матери. Мы долго думали над именем и выбрали это,— мужчина улыбнулся, было видно, что дочь он любит самой искренней отцовской любовью, на которую только был способен. Его жизнь в Боснии была тихой и спокойной, со своими минусами и плюсами, однако Бали-бей был всем доволен и не видел смысла возвращаться в столицу.        С какой-то стороны его можно было понять, но Фатьма-султан не понимала. Столица манила её куда больше, чем размеренная жизнь где-то вдалеке. — А что ты можешь мне сказать об Алкасе Мирзе?— вопрос был внезапным, поэтому Малкочоглу потёр подбородок, обдумывая ответ. — Алькасиб Мирза персидский Шехзаде, подавшийся в бега,— задумчиво протянул мужчина, складывая руки на груди,— Мне известно немного, наверное, все то, что и всем, Госпожа. Он из династии сефевидов, второй сын шаха Исмаила, брат шаха Тахмаспа Первого. По одним данным он попал под влияние местной ширванской знати, стремившейся возродить своё государство, по другим – причиной стало его желание стать самостоятельным правителем, поскольку надоело быть в тени брата. Пожав плечами, бей больше ничего не мог сказать. Он даже никогда не видел этого Шехзаде, а слухам он никогда не доверял. Султанша кивнула в знак благодарности. Их разговор продлился недолго и вскоре Фатьма покинула временное пристанище Малкочоглу, радуясь тому, что увидела его и он был в добром здравии. Малкочоглу был и есть один из немногих, о ком невозможно было дурно говорить. Именно он всегда и везде выручал не только падишаха, но и его близкое окружение, а его победы на поле боя до сих пор были самыми важными и значимыми в истории империи.        О том, что Малкочоглу в столице знали не все, а лишь определённое число избранных. Мерджан в их число попал случайно, информация просочилась во время разговора с повелителем. Личность война для него была всегда нейтральной, впрочем как и о всех представителях династии. Бали-бей вызывал симпатию тем, что он был неподкупным, стремился к честности и справедливости, никогда не лгал и служил повелителю, не выбирая следующего монарха на трон. Быть может, ему и симпатизировал Мустафа или ещё кто из отпрысков государя, но он об этом никогда и никому не говорил, не делился этим, от того и спал спокойно, зная, что никто не будет стремиться перетащить его на свою сторону. Именно к этому стремился Мерджан, но ему досталась иная жена, не такая кроткая и тихая, как Ясмин-хатун. Впрочем, жаловаться было грех, ибо Ясмин он помнил уже очень смутно, припоминая лишь то, что она очень хорошо рисует. Данный вечер был полон сюрпризов, поскольку вернувшись домой, Мерджан застал суетливых слуг, вазы с цветами и узнал, что сегодня дворец на ипподроме принимает гостей. — Я очень рада, что ты заехал,— Бали-бей бывал во дворце на ипподроме, когда хозяйкой в нем была Хатидже. Однако новая хозяйка встретила не хуже. Джихан явно не ожидала, что на их пороге появится тот, кто давно уже живет вне столицы. — Не мог приехать мимо, Госпожа, рад, что Вы в добром здравии,— мужчина ответно улыбнулся на слабую улыбку султанши, которую он не видел очень давно. Перед ним стояла далеко не та надменная девчонка, какую он припоминал. Теперь младшая дочь падишаха была иной, от чего сам бей невольно терялся. Перед ним стояла уже женщина, которая познала и материнство, и горе, и радости, и много чего ещё, что отразилось на ней. Цвет волос был темнее, платья заметно приобрели цвета, пусть и не яркие, но более они не были чёрными, а невысокая фигура всё-таки изменилась, поскольку родить такое количество детей и остаться в былой форме невозможно, однако её это точно не портило. Неизменными оставались только глаза, которые по-прежнему были голубыми и чистыми. Она глядела на него глазами своего отца, но этот взгляд был тёплым и очень приятным.       Их беседа прервалась открыванием дверей, поэтому внимание тут же перешло к Мерджану, который удивился, когда узрел Бали-бея у себя в доме. Удивление не отразилось на лице, но почему-то была уверенность, что этот человек где-то в Топкапы, рядом с повелителем. — Малкочоглу Бали-бей,— Мерджан учтиво склонило голову всё ещё припоминая, что данный человек часть династии, как бы сам того не желал,— Значит, поход действительно серьёзный, раз Вы тут? — Паша,— воин ответно продемонстрировал своё почтение, опуская голову,— Трудно говорить о его серьёзности, когда столь резко меняется курс. Слова заставили их обоих слабо усмехнуться. Они знали кто настоял на Персии и чего ради, поэтому тему развивать не решились. Все было и так ясно. — Как я уже и сказал Госпоже, не мог проехать мимо,— отозвался мужчина, не желая быть тем, кого не приглашали, всё-таки Мерджан мог и не очень радоваться его приезду. Но тот лишь кивнул, потому что Бали-бей был одним из немногих, чей визит был вполне себе уместен и безвреден. В помещении появилась Ханна, которая известила, что стол накрыли, а это означало лишь то, что родственник династии не уедет просто так, да ещё и голодным. — Для нас будет честь, если Вы останетесь на ужин,— Мерджан отозвался очень дружелюбно и это поразило Малкочоглу. Он припоминал его как угрюмого и неразговорчивого, а сейчас перед ним стоял совсем иной человек. Было бы преступлением сказать о том, что зять падишаха не изменился внешне. Как и все он менялся под давлением времени. Оставаясь все таким же высоким он прибавил в весе, но это были на пользу, ибо более он не выглядел измученно, напротив – его вид был здоровым, а та худощавость ушла, оставляя разве то, что женщины зовут стройностью. Более он не сутулился, как бывало ранее, когда он следовал по каким-то указаниям, плечи были расправлены, а голову, теперь уже, паша держал ровно, не пытаясь её, при малейшем взгляде на него, склонить. Он оставался таким же бледным, но лицо не было покрыто морщинами, тут годы его пощадили. Теперь можно было четко развидеть рыжеватые брови и чёрные ресницы, которые всё-таки проигрывали по своей насыщенности темно-карим, почти чёрным, глазам. Он изменился и это было глупо отрицать, более это не был тот слуга, которого привезли в столицу, отныне это был столичный житель, государственный деятель, который жил в окружении семьи и заботы. И это было приятным изменением, которое Малкочоглу не мог не заметить.        Прежде чем сесть за ужин, Бали-бея нужно было познакомить с тем детским садом, который развёлся под крышей этого дворца. Глядя на количество детей мужчина улыбнулся, оборачиваясь к паре. — Переплюнули даже Хюррем-султан в количестве,— его слова встретили улыбкой, подзывая детвору к себе жестом. — Это самая старшая Ханым-султан,— Джихан указала на очаровательную девочку с белокурыми волосами. Ханым кивнула в знак приветствия. Она не была высокой, но точно было старшей. Ребёнок с зелено-карими глазами и умным взглядом, аккуратным носом и длинными волосами не мог оставить кого-то равнодушным. Она была очень милой и вызывала улыбку своим ангельским обликом. Не типичны для османов былы светлые волосы, которыми обладала эта юная Госпожа. — Мы много о Вас слышали и очень рады, что сегодня Вы наш гость, иншалла Вы приедете к нам со всей семьей,— Ханым осторожно перевела взгляд на мать, надеясь, что все сказали правильно. С возрастом она становилась тише и смиреннее, ибо так требовали правила, которые ей преподносили учителя. Ей едва заметно кивнули, после чего она тут же юркнула к отцу. — А это Мурад,— мальчишка с кучерявой головой тут же оказался на месте сестры. На лице Малкочоглу появилась улыбка, которую он не смог бы скрыть, даже если бы захотел. Мурад был настоящей копией отца. У него был совсем не детский взгляд, а тёмные глаза точно перекочевали к нему от отца. По росту он был почти на одной отметке с Ханым, хоть и был младше. Бледнокожий и не по годам серьёзный Мурад напоминал своего родителя во всем. — Вы известны нашей империи как самый отважный воин, когда-нибудь я тоже пойду в поход и с позволения Всевышнего мы встретимся с Вами в одном шатре,— слова этого молодого человека заставили улыбнуться ещё шире, но Бали-бей тут же сделал серьезно лицо, решаясь подыграть. — Да будет так, султанзаде, наш путь будет праведным, а поход достойным,— отозвался мужчина. Мурад кивнул ему и тоже отошёл к отцу. Тот одобрительно кивнул сыну и Мурад выдавил слабое подобие улыбки. — А это Мелике,— к ним подошла очаровательное создание в платье цвета ясного неба. Если Ханым была ангельского вида, то сейчас перед ними стоял самый настоящий ангел. — Гевхерхан Мелике-султан,— девочка изящно склонилась, демонстрируя свой наряд. Этим она вызвала едва заметные смешки у старших детей, на которые не обращала внимания. Бали-бей был буквально сражён тем, насколько ясные глаза были у этой Госпожи. Она была очень похожа на свою мать. У Мелике ещё оставались детские и румяные щеки, пухлые губы и крупные глаза. Она была такой же кучерявой как и Мурад, но цвет её волос был светлее, чем его. Она была очаровательна и прекрасна, что Малкочоглу растерялся, а девочка тут же унеслась к отцу. — А это Разие-султан,— другая Госпожа явно стеснялась, но кивнула головой, как это делали до неё. Она впервые принимала гостей, поэтому волновалась и это было заметно. Переживая, что такой стресс может вновь заставить Разие заикаться, Мерджан осторожно взял её на руки, когда ребёнок начал пугливо озираться по сторонам. — Разие с нами недавно,— пояснил глава семьи, убирая с лица выбившуюся из причёски прядь волос. Бали-бею было сложно сказать на кого была похожа эта Госпожа. Она была темноволосой и темноглазой, однако черты лица Мерджана не унаследовала. У неё были пухлые губы и такие же щеки, в силу своего небольшого возраста Разие была не худенькой, что делало её очень милой. Но при всем этом она выделялась на фоне детей, хотя нельзя было сказать, что она какая-то не такая. — Она наша сестра, она к нам из главного дворца переехала,— отозвалась Мелике, поднимая глаза на родственницу,— Я её наряжаю всегда и мы играем. Малкочоглу хотел задать уточняющий вопрос, но не стал, считая, что перед детьми этого делать не стоит. Его внимание тут же переключили на самых младших, которые с интересом потянули руки к новому лицу.       Знакомство было окончено и все двинулись к столу. После всех дел, которые были взвалены на него сегодня, ужин в приятной компании – это то, что нужно. Бесспорно ему не хватало сейчас семьи, с которой он уже давно надолго не расставался, но и эта компания радовала бея. Разговор велся очень непринуждённо: Малкочоглу рассказывал о том, как живет в Боснии, а ему ведали о том, как дела обстояли в столице. О чем-то он знал, о чем-то догадывался, а что-то слышал впервые. Но все было одинаково – слухи являлись неотъемлемой частью жизни столицы. Подумав об этом, Бали-бей едва заметно усмехнулся – это была та причина, по которой он с большой радостью покинул Стамбул. — Я прибыл не с пустыми руками,— внезапно отозвался он, когда за окном было уже темно, а ужин должен был давно закончиться, но они продолжали сидеть за столом, но уже втроём. Когда дети исчезли, то Малкочоглу рассказали о том, что было не для детских ушей, например, то, как в этот дворец попала Разие и кто она есть. — Не стоило,— немного наигранно отозвалась Джихан, чем позабавила супруга. Вскоре появились слуги и все вынужденно поднялись со своих мест. Кивнув, мужчина отпустил прислугу, собственноручно доставая то, что с ним приехало. Первый сундук был снаряжен целиком и полностью для девочек, поскольку там были ткани, разного рода камни и бусины. Второй предназначался явно для мужского пола, поскольку под крышкой сундука нашлись книги, тетради в дорогом переплете и целый ряд цветных чернил. — Я был несколько против этого, но моя супруга явно научилась смелости у Вас,— Малкочоглу усмехнулся, доставая что-то ещё, что было обмотано тканью. Предмет оборачивался несколько раз и вскоре ткань спала, а перед хозяевами дома был рисунок, но не обычный. Это был портрет, который заставил охнуть. — Мой … портрет?— это казалось каким-то безумием. На картину смотрели удивлёнными глазами, слабо веря в то, что давняя подруга изобразила младшую дочь падишаха. — Все верно, Госпожа,— Бали-бей утвердительно кивнул, осторожно ставя картину на диван, чтобы на неё можно взглянуть и ему,— Я был против. Наши порядки не допускают изображения человека, а уж тем более с глазами. Но Ясмин рисовала его тайно от меня в те периоды, когда ей было тяжело. Она изобразила много чего, однако портрет просила передать лично и открыто. Это вызвало улыбку, поскольку воспоминания о юности приятно грели душу. Годы пронеслись быстро и Джихан даже не заметила, как уже была не той девчонкой в чёрном платье, которая во время походов отца уезжала к Хатидже, опасаясь за свою жизнь. — Он чудесен,— султанша утвердительно кивнула, проводя кончиком указательного пальца по линии платья. Венецианка запомнила каждую мелочь, передав её на холсте. — Спору нет он прекрасен, но вешать его нельзя, как и показывать на люди,— отозвался Мерджан, который был поражён точностью картины не меньше других, но он понимал чем чревато это художество. — Верно, паша. Поэтому я убедительно прошу, чтобы эта картина была у Вас, но оставалась тайной,— Малкочоглу боялся за супругу, которую могут казнить, если станет известно, что это её картина,— Ни один человек не осмелился написать портрет женщины из гарема. Никто туда не вхож. Пусть эта картина будет приятным, но тайным подарком для вашей семьи. На слова военачальника согласно кивнули, оборачивая портрет в прежние ткани, чтобы унести его.        Помимо этого портрета из Боснии привезли целый ряд картин дворца Топкапы и некоторых мест столицы, которые талантливая художница отобразила на своих холстах максимально точно. Эти картины было позволительно оставить на виду, а портрет жены Мерджан закрыл в своём кабинете, надеясь, что у Джихан не хватит сил для того, чтобы данное произведение искусства повесить или достать на люди, не хотелось, чтобы оно стало достоянием общественности. При всей своей идеальности и точности портрет навеивал и печальные чувства. — Ты расстроена?— настроение жены он умел угадывать уже по вздохам и взглядам, поэтому упадническое состояние отметили сразу же, когда вернулись из бани. — Не совсем,— ответ вызвал едва заметную улыбку. Когда она так говорила, то это означало, что она всё-таки расстроена. Причём сильно. — Вечер же был неплохим или мне показалось?— жену осторожно обняли со спины, позволяя ей и дальше расчёсывать волосы, но теперь он мог считывать любую её эмоцию, поскольку лицо отображалось непосредственно в зеркале, а свечи освещали довольно хорошо. — Все было прекрасно, только вот портрет … он слишком уж точный. — Это плохо? — Нет, совсем нет. Просто, я, которая изображена на нем, совсем не такая, какая я сейчас. Мерджан слегка нахмурился, пытаясь сопоставить услышанное и увиденное. Ему казалось, что тут только два пути: картина либо понравилась, либо нет. Поэтому он задумался, не очень понимая, что не так. Витиеватые речи жены он все ещё не всегда понимал. — Мне просто немного грустно от того, что на картине я намного моложе, чем сейчас. Там я… другая,— молчание Мерджана быстро расценили, как задумчивость, впрочем так оно и было, поэтому Джихан пояснила, что конкретно её так озадачило. И эти слова вызвали лёгкую улыбку на мужском лице. — Спешу развеять твои огорчения на этот счёт. С годами ты стала только лучше,— на женской шее оставляют лёгкий поцелуй, в знак заверения. Джихан заливается смехом, опрокидывая голову назад. От этого искреннего смеха становится тепло на душе, он смог поднять ей настроение, а это было самым важным. — Ты так говоришь, потому что ты мой муж. — Я так говорю, потому что я никогда не лгу. Я бы соврал, если бы сказал, что ты точно такая же, как на картине. Но ты другая. И я рад тому, что вижу перед собой настоящую тебя, а не просто портрет. Слова заставили едва заметно смутиться. Но все услышанное было очень приятными словами, которые расползлись тёплыми волнами изнутри. Её радовало то, что она все ещё оставалась привлекательной и любимой, а его очень радовало то, что супругу оставили все мучительные приступы кашля и удушья.        Казалось, что невзгоды отступили и жизнь наладилась. Однако это было видение только с одного угла. Убитый горем Рустем-паша, которого, как казалось, убрали с дороги, мигом засуетился, когда его разум прозрел. Он не мог отпустить от себя Михримах, хотя бы из-за того, что он лишится былого положения, а он к этому очень долго шел. — Найди мне того, кто послал ей то проклятое письмо!— Рустем скрипел и сипел, потому что успел сорвать голос сегодня на заседаниях. Его неудачи в личной жизни круто косили визиря, поэтому он срывался на тех, кто вокруг него. Это было неправильно, но иначе он просто не мог, не справлялся. — Как прикажите, паша,— тихо отозвался его сторонник. Тёмная фигура Махмуда-аги склонилась в учтивом поклоне, но не покинула помещения. — Приведи этого человека ко мне живым! Хочу посмотреть в эти … бесстыжие глаза! А потом собственноручно выколоть их!— фыркнув, Рустем обессилено рухнул на диван, растирая лицо руками,— Я уничтожу. Уничтожу этот любовный треугольник, который тут собрались создать.