Little dark age

Не полагайтесь слишком сильно на кого-нибудь в этом мире, потому что даже ваша собственная тень покидает вас, когда вы в темноте.

       Нет в мире ничего тоньше и хрупче, чем доверие. Оно настолько ломкое и эфемерное, что навредить ему — секундное дело. Легко испортить и невозможно вернуть в первоначальное состояние, потому что тот или иной подрыв доверия остаётся осадком на долгое время, если не навсегда. Время не всегда восполняет то, что когда-то разрушило действие. Подорванное доверие Рустема не знало себе место. Великий визирь оказался участником такой гадкой и подлой авантюры, которую он не мог себе даже вообразить. Угрюмый и не самый вежливый, Рустем производил впечатление волка, который рыщет вокруг жены, не позволяя никому приблизиться к ней. Он ужасно боялся, что Михримах сможет увлечься кем-то на стороне, поэтому всегда приставлял к ней своих людей. Будучи далеко не глупым человеком, хорват понимал, что насильно мил не будешь. Сердце жены заполучить не удалось, оно было где-то очень далеко и хорошо спрятано, поэтому мужчина пошёл на ухищрение и решил, что если любовь Михримах-султан ему недоступна, то не будет никому известно что такое чувства султанши. Словно принцесса из еврейских сказок, дочь Сулеймана была в этакой башне, которую охранял дракон, а этот самый дракон, чьё имя Махмуд-ага подчинялся угрюмому и злому колдуну, коим и выступал сам Рустем.        За прочные связи с Хюррем-султан, визирь империи тоже подозревался в колдовстве. Он был на службе длительный срок, все его косяки шли мимо государя, а поддержка от тёщи была постоянной и крепкой. Народ не любил Рустема, но терпел его правление, как бы показывая своё уважение к султану, ведь Рустем – это его выбор и его осознание. Сулеймана любили и почитали, а перед походом он вновь прославлялся в устах своих подданных, поэтому люди закрывали глаза на Рустема, считая, что его век не так уж и долог. Впрочем, радости было весьма много ещё и по той причине, что в столицу должен был прибыть старший из сыновей государя. Кому-кому, а Мустафе были особенно рады. Сын Махидевран-султан, знатной и красивой, внук Айше Хафсы, великолепной и именитой, унаследовавший от своего отца чувство справедливости и почтения к семье, должен был быть в Стамбуле в звании регента. Иначе быть просто не могло, ведь кто если не он? Удача должна была ему улыбнуться после стольких пасмурных дней. И народ слепо верил, что наконец-то на дворе Мустафы будет праздник.       Мечтами о том, что вскоре Мустафа будет в столице, жили и во дворце на ипподроме. Хозяйке владений это виделось чем-то прекрасным и таким долгожданным, будто бы брат едет занимать трон навсегда. — Это будет прекрасно, наконец-то брат будет близко, — с мечтательным вздохом Джихан поудобнее расположилась на диване. Вокруг, как и всегда бегали дети, коих было не счесть. — Шехзаде достоин этого, Госпожа, — Ханна-хатун утвердительно кивнула. На протяжении многих лет она была единственной, кому могли доверять и радости, и горести, — С позволения аллаха его регентство будет достойным. — Аминь, — на слова отозвались довольной улыбкой, после чего разговор был прерван детьми, которые в свои игры захотели втянуть мать. Детвора была очень далека от тех взрослых игр, в которые была заброшена их родительница. Как бы супруг не пытался, а этот нездоровый политический авантюризм из Джихан невозможно было выселить. Ему казалось, что с возрастом и детьми она забудется, уйдёт этот юношеский максимализм и все закончится. Но чем старше, тем рискованнее были поступки супруги. Контролировать собственную жену было непросто, а иной раз о её действиях умалчивала старшая слуга. Ханна прекрасно справлялась со своими обязанностями, однако она изначально была той, кто стоял на стороне султанши. Ещё в первые недели своего брака он взял себе помощницу, поскольку не мог быть вхож в гарем, а собирать новости как-то нужно было. Айше-хатун справлялась. После её обязанности немного изменились, а потом, когда семья перебралась в другой дворец, то надобности в ней не было, но девушка осталась служить этой семье. И она оказывалась той, кто закладывал Госпожу, как есть, выдавая все её тайны. — Как же будет жить Хюррем-султан? Сможет ли смириться с новым соседством? — этот вопрос всплыл как-то сам по себе, Ханна даже не представляла как это будет выглядеть. Мустафа приедет не один, а с женой и, конечно же, матерью, с которой у Хасеки отношения, мягко говоря, не очень, — Уедет к Михримах-султан? — Вряд ли, но вероятность есть. Будет хорохориться до последнего, но, возможно, уедет, — как поведёт себя Хюррем — это загадка. Поэтому было трудно представить её поведение в данном случае. Зная жену отца не первый год, Джихан не могла предугадать поведение рыжеволосой султанши. Каждый раз было что-то новое.        Когда-то Хюррем была более импульсивная и резкая. Она носилась по дворцу, плела свои интриги более живо, а сейчас она изменилась. Стала степеней и серьезней. Ещё в детском возрасте у Джихан был всего один вопрос: за что Хюррем так ненавидит её? Вопрос находился сам по себе — из-за матери, которая смогла утянуть на себя внимание государя. Спустя годы, когда прошло достаточно времени и вторая дочь повелителя достигла того возраста, когда сама стала женой и матерью, она поняла за что её так люто возненавидели ещё в раннем детстве. Хюррем, привыкшая к тому, что она единственная радость глаз Сулеймана, была отодвинута на второй план. Махидевран для неё более не являлась соперницей, султан отвергал её и она давно не появлялась в его покоях, а остальные девушки не были соперницами, поскольку многие, доходя до заветной двери, разворачивались обратно. Хюррем оттеснила совсем незнакомая ей девушка, которую повелителю привёл Ибрагим, как когда-то было и с самой Хюррем. Если бы не сторонник Сулеймана, увидевший рыжую девушку из славянских земель, то никогда бы не было Хюррем-султан, никто бы не знал Роксоланы Великой. Испугавшись, что новая женщина может повторить её судьбу, хитрая Хюррем всеми силами пыталась ограничить доступ к своему возлюбленному, однако выходило это с большим трудом. Рождение ребёнка буквально убило Госпожу. Её самый страшный сон почти сбылся, но, к счастью, родилась девочка, которая султана не оттолкнула, напротив, он был искренне рад.        Доверие Хюррем рухнуло, когда она узнала о том, что наложница повелителя, скорее всего, беременна. После рождения Михримах сама Хюррем родила ещё сыновей, которые сделали её сильной и весомой фигурой в Топкапы. Но что-то подсказывало, что такая же учесть ждёт и Сигаль, за которой стоит Валиде, Ибрагим, Хатидже и целый дворцовый комплекс. Рождение сына поднимет её и сделает сильной соперницей, не такой как Махидевран. Убитая чувством разочарования, что муж принял девушку, продолжил проводить с ней время, Хюррем-султан пошла на то, чтобы устранить соперницу уже раз и навсегда. Ведомая чувством разочарования и сильного желания оставаться единственной женщиной Сулеймана, она исполнила то, что задумала. Однако доверие к мужу было разбито. Она улыбалась ему, обнимала его, но внутри неё полыхал огонь боли и очень сильного разочарования. Отныне Госпожа твердила о верности, которой муж не славился. Хюррем понимала, что сменится правитель и ей конец. Поэтому важно было оставаться верной тому, кто сделал её свободной, кто подарил ей статус жены властелина мира и кого знали, как мать четырёх славных Шехзаде. Только благодаря верности своему супругу она пользовалась небывалой славой и авторитетом, которые рухнули из-за её опрометчивого проступка.        Страшнее того, что сотворила жена, было то, что утаил старший сын. Казалось, что между Мустафой и его отцом больше нет никаких разногласий. Вернувшись в свой санджак, Мустафа пребывал в самых светлых чувствах, ощущая, что совсем скоро он отправится в столицу, где непременно покажет себя со стороны опытного правителя. Сборы в столицу шли полным ходом, поскольку в Стамбул поехать должен был не только Мустафа с матерью, но ещё жена и ребёнок. — Я против этого. Лучше бы им остаться здесь, — Махидевран всячески старалась вразумить сына, но у того находились доводы на рассуждения матери. — Поход продлится неизвестно сколько. Более того, во дворце Фатьма-султан, — Мустафа не видел ничего дурного в том, чтобы его семья была около него в полном составе. Разлука с близкими была бы непростительна и тяжела. Более того, супруга Шехзаде не мыслила отсиживаться в Амасье, — Я хочу, чтобы моя семья была со мной. Он осторожно взял мать за плечи, глядя на неё своими карими глазами. Беспокойство родительницы было понятно, он сам переживал не меньше, но ему так не хотелось, чтобы мама переживала, чтобы они ругались насчёт предстоящей поездки и мучалась от тяжелых мыслей. Госпожа слабо улыбнулась, а сам Мустафа крепко обнял её. Они поняли всё без слов, обменявшись тёплыми объятиями, в которых было столько любви и поддержки, сколько не вообразить человеческому разуму. Однако тайный сын более не был таковым, про Мехмета узнали, причём не самым удачным образом.        Письмо было доставлено падишаху ранним утром, когда за окном было достаточно прохладно и солнце только-только выглядывало из-за облаков. Чтобы взбодриться – лучше всего выйти на балкон, однако сонливость, тёплую и мягкую, присущую всем после хорошего сна, сняло довольно быстро, когда в руки попало письмо. Глаза мигом наполнились непониманием и досадой. — Повелителя нет, Госпожа, — хранитель покоев отозвался как только фигура Хюррем появилась у дверей. — Как нет? — она искренне удивилась, потому что было очень рано. Конечно, глава государства всегда поднимался с рассветом и занимался важными делами, которые не терпели отлагательств, но даже для них было ещё очень и очень рано. — Он покинул дворец совсем недавно. Куда отправился — неизвестно, — сухо ответил Лакман. Султанша нахмурилась, стараясь прокрутить в голове те места, в которые мог бы заглянуть её супруг, однако в коридоре она не задержалась и отправилась к себе, мысленно негодуя. Слишком рано для каких-то дел.        Под стать состояния погода испортилась. Небо теперь было осенними: серым, с редкими голубоватыми просветами и без намёка на солнце. Оно было холодным и совсем не приветливым. Трава ещё не успела стать желтой, но кое-где она уже не была столь насыщенной в цвете. Лошадь пересекала расстояние по росе, холодной и блестящей, изредка мотая мордой. Дорога была не очень близкая, но она помогла освежить голову и переосмыслить все прочитанное. Перед глазами падишаха расстилалось огромное водное пространство — такое же голубое и холодное, как его глаза. Когда-то эти воды привезли в Стамбул его мать, потом был Ибрагим, привезённый из Парги, после две его фаворитки оказались на кораблях, которые плыли в столицу империи, а как-то этот самый склон чуть не лишил его дочери, которая в порыве своего глубокого отчаяния бросилась в воду. Склон был высоким, но даже с такой высоты чувствовалась прохлада воды. В относительной дали одиноко виднелась могила, расположенная под деревом. Чувство некоторого отчаяния и даже стыда вновь проснулись внутри сердца. Когда в последний раз он здесь был? Когда вообще вспоминал о женщине, которая родила ему дочь и погибла при загадочных обстоятельствах? Сулейман чувствовал стыд за то, что позабыл о той, чьё прошлое до сих пор было загадкой, как и причина смерти. Но он четко знал и помнил: Сигаль или Катерина — совсем неважно. Он любил эту женщину и был благодарен за рождение дочери, за все счастливые моменты и все советы, которые были ему даны. В момент своего очередного размышления, он явился не к законной супруге, а к той, кого уже не было, но кто мог выслушать, пусть и таким образом.       Хюррем всегда недолюбливала Мустафу, что ясно, как белый день. Махидевран, как мать, напротив, вставляла сына в лучшем свете. Из всех своих женщин только третья оставалась на нейтральной стороне и смотрела на старшего сына более разумно. И так было не только с вопросами о Мустафе, но и во многом другом. В частности, такой холодный расчёт был из-за того, что сама Сигаль не имела сына, поэтому не вела ожесточённой борьбы со своими соперницами. Однако мальчишку, рождённого от Махидевран, она любила, находила его милым и всегда была рада, когда тот являлся к сестре. Время шло и мальчик вырос, теперь он был настолько взрослым, что пережил тот возраст, когда мать его сестры ушла из жизни. Чем взрослее был Мустафа, тем опаснее становилось его существование. — Он предал меня, глядя мне в глаза, — произнёс Сулейман, опуская свои собственные глаза на цветы, которые уже отцветали и выглядели жухлыми. В последнем разговоре, когда Мустафа отправлялся в санджак, он не проронил ни слова о том, что у него родился наследник. Утаив такого рода информацию, он задел своего родителя не только, как отца, но и как падишаха. Рождения мальчика чтили особенно, это было очень важно, а тут через это просто переступили. Мустафа умолчал, будто бы не желал делиться этим с отцом.       Письмо, которое прибыло из санджака, где правил Баязид, убило все хорошее в сердце падишаха по отношению к сыну. Сердце разбилось на миллион кусочков и они вонзились в душу, заставляя её кровоточить. Он тяжело вздыхает, оглядывая обветренные бледно-голубые лепестки цветов. Совесть разъедает всё внутри, как яд, которому не выветриться. Совестно, что он так легко забыл о любимой женщине и явился к её могиле, когда идти совсем некуда. Когда только она его поймёт, как понимала всегда, если он являлся к ней. — Наша дочь совсем не такая, как ты. У неё другой нрав, другие повадки. Все говорят, что у нее мои глаза, но я точно знаю, что — твои, — слабо усмехнувшись, он отвёл взгляд на водную гладь. Ветер был не сильным, но холодным, — Видела бы ты сколько внуков она подарила мне и нашей династии. На душе становилось теплее от того, что в этом государстве ещё были места, где государя не могли бы достать, где он мог бы побыть один на один с собой, куда не мчались за ним из Топкапы и не нарушали его душевного равновесия.        Гонец достиг дворца в Амасье весьма быстро и вскоре письмо нашло Мустафу. Он не знал о том, что родитель обо всем уже знает, поэтому дворец жил скорым переездом. Стоило вскрыть футляр и начать читать, как брови Шехзаде нахмурились, а сам он выглядел обескураженным. Один его проступок шёл за другим, а реабилитация в глазах отца была крайне недолгой, поэтому совсем неудивительно, что родитель отреагировал столь остро на то, что ему не сообщили о рождении Шехзаде. Но ведь если бы только на этом остановились недруги старшего Шехзаде.        То самое «яблоко раздора», которое прислали из Кютахьи, было написано не Баязидом, а его советником. Собрав всевозможный компромат против старшего наследника, Лала Мустафа тем самым выгородил нерадивого Баязида, который своей женитьбой на Хуриджихан портил себе абсолютно всё будущее. В своём письме к повелителю указали не только рождение Шехзаде, но и то, что народ в санджаке окончательно укрепил своё мнение в том, что будущий султан — это Мустафа.       «Шехзаде правит мудро, повелитель, совсем неудивительно, что в своём санджаке он уже считается главой государства, название которому — Амасье».        Сторонник Хюррем-султан очень хорошо подбирал слова, надавливая на те болевые точки, которые больше всего заставляли государя морщиться. И у наставника Баязида вышло просто блестяще то, что он задумал. Государь впал в очень дурное расположение духа и тем же утром отправил письмо к старшему сыну, снимая его с регентства. — Что там такое? — письмо из столицы Мустафе доставили на прогулке, когда он прохаживался с сыном на руках, а жена во всех красках передавала ему свои мысли о том, как обставит комнату, где она и маленький сын будут жить. — Письмо от повелителя, — Фидан передала футляр, принимая маленького Мехмета на руки, дабы его отец мог ознакомиться с содержимым. Никто и подумать не мог, что ответ из Стамбула придёт так скоро, но ни у кого не возникло и мысли о том, что тут что-то не так. Лицо Мустафы перестало проявлять эмоции уже на второй строчке, поэтому Дерья очень обеспокоено взглянула на супруга, который будто бы погружался в апатию. — Что там? — она осторожно коснулась предплечья, но ей так и не ответили, продолжая читать, намеренно игнорируя любые звуки рядом. Мустафа никак не отзывался ни на что, он даже не услышал, как, шурша юбками, к ним подошла его мать. О письме из столицы было известно всему дворцу и все были уверены, что там точная дата отъезда. — Ничего, — спустя длительное молчание отозвался наследник, — Мы никуда не едем. Все было как в тумане, он лишь помнил то, как кому-то передал письмо кому-то, кто стоял рядом и пошёл прочь. Служанку с ребёнком тут же погнали во дворец, а Дерья чуть не осела на землю от такого заявления. Письмо она успела перехватить, поэтому была намерена все прочесть, но её обескуражило то, что она услышала. Новости были самые печальные.        Дабы очернить Мустафу как можно больше, сторонник его младшего брата прибег к самым различным ухищрениям. Он указал то, что у Шехзаде родился сын, но то, что это ребёнок от законной супруги умолчал. Ничего бы такого не произошло, если бы Мустафа просто умолчал о сыне, конечно, очень неприятно, но волны негатива тут было бы явно меньше. Поэтому на руку сыграло то, что когда-то сам Мустафа носился с дочерью покойного Хайреддина-паши. Какое же счастье было, когда Мустафе приписали роман с этой девицей, ведь иначе не назвать то, что между ними было. Она смотрела на него влюблённым взглядом, а он поволочился с ней в столицу к больному отцу.       «Тот визит в столицу был не просто так, молодые люди получили разрешение на брак, повелитель. В планах была долгая и счастливая жизнь в Амасье. Скрываемый от всех ребёнок — это чадо от дочери корсара, которое она успела выносить и родить, но не успела насладиться материнством. Как полагается наследнику трона, Шехзаде может иметь множество наложниц. Его законная супруга уже давно не могла родить наследника, поэтому Шехзаде утратил всякий интерес к её персоне. Вы знаете нашего сердобольного Шехзаде, он не смог бы оставить ту женщину, которую когда-то, в силу своего юного возраста, взял в жены. Оставив её подле себя со всеми статусами, Шехзаде Мустафа абсолютно точно проявлял интерес к дочери Барбароссы. Жители Амасьи уверены, что между молодыми людьми был никах, однако найти того, кто совершал этот тайный обряд не удалось. Все, кто были свидетелями никяха мертвы, включая саму Михринису. Значит ли это, повелитель, что девушка нужна была лишь для того, чтобы появился наследник? Нам не суждено узнать кто и за что расправился с ней, однако не стоит забывать жестокий нрав покойного отца Дерьи-султан, который мог передаться ей. Женщина, познавшая соперницу, страшнее многочисленной армии.»       Очернить Мустафу и его семью было делом минутным. Повелитель поверил во все то, что ему изложили, ибо сам Мустафа подкреплял это ранее своими действиями. Не поверить в написанное было невозможно, поэтому ответ сыну сообразился очень быстро и вскоре был доставлен. Сам факт того, что старший из сыновей промышлял за спиной отца такими вещами, как тайные приезды в столицу, бракосочетания и рождения детей, выводил из себя и заставлял спину холодеть. Мустафа шёл против отца и всем видом показывал, что горд этим. И если он в таких вещах не считается с отцом, то что говорить о более значимых событиях. В сердце государя закралась мысль, которую много лет подкармливала Хюррем. Он впервые поймал себя на мысли о том, что сын может заглядываться на трон и жаждать его. Ведь Мустафа давно не ребёнок и вполне явно может устать ждать своей очереди на престол. Сегодня он тайно женился, а уже завтра соберет людей для переворота.       Но куда страшнее было не то, что написали в письме государю, а то чем промышляла его невестка. Дерья, которая, как казалось, успокоилась и жила ради своего сына, готовила самый настоящий план, который должен был беспроигрышно привести к победе Мустафу. Она отличалась проницательностью и хитростью, Дерья умела найти те двери, которые ей сразу откроют, а ещё она мастерски умела заговаривать зубы и получать желаемое. План, который она готовила несколько месяцев, должен был принести ей то, к чему она готовилась всю жизнь, но все разрушилось в один миг, оставляя её с разочарованием в глазах. — Как так? Все мои силы были напрасны…— она не верила в то, что столица более недоступна для них. Их не только не ждут там, но и не разрешают показываться в Стамбуле. Это было унижение, какого султанша не испытывала никогда. — Что нам делать, Госпожа? Как быть? — Ильяс-ага, который некогда верно исполнил наказ Махидевран-султан, спустя долгое время вновь оказался в кругу её общества, но теперь уже с другой стороны. Длительное время он тайно прислуживал невестке Махидевран, желая всё того же, что и много лет назад — возвести Шехзаде Мустафу на престол. — Отменяй все, никакой засады и никаких планов, которые мы оговаривали! — султанша нервно вскрикнула руки, срывая с головы хотоз*. — Как прикажите, — Ильяс лишь склонил голову, делая шаг назад, чтобы покинуть помещение. Воздух становился горячее, а сам вид султанши говорил о том, что она в ярости. Ещё чуть-чуть и начнётся самый настоящий пожар, потому что Дерья, если не просчиталась, то угодила в ловушку, которую ей подстроили обстоятельства.        Её план был по истине хорош, хоть и лишён всякого морального содержания. С точки зрения воина, который прокладывает дорогу к победе, все просто блестяще. Назначение Мустафы на должность регента означало то, что супруг будет в столице, ему не нужно будет переживать, что в Топкапы будет восседать кто-то из братьев, отогревая себе местечко в главном дворце. Никому ведь неизвестно чем и как закончится поход. Поэтому Дерья, которая давно видела мужа во главе государства, планировала осесть в Топкапы, присмотреться ко всем местам и видам, но не покинуть столицу после похода. Ей не нравилось то, что столько лет она с семьей сидит в Амасье, что их жизнь течёт слишком размерено и скучно. Султанша понимала, что ей будет очень сложно вернуться в глушь, коей является санджак. Поэтому её разум создал план того, как Мустафе не придётся покидать столицу. Он останется в Стамбуле, тем самым сразу же оградив своих братьев от престола. Если в походе с повелителем что-то случится, то именно тот, кто ближе всего к столице, и станет полноправным правителем. Мустафе не придётся никуда ехать, он будет в столице и примет на себя ту власть, которая ему положена по праву, если с государем произойдёт что-нибудь необратимое. И это «что-нибудь» должна была устроить Дерья, заслав верных людей в лагерь государя. На этот поступок она решалась быстро, когда на одной чаше весов стояло благополучие её семьи, а на другой — глава государства, Дерья выбирала первое. Она не отличалась верностью по отношению к своему родственнику. Сулейман неоднократно ударял Дерью через своё отношение к её близким, поэтому сострадания и любви к дяде у неё не было. Поэтому она была готова на все, чтобы именно её муж наконец-то взял в руки то, что ему предрекали многие. Регентство в столице — это то удачное стечение обстоятельств, о котором можно было только мечтать. И, видимо, мечтами это так и останется, если судить по последним событиям.        Не очень радостно было и в столице, когда новость о назначении Селима разлетелась повсюду. Единицы поддерживали это назначение, поскольку многим было известно, что старший сын Хюррем не самый лучший управленец. Оставлять за ним страну очень рискованно, но говорить вслух об этом никто не решался, ибо это сомнение в воле повелителя. — Лучше бы мы уехали в Крым, — от окна отходят с тяжёлым вздохом. Новость неприятно уколола в области сердца, — Все вместе. Подальше от этого безумия. Темнеть начинало рано, поэтому вечер подкрадывался очень незаметно. А вместе с поздним часом все сильнее холодал ветер. — Не расстраивайся зря, мы ничего не можем изменить, — пытаясь удержать на руках Хошьяр, Мерджан бросил слова без всякого негатива. Хотя, он понимал, что жена явно расстроена, ибо такая весть заставила очень многих помрачнеть, однако у него была надежда, что отходчивость своё дело сделает. Ребёнок в руках крутился как волчок, не намереваясь останавливаться, Хошьяр отчаянно пытались накормить, но она то и дело, что всячески пыталась ухватиться за руки или пуговицы. Близнецы росли довольно быстро и их настигла та участь, которая именуется этапом прорезания зубов, что считается очень беспокойными этапом в жизни любого ребёнка. — Ты прав, мы ничего не можем изменить, но лучше от принятия этого не становится, — усмехнувшись, Джихан осторожно перехватила ложку, чтобы попытаться покормить ребёнка, как выражались старшие дети, взрослой едой. В четыре руки это было проще сделать, более того, совместное времяпровождение с детьми шло на пользу обоим родителям.        Все происходящее казалось каким-то безумием. Сколько раз Мустафа оступался, его старались скорее поднять и немедленно оправдать перед падишахом. Пожалуй, Мустафа был счастливцем, поскольку на его стороне всегда был Ибрагим-паша, имеющий вес в глазах государя. За старшего наследника была Хатидже-султан, Гюльфем-хатун, Валиде-султан выступала за то, что трон перейдёт к внуку, как полагается по традиции. Насух-эфенди и Хайреддин-паша всегда выступали на стороне Мустафы. Однако старший из сыновей Сулеймана умудрялся совершить ошибку и впасть в немилость. Когда сторонников становилось все меньше, Шехзаде отчитывали даже за самую мелочь, поскольку эту мелочь некому было прикрыть, как бывало ранее. — У Мустафы больше нет великих заступников, — Хюррем самодовольно улыбнулась, поправляя ворот платья, — Джихан не способна закрыть все его грехи своей юбкой. — Но есть Фатьма-султан, — Фахрие-калфа нахмурилась, подавая султанше брошь. — Она вздумала со мной воевать. Но это ненадолго, Фахрие. Её ждёт участь, что и её сестёр, — султанша хмыкнула, заканчивая свои сборы. Служанка настрой оценила, у неё не было ни капли сомнений в том, что Госпожа своё слово сдержит и исполнит задуманное. Тем временем сестра государя разрабатывала свой план по устранению врага. Однако у этого самого плана была трещина, которая тянулась с тех самых пор, как персидский Шехзаде увидел сестру османского государя. Симпатия, которую Фатьма-султан разжигала для Михримах, пошла огнём на неё саму, чего султанша никак не ожидала.       С каждым днём становилось все холоднее и холоднее, а по утрам можно было застать плотный туман, который окутывал всё вокруг. Вставать рано утром не было никакой необходимости, но на протяжении недели (если не больше) Джихан уверенно поднималась вместе с мужем, провожая его на работу и составляя компанию за завтраком. Это был уже какой-то ритуал, который быстро стал своим. Наблюдая с балкона, как в тумане исчезает супруг, она не услышала, что сзади подошла служанка. — Госпожа, — голос Ханны не заставил резко обернуться, однако гордое одиночество было нарушено, — Вам письмо. На сказанное султанша кивнула, плотнее закутываясь в шаль, которая согревала её. Тепло дома приятно ударило в лицо, когда перешагнули порог. Письмо тут же принесли, но оно было не просто в футляре. Небольшое послание покоилось в шкатулке из дерева, в которой нужно было развинтить одну из стенок. На вид: просто шкатулка с украшением. А на деле послание из Амасьи. Посвящать в это дело кого-то было гиблой затеей, поэтому на протяжении длительного времени тайная переписка велась с главным сторонником Мустафы очень скрытно, даже от самого наследника.        Ташлыджалы был хорошо образован и выходил из богатой семьи. Будущий поэт родился в Ташлыдже, Герцеговинском санджаке и был вторым мальчиком в семье. Его семья была не только богата, но и влиятельна, поэтому Яхья получил прекрасное образования и вполне себе являлся завидным женихом. Более того, он состоял в родстве с другим османским поэтом — Дукагинзаде Ахмед-беем. Ташлыджалы был албанцем и принадлежал к знатному албанскому роду Дукагин**. Проще говоря, это была хорошая партия для дочери какого-нибудь визиря или знатного чиновника. Даже для Михримах, если бы Хюррем желала дочери счастливого брака. Но личное счастье прошло мимо Госпожи Луны и Солнца, а Яхья-бей всецело посвятил себя служению Шехзаде. Во благо Мустафы он делал все что было в его силах, но иной раз старания не окупались. Зная несколько языков, Ташлыджалы с легкостью вёл переписку с сестрой наследника, оперируя ивритом. Это было нелегко, но это было наиболее безопасно. Гонимые отовсюду евреи, которые жили более-менее безопасно и стабильно в Балате, зная, кто стоит за их благополучием, всегда были рады Госпоже, которая много чего сделала для процветания этого района и безопасности его жителей. Ни один иудей в Стамбуле не вызвался бы подставить султаншу, чья мать читала Тору. Поэтому переписка на иврите была самым лучшим решением, на которое был способен Яхья-бей. Он высылал Госпоже разного рода украшения, якобы от ювелиров разных направленностей, вкладывая небольшое послания, когда нужно были о чем-то оповестить жительницу столицы. И ему отвечали той же взаимностью, отправляя что-то в ответ, вкладывая небольшой кусочек пергамента в шкатулку.        На сей раз дела обстояли очень плохо и как-то помочь брату уже было немыслимо. Все круто изменилось с казнью Али-аги, корпус янычар нельзя было поддерживать как раньше. Новый глава янычар был ставленником Рустема и это грозило большой бедой. Невозможна была поддержка флота, ибо теперь адмиралом был Мехмед-паша, который не внушал доверия. Все было против Мустафы, а теперь еще и письмо из Кютахьи, которое уничтожило Мустафу в глазах падишаха. Поджав губы, Джихан невольно прикрыла глаза, понимая, что отец серьезно рассержен. Тут не нужно много ума, чтобы очернить старшего Шехзаде, который и без того оступался шаг за шагом, раз за разом. Сообразить ответ сразу было невозможно, поэтому послание прячут под ковёр, зная, что туда точно никто не полезет. Обдумывая все, что довелось слышать и знать, Джихан никак не могла сопоставить некоторые моменты, которые казались ей не совсем понятными. Она могла понять почему скрывают ребенка, но она никак не могла понять тот поступок, когда Мустафа прибыл с Михринисой-хатун в столицу. Ташлыджалы назвал небылицей, что малый Шехзаде Мехмет от дочери моряка, однако в этом была своя логика, которая портила всю прошлую картину и заставляла сомневаться в настоящем. «Дерья очень долго не могла забеременеть, она расправлялась со всеми девушками, которые вставали на её пути, однако, » — разум невольно запнулся и цепочка мыслей временно прервалась, заставляя Госпожу думать о том, что могло произойти такого, что Дерья приняла бы чужого ребёнка. Она не Бейхан-султан, готовая воспитывать всех детей на свете, поэтому было странно то, что сестра так легко приняла ребёнка, а тем более мальчика. Но тут на ум приходил другой аргумент, который был более, чем логичен. Дерья уже давно не девочка, а Мустафе нужен наследник. Султанша могла закрыть глаза на то, что ребенок будет от другой женщины, потому что появление сына укрепило бы позиции Мустафы. Безумно, с какой-то стороны, но зная дочь Ферхата-паши, Джихан не сомневалась в таком повороте событий. Это были похоже на правду, причём весьма безумную. Но всё рушило письмо Ташлыджалы, где тот клялся и божился в том, что Шехзаде не причастен ни к каким тайным связям с Михринисой, а Мехмет — это ребенок, выношенный Дерьей. — Чушь какая-то, — от себя попытались отогнать мысли, которые кружились вокруг последних событий. Погружаться в это никак не хотелось, более того стоило больше времени уделять времяпровождению детей, которых стало больше.        Новость о том, что Шехзаде Мустафа больше не смеет появляться в столице, очень быстро разлетелась во все стороны империи. Новое назначение тяжелым камнем прилетело в сад Баязида, который никак не ожидал такого резкого изменения курса в делах государства. — Вполне возможно, что назначение Шехзаде Селима принесёт и Вам выгоду, — наставник Шехзаде бросил многозначительный взгляд на Баязида, который стоял мрачнее тучи. — О какой выгоде ты говоришь?! — Шехзаде весьма быстро воспрял духом от такого заявления. Его щеки тут же порозовели, а сам он был настроен, если не на конфликт, то на что-то подобное, — Похоже, что-то случилось… Ведь регентом должен был стать Мустафа. Подле юноши стояла Хуриджихан-султан. От упоминания старшего брата она заметно занервничала и потупила взгляд в пол. Ей было известно почему так произошло, но девушка молчала, зная, что правды на оценят. Да и кому сейчас сдалась эта правда? — Очевидно, была какая-то причина, — Лала бросил взгляд на девушку, которая испуганно глядела в ответ. При свете свечей, коих было не так много, глаза наставника блестели и в них можно было прочесть немое осуждение. Либо султанше так казалось, ведь она прекрасно знала, кто именно стоит за катастрофой, которая упала на голову Мустафе. Госпожа торопливо отвела глаза, ощущая себя очень погано, а Лала вскоре исчез, откланиваясь Шехзаде и его новоиспечённой супруге.        Плата за счастливое настоящее и будущее с Баязидом была велика. Хуриджихан не мыслила, что будет настолько сложно. Она взвалила на себя такую ношу, какую едва ли могла сама поднять. Девушка очень чутко реагировала на все вздохи своего мужа, который отличался вспыльчивостью и яростью характера. Становилось непросто, когда Баязид выходил из себя или в очередной раз его взгляды расходились с кем-то очень значимым. — Лучше умереть, чем увидеть Селима на троне, хоть и в роли регента, — Баязид отозвался в своей обычной манере, не скрывая неприязни к старшему брату. — Не говори так, Баязид, — девушка тут же отошла от своих тяжелых дум, стараясь утешить возлюбленного, который теперь был напряжен и хмур, — Да и какая разница? Они ведь оба соперники. Услышав такое, Баязид усмехнулся, качая головой. Иногда Хуриджихан казалась ему слишком наивной, что сочеталось с её образом милой и очаровательной Госпожи. Она была так свято уверена в том, что все, кто претендует на трон — это его соперники, у нее не было грани между теми, кто действительно был другом и мог протянуть руку помощи и теми, кто такие, как Селим, жаждущие подстав и власти. — Знаешь, есть очень большая разница между ними. Селим сидит в засаде и ждёт, когда сможет нанести мне удар, — о рыжеволосом Шехзаде говорили с нескрываемым призрением, которое порождало внутри Баязида самые скверные чувства, — Мустафа другой. Он всегда защищал меня и я ему доверяю. Он никогда не предаст и не оставит в беде. Слова о старшем наследнике ножом прошлись по сердцу Хуриджихан. Она понимала каких дел натворила, но виду не подавала. В отличие от своих родителей, она не бросалась на защиту Мустафы и даже не пыталась как-то помочь Шехзаде. Она очень много слышала о детях падишаха, которые были частыми гостям в родительском доме. Иной раз казалось, что Мустафу и Джихан любят куда больше, чем своих собственных детей. Более того, Хатидже-султан не позаботилось о какой-то прощальной записки для своих детей, а племяннице принесли аж целое письмо с кольцом её покойной матери. Было ли обидно? Конечно, да еще как. Мать не подумала о своих детях, а дочери падишаха признавалась в тёплых чувствах в письме. Но Хуриджихан-султан не таила какой-то обиды, хоть осадок у нее и остался. От Джихан действительно исходило что-то такое, что было в ауре родной матери. Она действительно была тем, кого вырастила Хатидже, заложив какие-то свои особенные черты, которые не трудно было разглядеть в этой особе.        Отсутствие Хатидже-султан до сих пор сказывалось на государе. Сестра была для него всем, он обожал её и вспоминал, когда на душе становилось тоскливо. Сборы в поход от таких дум отвлекали, а вскоре от Пири-реиса пришла добрая весть в виде новой карты, которую он изготовил. Эпоху правления Сулеймана Великолепного, а именно так прозвали османского правителя в Европе, сами турки стали называть «золотым веком». Султан проводил удачную завоевательную политику, лично участвовал в военных кампаниях, причем десять из них провел в Европе. Там главным противником Сулеймана был император Карл Пятый Габсбург. Их соперничество разворачивалось на землях Венгрии, Австрии и в Средиземноморье. Сначала огромная турецкая эскадра осадила остров Родос, который принадлежал рыцарям-крестоносцам ордена иоаннитов. Они держа­ли под контролем восточное Средизем­номорье и мешали контактам Стамбула с османскими владениями в Аравии и Егип­те. В ходе затяжной осады защитники острова героически оборонялись. Но осма­ны все же вынудили крепость капитули­ровать. Сулейман, уважая храбрость ры­царей, отпустил их из плена. Иоанниты перебрались на Мальту, где их орден полу­чил новое название — Мальтийский. Спу­стя некоторое время Сулейман попытался захватить Мальту, но безуспешно. Далее османское войско перешло Дунай и в битве у Мохача наголову раз­било венгров. В тысяча пятьсот двадцать девятом году армия Сулеймана взяла в осаду столицу Габсбургов — Вену. Город выстоял, но с этого момента граница между Священной Римской и Османской империями проходила всего в нескольких десятках километров от него. Отряды турецкой конницы постоянно налетали на мирные поселения, сея на своем пути смерть и разруху. Могущество Османской империи дер­жалось на огромной армии. За верную службу воины получали от султана на­следственные земельные владения и опре­деленную часть военной добычи. Привилегированной частью и ударной силой турецкого войска были янычары — уро­женцы покоренных османами областей (преимущественно балканских). По дав­нему обычаю их еще мальчиками отби­рали у родителей и воспитывали в фана­тичной преданности исламу. Повзрослев, они превращались в суровых и беспощадных воинов, которые уже не помнили своего происхождения и воевали против собственной родины, даже не подозревая об этом. Покоренные народы имели право заниматься ремесленничеством, торговлей и сельским хозяйством. Турки же занимали высокие должности в войске или работали чиновниками, дипломатами, священниками. После успешных завоеваний и присоединений огромных территорий Османская империя превратилась в многонациональное государство. Подданные султана, проживавшие в Европе, Азии и Африке, относи­лись к разным народам и религиям. Так, под турецкое владычество до конца попали почти все южнославянские земли: Сербия, Черного­рия, Босния и Герцеговина, часть Хорватии. Сулейману удалось покорить венгров. Только силой оружия османам удавалось держать в повиновении покорен­ные народы, возмущенные произволом властей и чуждыми мусульманскими традициями. На Балканском полуост­рове турецкая власть стремилась к все большему распространению ислама, нередко — и принудительно, ведь хри­стиане лишались фактически всех прав. Именно среди местных народов хранился «налог кровью» — отбор хри­стианских мальчиков, которых прев­ращали в янычаров. Христианская церковь потеряла все свои земельные владения, немусульман принудительно переселяли на отдаленные зем­ли или даже продавали в рабство. Славянские города заселялись турка­ми. Подобная политика вызывала частые антитурецкие восстания, но сопротивляться столь сильной армии никто не мог. Османская империя была в самом расцвете своих сил и это признавал весь мир.        Собственное величие было трудно скрыть, сам Сулейман гордился тем, что увеличил площадь своей страны, сделал её богаче и сильнее. Это льстило и приятно грело душу. — Я нарисовал новую карту османских владений, начав с тех земель, которые были упомянуты в высочайших капитуляциях, которые Вы пожаловали правителю Австрии, — картограф осторожно передал карту слугам, которые поспешили разложить её перед падишахом. В этой карте было идеально все: и рисунок, и чернила, и сам пергамент. Он был из очень прочного, водоотталкивающего и эластичного материала. Карты, сделанные из больших шкур, можно было свернуть в рулоны. А чернила, которые делали из минерального и растительного сырья, легли поверх пергамента ровно и без подтеков. В пергамент прочно впитывались чернила на металлической основе, то есть содержащие железо или медь. Чернила можно было легко получить из угля, однако лучшими характеристиками обладали чернила, изобретенные в Позднее Средневековье. Их получали из размолотых галлов дуба, так называемых чернильных орешков, которые представляют собой патологические образования на дубовых листьях, вызванные членистоногими. И именно этими чернилами была прописана новая карта империи.        На карту оценивающе глядели все паши, присутствующие на заседании. Все-таки новая карта страны — это очень важный момент, который вызывал чувство гордости и значимости. — Молодец, Пири-реис, видно, что ты потрудился, — похвала от падишаха звучала вполне искренне, он действительно был рад тому, что видел. Карта была более, чем просто хорошая. Она была стоящая, настоящая, видная. Эпитетов могло быть много, но все они меркли, стоило узреть сияющие глаза главы государства. — Я хотел запечатлеть те земли, которые Вы, благословенный повелитель, завоевали по праву меча так, чтобы весь мир узнал и увидел и … Ещё, чтобы на протяжении долгих веков Вас вспоминали с почтением и благоговением, — Мухиддин Пири-бей был уже не молод и говорил с некоторыми паузами, которые не всегда были уместны. Однако возрастные отклонения не мешали ему оставаться на службе. Он славился не только как мореплаватель и адмирал, по большей мере Мухиддин был картографом. Это было дело всей его жизни, ибо в картографию он вкладывал всю душу. Его первая карта была составлена в одна тысяча пятьсот тринадцатом году и тут же стала любимицей всех османских адмиралов. Карты Пири-реиса славились своей точностью, моряки доверяли ему и не брали иных карт в открытое море. С возрастом и опытом адмирал дошел до того, что создал то, что принесло ему славу не только в Османской империи, но и за её пределами. В тысяча пятьсот двадцать первом году Пири-реис составил «Книгу морей»*** — атлас, содержащий сто тридцать описаний и навигационных схем побережий и портов Средиземного моря. Особое внимание в ней было уделено навигационным знакам, опасным отмелям и рифам, безопасным гаваням для стоянок в штормовую погоду, источникам пресной воды. Через пять лет Пири-реис опубликовал второй расширенный вариант своего атласа, содержащий двести десять описаний и карт. Его труды чтились и уважались, в том числе, сам падишах высоко ценил бея и всячески поощрял его труды. — Конечно, слово мимолетно, — государь довольно кивнул, призывая убрать карту, — Но будучи записанным, оно сохраняется. Поэты слагают стихи, сочинители пишут о нас песни, художники рисуют в своих миниатюрах. А ученые и летописцы описывают наши победы в книгах, чтобы наши внуки, а впоследствии и их внуки, могли узнать о наших подвигах и считать нас примером для себя. Согласиться с этой витиеватой речью было невозможно, паши согласно кивали, потому что каждый из них не стоял бы на совете, не будь отмеченным в бою за какие-то заслуги. — Пусть увидят какое мы им оставили наследство и пусть это наследство берегут. И если им хватит сил, то пусть идут дальше, умножая победы, — Сулейман буквально видел то, как его славные внуки смогут продолжить его дело. Как сыновья Баязида и Джихан-султан смогут сплотиться и завоевать еще земель для империи. Наверняка к тому времени родятся сыновья и у Селима, возможно, Михримах, и будет большое счастье, если отцом наследника станет и Джихангир. — Этот мир еще не видел такого падишаха, как Вы, — Соколлу неожиданно подал голос. Он не славился красноречием, поэтому было удивительно его услышать, — Вы великий падишах. Да благословит Вас аллах, повелитель. Все дружно поддержали Мехмеда-пашу синхронным «Аминь», чем вызвали довольную, хоть и слабую улыбку на лице Сулеймана.       Ни у кого не было сомнений, что поход на Персию будет удачным. Государь очень вальяжно бросался словами о том, что шах Тахмасп покорится османам. Не было в этом сомнений и у Рустема, который приложил все силы к тому, чтобы изменить курс похода и пойти на Персию. Его первый поход в таком значимом звании мог сорваться для него из-за семейных неурядиц. Новый дом встретил его тишиной и темнотой, потому что явился он туда поздно вечером. Слуги, конечно, разобрали вещи и постарались вдохнуть жизнь во дворец, стряхивая пыль с ковров и покрывал, но что-то было не так. Что-то заставляло его хмуриться и ощущать себя здесь чужим. Впрочем, таковым он и был в этой великородной семье: чужой и нужный лишь в самые патовые моменты. Кому он нужен? Разве что дочери, которой нет сейчас в этих стенах, но так лучше для нее самой, крошке Хюмашах будет намного лучше рядом с матерью. Устало потерев глаза, хорват поплелся в то место, которое правильнее называть спальней, но язык не поворачивался. Для него это была просто комната без истории и тепла, покрывала и свечи которой совсем чужие. Как бы то ни было, а тот дворец, который был дарован Рустему и его жене после свадьбы, был куда милее и привычнее. Он привык к дому, хоть и был там иной раз словно гость. Но те стены и полы были привычнее и уже любимы его глазу, нежели все то, что имелось здесь.        Одиночество неприятно разъедало душу Михримах-султан, которая совсем не ожидала, что с приходом темноты муж не явится домой. Это как-то нарушило её привычную картину мира, которая и без того шла по швам. Её жизнь медленно, но очень верно меняла курс, заставляя Михримах страдать, потому что изменения такого плана не даются легко. Если бы всё происходило более постепенно, то у неё нашлись бы силы перестроиться куда более резво. А так — она старалась держаться, но выходило это вяло. Расположившись на диване, она изредка косилась на окна, дабы услышать топот копыт и открывающиеся ворота. Однако этим вечером была тишь да гладь. Вошедшая служанка отвлекла от тяжёлых мыслей, привлекая внимание. — Где Рустем-паша? — она произнесла это так лениво и даже как-то вальяжно, не поднимая глаз на служанку, которая очень давно служила в этом дворце. Напоминающая Рустему младшую сестру, Оливия, которой он лично дал новое имя и жизнь в своем доме, была благодарна по гроб души. Она была единственной, кому он действительно мог доверять. — Он перевёз свои вещи во дворец Енибахче, — глаза Гюльбахар-хатун заметно заблестели и она внимательно смотрела на Госпожу, стараясь уловить всю скрытую суть этого вопроса. Немного помедлив, калфа подала голос, слегка подаваясь вперёд: — Госпожа, я не должна говорить это, однако Рустем-паша очень опечален. Я никогда его таким не видела.        Новость не была какой-то неожиданной. Михримах выслушала девушку, не стремясь перебить или как-то вспылить. Калфа служила верно и все выполняла качественно, пожалуй, Гюльбахар была единственной из всех слуг, на кого Михримах могла бы положиться. Поэтому её слово было учтено, но что-то менять было уже поздно. — Он будет счастливее без меня, — Госпожа Луны и Солнца так и не подняла своих глаз на служанку, сама не понимая, что грызло её изнутри, — Нужно было давно так поступить. Я уверена так будет гораздо лучше для всех. Спорить со словами султанши Гюльбахар не посмела бы, но во всем озвученном что-то было. Живя в одном доме с этими людьми, Гюльбахар знала о том, что Великий визирь очень любит свою жену, а она холодеет к нему с каждым днем. Рустем мучился от своей любви, она отравляла его, превращаясь в ревность, ну, и угнетала Михримах, которая, как птица в клетке со змей. Они изначально были несовместимы и это видели все, понимали все, но луноликая дочь Сулеймана взвалила на себя ношу играть в счастливую жизнь с тем, кто не тронул её сердца. Со временем тянуть это все стало сложнее и Михримах решила скинуть то, что её отягощало столь долгие годы. Но сбросить такую ногу и ожидать здоровой спины совсем глупо, поскольку она покалечена.       Для Хюррем решение дочери было отвратительным. Она не могла допустить такого краха. Рустем был ей верен как пес, особенно в молодости, когда Госпожа была более импульсивной. С годами они оба стали мудрее, сильнее и опаснее. Влияние Рустема стало шире, а сама Хюррем теперь заправляла не только гаремом, но и хлопотала во дворцах сыновей, пусть и на расстоянии, но она знала обо всем, что происходит. — Она вершит делами так, будто бы… так и должно быть, — с некоторой грустью подметила Гюльфем, вглядываясь в серое небо за окном. — Скоро этому придёт конец. Ничего вечного не бывает, — Фатьма-султан усмехнулась, поправляя воротник платья. В последнее время она приноровилась к зеленому и активно надевала платья именно зелёного цвета, парируя между разными оттенками. — Хюррем совсем не такая. Не создали ещё такие рамки, которые бы её сдерживали. Нет такого человека, кто мог бы её остановить, — бывшая наложница Сулеймана слабо усмехнулась, качая головой. Она знала Хюррем лучше остальных, поскольку очень долгое время находилась во дворце как наблюдатель, видя и слыша все то, что недоступно другим. Гюльфем лучше остальных понимала опасность Хасеки, которая со своим возвращением стала невероятно опасной. Даже со своими падениями эта Госпожа оставалась одной из самых сильных женщин империи, стоя прямо за спиной падишаха.        Большинство чиновников смотрело очень скептично на то, как государь приблизил свою жену к делам государственным. Это было немыслимо при Селиме Первом, который своих женщин держал на расстоянии километра, если не более. Все правители, которые были до, и помыслить не могли, что женщина может так искусно завладеть тем, что ей не принадлежит. Политика — это дело мужского ума, точно не женского. Появление женской фигуры в вопросах государства вызывало множество недовольств и предвзятых мнений. Причиной этих предубеждений была негативная мысль, что женщина не может стоять во главе исламского государства. — Женщина создана для семьи, её дело — это хранить домашний очаг, воспитывать детей и, если уж очень хочется, то заниматься благотворительностью, но точно не лезть в дела государства, — один из чиновников оглядел своё окружение, которое принялось кивать на данное изречение. — Все наши неудачи из-за того, что женщины слишком близко подобрались к тому, что им не дано, — на слова тут же отозвался ещё один паша. Завязалась дискуссия, из-за которой можно было лишиться головы. Не обратить внимание на данное сборище было просто невозможно, но и подойти к толпе, которая обсуждает такую скользкую и опасную тему, не стоило. С привычной маской безразличия Мерджан поспешил скрыться, дабы его не заметили. Возможно, к нему не решились бы подойти, но меньше всего хотелось оказаться впутанным в этот странный диалог. Более того, государь отправился в корпус янычар и неизвестно по каким закоулкам он поедет. Привлекать внимание и пятнать репутацию — это не то, чего он желал, поэтому быстрым шагом он направился прочь, желая скорее очутиться дома. Будучи сторонником правил и традиций, которые ему заложили ещё очень и очень давно, он поддерживал все сказанное. Безусловно женщина не должна лезть во все эти политические игры, но лишь потому, что там ей грозит опасность. Он рассуждал именно так, опираясь на образ жены, которая норовила впутать их во что-нибудь грязно-политическое, что круто ударит по семье. За семью он боялся больше, чем за что-либо и всячески старался отвести от их ячейки общества хоть какие-то подозрения или беды. Но это не всегда получалось, поскольку Джихан умудрялась привлечь внимания и встряхнуть дом своими поступками.        Прохладный воздух заставил немного поёжиться, поэтому стоять на месте было идеей не самой лучшей. По сути, в городе нужно было уладить пару мелких дел, а после можно было смело возвращаться домой. Джихан не разрешалось покидать дом, поскольку холодный воздух мог очень сильно повлиять на её состояние. Безусловно она была не рада просиживанию в четверых стенах, но её всячески старались развеселить какими-нибудь вещами и недолгими прогулками в саду. Было глупо возвращаться домой с пустыми руками, поэтому чаще всего какая-то мелочь везлась не только для жены, но и для детей. — Госпожа целый день с головной болью, — Ханна всегда встречала и отчитывалась за состояние каждого. Ей были благодарны за то, что она никогда не утаивала о недугах жены, которая иногда могла умолчать о своем состоянии, — В бане стало совсем дурно, пошла кровь из носа. Ничего не ест, с кровати не встаёт. Даже детей к ней не пускают. Всё это очень не нравилось, мысленно Мерджан вернулся к мысли о том, что нужно было отправить супругу в Крым, сколько бы она не рыдала и не сопротивлялась. Ей было бы лучше там, где сейчас тепло и греет солнце. — Скажешь детям, что я спущусь к ним чуть позже, — хотелось лично вручить всякие мелочи и посмотреть, как им радуются, но планы резко изменились. Лестничный пролет преодолевается в два счета, а дверь открывается очень тихо, на тот случай, если все-таки удалось заснуть. Но ничего подобного, супруга однозначно не спала, а кот, который давно вырос и чаще всего ошивался в саду, явно пытался помочь матери своих хозяев.       На смену приступам пришли частые головные боли. Лекари тут же дали название этой странной боли, которая возникала весьма часто — гемикрания****. Греки дали такое название, расшифровывая как «болезнь половины головы». И при этом недуге абсолютно точно болела половина головы. Симптомы были разные, но все они неизменно сводили к постели и полному отсутствию жизнедеятельности. — Я даже вышить сегодня ничего не смогла, настолько сильно болит голова, — с некоторым сожалением отозвалась султанша, чем вызвала лёгкий смешок у собственного мужа. — Вышивание? — Мерджан даже переспросил, не веря ушам. На его вопрос кивнули, совсем не понимая такой реакции, — И давно ты вышиванием увлеклась? Это было невероятно смешно. Он просто не мог представить этой картины, поскольку жена всегда была далека от таких стереотипных вещей, которые обычно приписывают женщинам. — Достаточно, — ответ вышел со слабой улыбкой, что не могло не радовать. Ему меньше всего хотелось задеть какой-нибудь неосторожной фразой. Однако никакой обиды не было ни в интонации, ни в эмоциях, — Это помогает отвлечься. — Не сомневаюсь, — сдерживая смех, Мерджан осторожно потянулся к вышивке, которая лежала так, что её было трудно заметить, очевиднее всего, это сделано для того, чтобы дети не полезли и не укололись. Поэтому свои труды Джихан крайне осторожно размещала между кроватью и тумбой. Мерджана увиденное как-то по-доброму забавило, как будто весь её энтузиазм ушел в это дело и она надолго за него зацепилась.        Мысль о разводе не давала покоя Михримах и её голова тоже раскалывалась на две части. Словно красная нить, раздумье не позволяло султанше спокойно жить. Утро для Госпожи Луны и Солнца было нервным и не самым приятным. Она очень долго не знала какое платье выбрать, а потом ей совсем не давалась прическа, служанка будто специально путала волосы и закручивала их неверно. Оттягивать поездку в Топкапы можно было сколько угодно, но объявить о своём намерении развестись хотелось как можно скорее. Сборы заняли слишком много времени, поэтому дворец встретил Госпожу лишь к обеду. Серость неба и прохлада воздуха заставили Михримах поёжиться. Оглядев дворец, она нахмурилась, понимая, что её ждёт не самый приятный диалог. — Я хотела подышать воздухом, — приветствие двух монарших особ было самым обыденным. Хюррем сделала вид, что ничего не было, а Михримах косилась на родительницу, прекрасно зная, что не сможет сегодня спокойно заснуть, если не выскажет матери о своем решении, — Пойдем со мной. — Мама, я все обдумала и приняла решение, — слова давались с трудом, однако звучало очень убедительно и сдержанно. Михримах держалась достойно, хоть и очень нервничала. Взгляд Хюррем несколько изменился, а улыбка спала. Она кивнула служанкам, чтобы те покинули покои, понимая, что сейчас будет не самый лёгкий разговор. Девушки послушно покинули помещение, плотно закрывая за собой двери. Взяв дочь за локоть и отведя её немного в сторону, Хасеки набралась терпения и такта, зная, что сейчас будет. — Если ты не послушаешь меня и не подождёшь до конца похода, то, поверь мне, ты будешь об этом очень жалеть, — слова Хасеки были очень убедительны. Она говорила спокойно и без всяких попыток взвалить на дочь ношу благополучия её братьев. — Я уже приняла решение, мама. Я разведусь с Рустемом — это неизбежно, — Госпожа двух небесных тел стояла на своем очень уперто, всем видом показывая, что её поступок не избежен. — Михримах… — Но я дождусь, — султанша перебила родительницу, оглядывая её с головы до ног, — Окончание похода. Вы же об этом просите. И я обещаю, что повелитель пока об этом ничего не узнает. Лицо рыжеволосой Госпожи заметно приобрело лёгкий румянец, а губы расплылись в слабой улыбке. Такое положение дел очень нравилось хюррем. — Я рада, что ты меня послушалась. Теперь я вижу, что ты все ещё моя дочь, — султанша осторожно положила ладонь на плечо Михримах, как бы ободряя и себя, и её этим жестом. Михримах одобрительно покивала, после чего поспешила добавить: — Но у меня есть одно условие. Хюррем-султан этого никак не ожидала. Ей ещё никто и никогда не ставил условий, поэтому подобное было немыслимо. — Так моя дочка со мной торгуется? — Госпожа бросила на дочь крайне недовольный взгляд, который говорил сам за себя. Ей не нравилось столь дерзкое поведение своей единственной дочери. Михримах никак не стала реагировать ни на вопрос, ни на взгляд. — Если судьба мне улыбнется и я отдам кому-то свое сердце, то Вы поможете мне выйти за него. Кто бы ни был этот человек. — Ты недооцениваешь время, Михримах, — султанша внимательно глядела на дочь, стараясь дать ей очень важное наставление, — Оно все меняет. Особенно мысли. Возможно, ты передумаешь разводиться. В одно мгновение серые глаза Госпожи двух небесных светил потухли. Она разочаровано опустила голову, ощущая, как внутри все сжимается. — Я о другом говорила. Реакция дочери была очень красноречива. Понимая, что на эмоциях Михримах может круто изменить ход событий, Хюррем смягчилась, вновь осторожно касаясь плеча дочери. — Ладно, даю слово, — женщина кивнула, заглядывая в глаза Михримах, — За кого захочешь. Госпожа Луны и Солнца тут же воодушевилась, просияв улыбкой. Хюррем понимала, что этим действием подписала себе этакий приговор, но она искренне надеялась, что события пойдут так, что Михримах не захочет развода, одумается или же разочаруется в своих планах.        Корпус янычар встретил падишаха во всей своей боевой готовности. Довольно давно государь не покидал пределы дворца, поэтому появление в столице было для него самого счастьем. Стамбул процветал, по крайней мере, в тех районах где он проезжал. И это радовало глаз. Он сделал очень много для того, чтобы жители империи жили достойно. Янычары были рады тому, что в их обитель заглянул сам глава государства, поскольку уж очень давно они не видели Сулеймана в роли воина, а тут скорый поход, который должен был напомнить миру о могуществе османов. Многие охотно верили, что старший сын государя тоже примет участие в предстоящем походе. Однако этому не суждено было случиться. В Амасье мало кто верил, что Шехзаде окажется рядом с повелителем на поле боя. Конечно, это огорчало, но при этом жители санджака старались всячески поддержать своего Шехзаде, который был вынужден жить в изгнании. — Я выяснил, тот кто донес вести не отсюда, — Атмаджа был уверен в своих словах. Он бы никогда не донес недостоверной информации до Мустафы, какой бы неприятной та ни была. — Откуда такая уверенность? — выслушивая своего соратника, старший из сыновей султана старался быть максимально объективным к информации. Руководствоваться разумом, а не эмоциями было не всегда просто. — Эти вести пришли из столицы, — Тугрул-бей кивнул для убедительности, — Повелитель все узнал из какого-то письма. К сожалению, письмо отправили из Кютахью. — Ты понимаешь что говоришь, Атмаджа? — Мустафа словам не поверил, а реакция Шехзаде заставила лишь переглянуться его соратников, — Ты хочешь обвинить Баязида? Ташлыджалы? Бросая взгляд на того, кто служил ему с самого начала, Мустафа надеялся услышать, что Атмаджа ошибся. Ему совсем не хотелось верить в то, что брат мог предать его. — К сожалению это так, Шехзаде, — вопреки всем ожиданиям Яхья-бей лишь склонил голову, подтверждая слова того, с кем ещё вчера не очень ладил, — Это данные разведки. Похоже, Шехзаде Баязид пал жертвой своих властных амбиций. Мир под ногами Мустафы рухнул. Он опустил глаза, понимая, что ещё никогда в жизни не был так жестокой ранен в спину. «Он сын Хюррем, » — в голове пронеслась фраза матери, которую она не уставала повторять, когда предупреждала своего Мустафу об опасности тесного общения с братьями.        Тень, павшая на семью старшего Шехзаде, особенно сильно коробила его супругу. Провалившийся план, который она разрабатывала и не смогла осуществить — её огорчал, но куда сильнее заботило то, как её очернили, сделав не родной матерью для Мехмета. — Я так ждала этого ребёнка, я никому его не доверяла, а меня так низко очернили! — её голос предательски сорвался и она была готова вот-вот заплакать, но тут же взяла себя в руки. — Госпожа, не тратьте свои нервы понапрасну, — Фидан-калфа осторожно налила отвар из мяты, надеясь, что хотя бы он поможет и избавит султаншу от дурных мыслей, — Всей Амасье известно о том, что Шехзаде любит только Вас. Никто здесь не сомневается в том, что Шехзаде — это Ваш сын. — Да какая разница?! — вспылив, султанша опрокинула со стола свое зеркало, которое нужно было убрать не место ещё утром, но она совсем забыла. Предмет упал и разбился, чем тут же привлёк внимание. Шумно выдохнув, Дерья уперла руки в боки, бросая недовольный взгляд на приближенную Махидевран-султан. — Амасье — это санджак, из которого мы уедем. Какая разница, что тут говорят, когда в столице все думают и будут думать, что Мехмет рождён от другой женщины? — её заботило будущее, а особенно сейчас, когда жизнь этой семьи окутывалась слишком плотным туманом, — Жители санджака не переедут с нами в Стамбул и не будут убеждать там всех, что Шехзаде Мехмет мой сын. Тяжело вздохнув, султанша отошла к окну, продолжая размышлять о своем. Осколки от зеркала тут же убрали служанки, а отвар начинал стыть. Ситуация была поганая и калфа понимала, что для матери Шехзаде, коей является Дерья, очень тяжело воспринимать такие новости. Ей ведь и правда будет тяжело, если Мустафа займёт трон.        О том, что когда-то в Топкапы будет новый хозяин — трудно представить. Регентство Селима казалось тёмной тучей на фоне раннего рассвета. Хмурость погоды передавалась всем, кто поддерживал Мустафу. Фатьму-султан не спасало даже красное платье, которое она надела. Женское лицо очень явно выражало недовольство, которое султанша не скрывала. Служанки подавали обед, стараясь быть тихими и не привлекать внимания. Все-таки даже у Госпожи смеха и радости бывали плохие дни, когда её настроение не столь мило. — Когда Мустафа был назначен регентом султаната, я обрадовался, — компанию за обедом Фатьме составил Джихангир, который был более депрессивен, чем все остальные, — Уже давно я не видел его таким счастливым. И тетя, и племянник одновременно тяжело выдохнули, потупляя взгляд. — Представляю, как он сейчас расстроен. Тишина на мгновение окутала помещение, опуская каждого на самое дно своих тусклых мыслей. — Нам показалось, что мы выиграли, — султанша гордилась тем, что была одной из немногих, на кого мог положиться Шехзаде Мустафа. В Топкапы она оставалась единственной, кто был открытым и безоговорочным его сторонником, — Но все изменилось. Скажи мне, ты знал о том, что скрывал Мустафа? Джихангир отрицательно покачал головой. Он и вообразить себе не мог всего того, что изложили в письме. — А Баязид, похоже, знал. — Но Баязид не мог предать. В голове это не укладывалось. Баязид был тем, кто видел правление Мустафы в будущем, считая брата прекрасным правителем. Достойным как минимум. — Ты уверен в этом, Джихангир? — Фатьма сомневалась во втором племяннике, у нее были причины и она не постеснялась их озвучить, расправляя плечи: — Хуриджихан он потерял. Вот и решил так заглушить свою боль.        На родственницу смотрели с сомнением. Конечно, такой вариант исключать не стоило, поскольку Джихангир, пожалуй, лучше остальных знал о вспыльчивости брата. Баязид мог так поступить, но только в отношении Селима, которого он не мог терпеть. — В такой ситуации не надо поддаваться панике, — слова племянника никак не спасали ситуацию, Фатьма молчала, потому что любые слова были излишни. Что ещё можно озвучить, когда эти слова уже ничего не изменят? — Рустем уйдет и все наши проблемы закончатся, — чтобы хоть как-то разбавить их кислое настроение, Джихангир решил озвучить ту новость, которая явно поднимет настрой. Глаза родственницы заметно просияли и она переменилась в лице, подвигаясь чуть ближе. — О чем это ты? — удивление султанша поспешила скрыть, но оно так и искрило в её карих глаза, повествуя о том, что Фатьму заинтересовали и она не намерена упускать свежие сплетни. — Михримах намерена развестись с Рустемом. Но мама попросила её повременить и… она согласилась, — он легко и просто выдал информацию, как тут же опомнился, что сестра просила никому не говорить об этом, — Михримах согласилась подождать конца похода и потом развестись. Повелитель об этом не должен знать. С какой-то стороны, ему было жаль, что столь бездумно важный секрет попал в руки Фатьмы-султан. С другой же — Джихангир видел то, что условия, на которые пошла сестра, её не радовали, и, возможно, если повелитель узнает, её мучения сойдут на нет ещё до того, как поход начнётся. Рустем уйдёт и вместе с ним все проблемы, которые он так активно создавал.        О том, что будет после развода, Рустем, конечно же, думал. В последнее время эти мысли были чаще, чем обычно. Он осознавал, что его репутация падет, а в глазах подчинённых он более не будет уважаем. Впрочем, его мало кто действительно уважал. Уже много лет Рустем завидовал тому, кто был его родственником, к счастью, не по крови, но по судьбе. Изначально он просто презирал Мерджана, поскольку тот стоял по другую сторону трона, если можно так выразиться. Прихвостень той женщины, которая удумала идти против Хюррем-султан — именно так о нем отзывался Рустем, будучи ещё только агой. После Мерджан занял важное место во дворце, стремительно став хранителем покоев, что коробило Рустема, однако хорват быстро успокоился, ибо стал мужем Михримах и метил уже в Совет. Когда бывший слуга обрел в один вечер и свободу, и статус жениха дочери повелителя, Рустем-паша тут же понял, что это будет ужасный союз, который непременно заставит его волноваться в будущем. Он не желал этой свадьбы по двум причинам: Мерджан стремительно взойдет по карьерной лестнице, как зять и он будет тем, кто активничает во славу Шехзаде Мустафы. Опасения подтвердились, когда падишах всячески старался устроить своего новоиспечённого зятя, а Мустафа поддерживал его. Какое-то время было тихо и Рустем даже спал спокойно. Но после он начал завидовать тому, что у бывшего раба, такого же некогда зависимого и полностью лишенного свободы, теперь было то, о чем не принято вслух говорить. Мерджан смог создать семью, которая была не только видимостью для государя. У него были дети, была настоящая любовь и поддержка жены. Хорват искренне завидовал, видя, как спешат домой и с каким теплом бросают редкие фразы о семье. Самого Рустема дома могла ждать разве что дочь, но и та не всегда заставала отца. От осознания того, что у заклятого врага есть все, а у тебя ничего — становилось горько. Рустем запивал эту горечь вином, надеясь, что станет легче, надеясь, что, закрыв глаза, он не увидит этих милых картин, когда в семье любовь и понимание, которых он никогда не имел у себя.        Рустем злился и завидовал, понимая, что его жизнь, как политика, так и простого человека кончена. Запивая свое горе, он продолжал работать, однако на людях появлялся реже. Его новое пристанище не знало гостей, пока в один из дней двери не раскрылись и он смог узреть мать своей жены. Хюррем явилась как солнце среди пасмурного дня. Когда-то, увидев рыжеволосую Госпожу, Рустем потерял дар речи, поражаясь тому, как лучезарна и мила женщина, родившая повелителю детей. Хюррем могла не нравиться внешне, но она брала своим умом и хитростью, чем тут же покорила хорвата. Служить этой Госпоже было приятным делом, а после служба Хасеки Хюррем-султан стала честью. Рустем был тем, кто ни на один день не сомневался в успехах жены падишаха. Он всегда был ей верен и очень тяжело укладывал в своей душе тот ужасный инцидент с подслушиванием. Но даже тогда он был на стороне Хюррем. — Вот чем ты здесь занимаешься, — женщина бросила недовольный взгляд на вино, а Рустем виновато потупил глаза, вставая, чтобы поприветствовать гостью, — Сиди, не стоит. Он был ей благодарен за этот жест. Паша не был пьян до такого состояния, что не мог стоять, он прекрасно соображал, да и выпил совсем ничего. Просто вино было частым гостем, пусть и потреблялось по чуть-чуть. — Госпожа, — он хотел оправдаться за свое поведение, однако его тут же заткнули, выставив ладонь перед собой. — Позволь я скажу. Я здесь совсем не для того, чтобы отчитывать тебя. Но с вином нужно покончить. Не хватало, чтобы пошли дурные слухи, — Госпожа тепло улыбнулась, усаживаясь рядом с зятем, — Я говорила с Михримах. Она дождется конца похода. — Это ничего не изменит, Госпожа, — резко отозвался визирь, не позволив Хюррем продолжить, — Сейчас или потом, Михримах-султан уже все решила, назад пути нет. Лучше сейчас, чем через время. — Не неси чепухи, Рустем! Неужели ты слеп? — непроизвольно повысив голос, Хюррем тут же смягчилась, стараясь быть более деликатной, — Это все козни Фатьмы-султан. Я уверена в этом. Не позволяй нашим врагам так умело вводить себя в заблуждение. В словах султанши он смог расслышать то, что моментально открыло глаза на сложившуюся ситуацию. Это было так очевидно, но только сейчас паша мог сопоставить фрагменты ситуации, которые казались просто стечением обстоятельств. — И запомни: будет этот развод или нет, я все равно буду тебя поддерживать. Как ты всегда поддерживал меня, — слова Хюррем приятно растеклись на душе, обволакивая и согревая. Это было приятно слышать, а улыбка, коей Госпожа одарила зятя, только усилила эффект слов.        Обещание, которое Михримах дала ранее, очень заинтересовало Фатьму-султан, которая не могла упустить возможность перетянуть племянницу на свою сторону. Как и было сказано ранее, Михримах действительно решилась на развод, однако об этом было известно только Хюррем-султан. Рустема хотелось нейтрализовать задолго до того, как он исчезнет в поход, именно поэтому сестра государя довольно быстро собрала всю необходимую информацию о разладе между Михримах и её супругом. — Рустем-паша переехал в другой дворец, да и Михримах постоянно здесь с дочерью, — невинно хлопая глазами, Фатьма донесла о том, что Хюррем тщательно скрывала от супруга. Лицо мужчины слегка помрачнело. Первая причина этого видимого расстройства — это разлад в семьи старшей дочери, а вторая — это его полная безучастность в жизни семьи. Он так сильно погряз в делах страны, что напрочь позабыл, когда видел внуков и как звучит смех дочерей. — Неужели ему хватило смелости покинуть дворец? — Сулейман провёл ладонью по бороде, которая с годами отдавала сединой, — Откуда такая вольность? — Это было желание Михримах-султан, повелитель. Она более не желает видеть пашу. Более того, она давно думает о разводе и сейчас эта мысль сильна как никогда, — султанша утвердительно кивнула, опуская глаза. Слова сработали, государь принялся все обдумывать, тяжело вздыхая. Эта новость была очень не к месту, поэтому стоило детально разобраться во всем и не поддаваться эмоциям. Все-таки молодость тем и опасна, что можно наломать дров, а потом жалеть о своем импульсивном поступке.        Долго думать не пришлось, государь позвал к себе Хюррем, поскольку только она могла бы подтвердить слова о разводе. В конце концов, она мать и ей свойственно заниматься детьми, даже если те давно выросли. Приглашение было очень неожиданным, Госпожа не ожидала, что её будут ждать. Удивление проскользнула на лице очень явно, когда в покоях она обнаружила Фатьму-султан. Её присутствие — это самый кричащий намек о том, что что-то не чисто в данной ситуации. — Фатьма рассказала мне о том, что Рустем-паша переехал в другой дворец и они с Михримах надумали разводиться, — звучали эти слова очень спокойно и так просто, однако их суть задела Госпожу. Хюррем нахмурилась и мысленно всплеснула руками, — Это так, Хюррем? — Прости, я думала, что повелитель знает об этом, — Фатьма-султан невинно похлопала глазами, однако взгляд её кричал о том, что это провокация сработала и Хюррем придется нелегко в поиске выхода из такой ситуации. — Не совсем так, повелитель, — женщина отозвалась довольно холодно, бросая взгляд на сестру государя, — Между супругами случаются размолвки и недопонимания. Это обычная ссора. Фатьма-султан не так все поняла. Она, видимо, забыла какого это — быть не одной, а за мужем. Слова о замужестве повеселили Фатьму, она не скрывала улыбки и лишь пожала плечами. Стоя плечом к плечу со своим врагом, Госпожа радости и веселья старалась держать лицо с улыбкой и огнём в глазах. Они были разными: Хюррем рыжая и властная, Фатьма темноволосая и взбалмошная. Сестра падишаха стояла подле него в ярко-красном платье, которое как огонь горело в центре помещения, Хюррем-султан надела утром сине платье, которое сейчас выглядело как лёд, который был способен заглушить весь этот красно-кричащий огонь. Они держались очень отстраненно, хоть и стояли в сантиметре друг от друга. Напряжение, которое витало в воздухе, было способно на самые ужасные вещи, если бы кто-то надумал просто зажечь спичку, то помещение взорвалось и превратилось в пепел.       В словах Хюррем была логика, однако её тут же перечеркнула Фатьма. — О таком стоит спрашивать саму Михримах, повелитель. Только она и скажет, как обстоят дела в её семье, — последняя фраза была намеренно подчеркнута. Хюррем недовольно закатила глаза. «У нее хотя бы есть семья, » — про себя фыркнула султанша, надеясь, что дочь выполнит свое обещание. Вскоре в покоях появилась невысокая фигура Михримах, которая учтиво склонилась перед отцом и тут же кинулась к его ладони, чтобы поцеловать и поднести ко лбу. От взглядов матери и тети ей было очень некомфортно, она вся сжалась и едва ли могла сказать что-то путное. Видя состояние дочери, государь решил остаться с ней один на один. Михримах никогда ему не лгала, всегда была подле его решений и её можно было смело считать единственной, кто был за отца, даже если тот был объективно не прав. Она была тем ребёнком, которого не сразу приняла мать, но сразу принял отец. Дочь, которая не совсем желанна Хюррем и дочь, которую обожал сам Сулейман. Михримах была верна любым решениям родителя и никогда не выступала против, в отличии от сестры. Поэтому было очень важно разобраться в том, что у нее произошло.        Серость ноябрьского неба безжалостно давила на виски, заставляя мучаться от головной боли. Если мигрени донимали только дочь падишаха, то с недавних пор от головных болей стала мучаться и внучка. Дворец на ипподроме с обеда был этаким пристанищем для лекарей. — Как началось в обед и только сейчас стало легче, — Ханна с порога объявила главе сие семейства, что Мелике-султан неважно себя чувствует. На часах было больше, чем семь вечера, поэтому мучения ребёнка оказались не такими уж и кратковременными. Старшая из слуг едва поспевала за главой семьи, который в два шага пересёк лестницу и оказался на пороге комнаты. Для всеобщего удобства Мелике перенесли в спальню к родителям, поскольку свою комнату она делила с Ханым. Если голова не пройдёт к ночи, то меньше всего хотелось, чтобы не спала ещё и старшая из дочерей. — Госпожа велела оставить их тут. Лекари размещены на первом этаже, в гостевых, — Ханна перешла на шепот, застыв на пороге. В комнате было немного света, однако различить силуэты мебели и человечках фигур было легко. Кивнув в знак того, что служанку отпускают, Мерджан сделал шаг вперед, тихо подбираясь к кровати. Среди сотни подушек и покрывал, которых всегда было в избытке на кровати, виднелось хрупкое тело дочери, которая не то спала, не то дремала. Мелике была бледнее, чем обычно, её щеки утратили румянец, а ресницы будто бы потускнели. В тёмных кудрях не было ни единой заколки, которые бы сверкали в свете свечей, а сама она выглядела уставшей, хоть и спала. Как и полагалось, рядом находилась мать, которая явно позабыла про собственное состояние и оставалась рядом с дочерью с самого обеда и по сию минуту. В спальне было прохладно, ребенку необходим был свежий воздух, поступающий из открытого окна. Джихан явно напрочь забыла о том, что ей нельзя перемерзать, что она сама не блещет здоровьем и что ей лучше бы самой отдыхать, поскольку такой стресс может отразиться на ней самым печальным образом. Но отчитывать супругу было бы глупо и совсем неправильно, поэтому с кресла осторожно берут тёплое покрывало, в которое очень любила заворачиваться Ханым, чтобы побыть на балконе. Его опускают на женские плечи, аккуратно опускаясь на один уровень с кроватью. Он не двигает жену, позволяя ей и дальше сидеть на краю. Без единого звука Мерджан опустился на колени, внимательно оглядывая лицо дочери. — Что произошло? — ему, конечно, обо всем рассказали, но он желал услышать все от супруги, которая выглядела уставшей, а красные глаза были очень красноречивым фактом о том, что все не очень хорошо. — Сначала мы думали, что она дурачится. Как и всегда привлекает внимание, — разговор велся шепотом, но даже сейчас легко было различить то волнение и те истеричные интонации, которые всегда были в голосе Джихан, когда она нервничала, — Потом отказалась от обеда. А потом… На мгновение она умолкла, заставляя более пристально вглядеться в черты своего лица. — Потом начала капризничать. Сказала, что болит голова, — последовал тяжелый вздох, который был красноречивее любых слов. Мерджан осторожно поднялся, чтобы обнять жену и хотя бы так утешить её. Он хотел сказать о том, что им лучше было бы уехать в Крым, что сейчас и ей, и дочери было бы намного лучше и спокойнее, но он не стал поднимать эту тему. На нее очень остро реагировали, повторяя, что лучше быть всем вместе и в одном месте, чем разбросанными по разным углам.       Мелике мирно сопела, развалившись на кровати родителей. Она совсем не обедала и даже не ужинала. Голова уже не так сильно донимала её, поэтому девочка смогла заснуть. За нее переживали все: и сёстры, и братья, и слуги. Это голубоглазое чудо просто не должно было страдать, как считала Ханна, она слишком мала для таких недугов, которые ей поставил лекари. Стоило больших трудов уложить Джихан в постель, поскольку она отказывалась и переживала, что дочери может стать хуже. Однако сон и одной, и второй Госпожи был спокоен. Мерджан заснуть не мог, поскольку возложил сам на себя ответственность за покой жены и ребёнка. Мелике очень быстро переметнулась к матери, обнимая ту за шею, уложившись на её плече. Она была точной копией своей родительницы, разве что маленькой и ещё не такой четкой. Но в ней много чего прослеживались от Джихан. И это умиляло. Даже сейчас она иногда морщила нос во сне, как это делает её матушка. Это действие вызвало улыбку на мужском лице. Мелике была и оставалась каким-то особенным ребёнком из всех, что были. Мерджан любил всех одинаково и считал всех родными, но именно эта девочка имела на него такое влияние, что он рассыпался под её взглядом и был готов на все. Даже сейчас он был готов сторожить её сон, зная, что работа точно не станет ждать его и утянет с первым утренним часом, он, скорее всего, будет разбит из-за отсутствия сна, но лучше он не поспит, чем ребенок снова начнёт мучаться от болей, которые с каждой минутой могут становиться сильнее.        Серость и хмурость неба передавалась буквально каждому. Настроение было не самым позитивным, все-таки не даром говорят, что ноябрь — это самый тяжелей месяц в году. Отсутствие солнца, близость холодов и плохая погода вносили свои лепту в депрессивный настрой. Хандра не могла обойти стороной даже Фатьму. Даже она иногда, но грустила. Сидя в покоях, женщина перебирала свои украшения, закусив нижнюю губу. Хюррем давно объявила ей войну, давно дала понять, что она главная во дворце и в сердце повелителя. Как и многие, этой славянской наложнице завидовала даже Фатьма-султан. И зависть её была проста и безвинна: она хотела также сильно любить и быть любимой. Ей хотелось раз и навсегда потерять голову от любви, а не пытаться найти утешение в разных мужчинах на короткий срок. В молодости она действительно любила мужа, но интерес угас, когда наступил этап, именуемый притиркой. Они оказались совсем разные, образ мужчины рушился в глазах юной Госпожи. Потом были мимолетные увлечения, которые ограничивались флиртом и слишком наглым разглядыванием каких-нибудь пашей или беев, заглядывавших к Мустафе-паше в его отсутствие. А потом дочь султана начала грешить, стараясь найти утешение хоть в ком-то. Муж не отставал от своей «благоверной», тоже мог приударить за какой-нибудь миловидной девицей, но до измен не доходило, пока был жив Селим Грозный. Но с годами ситуация накалялась и теперь Фатьма была одинокой. Жизнь вольной птицей ей нравилась, а уж тем более в столице. Однако случалось и так, что она тяжело вздыхала, осознавая свое одиночество.       Жизнь без мужчины так и норовила закончиться. Во-первых, это было неправильно по всем правилам и предписаниями. Во-вторых, выдать замуж назойливую сестру государя очень хотела Хюррем, дабы та покинула Топкапы. А, в-третьих, для Госпожи даже имелся жених, который спал и видел эту женщину своей женой. Алкас Мирза был сражен наповал, когда впервые увидел Фатьму-султан. Да, она была старше его и уже побывала в браке, но она была невероятно хороша собой. Возможно, внешность её и была не столь прекрасна, как у той же Михримах-султан, но та энергетика, которая шла от этой женщины, заставляла смотреть только в её сторону и забывать о других. Персидский принц был готов бросить все лишь бы лицезреть прекрасную и неповторимую Госпожу. В этом чрезмерно правильном и вычурном месте под названием Топкапы — она была единственной живой и настоящей женщиной, умеющей искренне смеяться и говорить то, что думает. Её глаза горели так, что ни один бриллиант не сравниться с их сиянием, а смех её был подобен чему-то такому прекрасному, чего не слышал человек за всю историю своего существования. «Настоящая, » — каждый раз думал про себя мужчина, мельком разглядывая султаншу, если ему удавалось где-то застать её. Он мог смотреть на нее вечно, однако понимал, что своим бездействием ничего не добьется. Более того, дворцовые слухи нельзя было недооценивать, а они то и дело, что усиливали страх Алкаса о том, что Фатьму выдадут замуж.        Персидский Шехзаде прекрасно понимал свое положение. Он не был завидным женихом, поскольку избрал участь беглеца. Своей тайной возлюбленной он не мог предложить ничего из того, что имели местные паши. Всё то, что имел Мирза — это имущество Сулеймана, следовательно, правящей семьи, к которой принадлежала Фатьма-султан. Из своего у него оставалась лишь пара вещей, которые он успел с собой прихватить. Кафтан и тот был подарен государем османских земель. Как жених он был никудышен, хоть и носил титул монарха, а в его жилах текла благородная кровь. Он понимал только одно — нужно подняться, встать с колен, на которые он рухнул, чтобы иметь возможность просить руки такой женщины, как Фатьма. Скорый поход должен был исправить положение, так казалось Шехзаде. Он был настроен серьезно и оптимистично, считая, что трон Персии перепадет ему и тогда Алкас не только заключит вечный мир с османами, но и породнится с ними.        Тайные встречи — это очень двоякая вещь, имеющая достаточно разносторонних последствий, если нарушится главный принцип такой встречи. Приглашая даму сердца на тайный ужин, Алкас едва ли рассчитывал на то, что Фатьма согласится и явится в его скромную обитель. Ему был выделен особняк в округе парка Эмирган. Этот городской парк, расположенный в Эмиргане, части стамбульского района Сарыер, на европейском берегу Босфора славился не только своими размерами, но и красотой. Эмирган — один из крупнейших общественных парков в Стамбуле, которые только имелись в столице. В византийскую эпоху вся территория нынешнего парка Эмирган был покрыта кипарисовыми деревьями и была известна как «Кипарады» или «Кипарисовый лес». Однако не так давно эта территория получила название «Парк Феридун-бей», когда необжитые земли были предоставлены Нишанджы Феридун-бею, высокопоставленному чиновнику в империи, который славился, как тонкий и чуткий ценитель растений. Территория стала цветущим и прекрасным садом, а позже полноценным парком вблизи которого виднелся небольшой особняк. Его окна и балкон выходили на этот самый парк. При свете дня, особенно летом, виды парка завораживали. Однако и в данное время года этим местом нельзя было не любоваться.        Оценить красоты местности, где поселился Шехзаде, Фатьма-султан не могла. Она не знала к кому едет, более того, перс оказался очень осмотрительным, для встречи он выбрал иной дом, менее роскошный и приметный. — Эти стены совсем недостойны Вас, моя Госпожа. Этот дом … он не имеет права на то, чтобы Вы были его гостьей, но иного пути у меня нет. Мне хотелось Вас увидеть и я не придумал ничего лучше, — честно сознался Алкас, когда спустился к гостье. Фатьма-султан явно не ожидала, что её тайным воздыхателем окажется беглый престолонаследник из Персии. — Неужели Вам не хватило встреч в дворцовом саду? — султанша выгнула бровь в вопросе. Её карие глаза, оттенка тёплого, практически горячего шоколада, впились в лицо Мирзы, заставляя мурашки бегать по всему телу. Он невольно растерялся, пряча это за легкой усмешкой. — Встреч с Вами мне всегда будет мало, — ответ, конечно же, польстил Госпоже, хотя внешне это едва ли проявилось. Она умела показывать и скрывать свои эмоции, если этого очень хотелось. В данный момент Фатьма не желала показывать все свои переживания, поэтому держалась отстранённо. Это было так на нее непохоже, но это подкупало ещё больше. Эта женщина могла быть такой разной: игривой хохотушкой в гареме, статной Госпожой при повелителе и гордой султаншей при мужчине, который готов был ради неё на всё.        Развод Михримах-султан был самой обсуждаемой темой в Топкапы. Донеся на племянницу, Фатьма сделала вид, что это случайность, якобы она была уверена в том, что повелителю известно о том, что происходит в жизни его дочери. Сама Михримах была не очень довольна тем, что отныне являлась самой обсуждаемой Госпожой в гареме и за его пределами. Такая сомнительная популярность угнетала великородную особу, заставляя хмуриться и поджимать губы. Развода так и не было, отец дал некоторое время на раздумья, а мать настояла оставить все как было оговорено изначально. Казалось бы, решение уже принято и оставалось только подождать, но что-то не давало покоя и не позволяло расслабиться. Весьма давно повелительница двух светил не наблюдала того, кто оказывал ей знаки внимания, пусть и тайные. Ей казалось, что после всех тех слухов, Персидский Шехзаде ещё больше проявит к ней своего внимания, возможно, выскажется о том, что происходит. Однако тот будто бы залег на дно и совсем не появлялся в Топкапы. «Но, с другой стороны, это очень логично, не стоит привлекать лишнего внимания, Рустем не даст ему покоя, » — про себя отметила султанша, отвлекаясь от приема пищи. Больше всего на свете она боялась, что вновь вмешается Рустем и все испортит, как это было с Бали-беем. Нынешний Великий визирь не остановится ни перед чем, поэтому лучше и правда залечь на дно, чтобы уберечь и себя, и своего тайного кавалера от злых глаз.        Дни сменялись весьма быстро, хоть и были похожи один на другой. Серость и пасмурность добавляли рутинность в будние дни. Зима, которую Мерджан боялся и не желал всем сердцем, подкралась слишком незаметно. Не было ни снега, ни сугробов, но температура заметно упала, а деревья лишились листьев уже окончательно. По утрам было особенно холодно, темнело рано, а руки часто мерзли. — Ханым, отнеси сестру в тепло, у Хошьяр уже нос холодный и сама ступай греться, — на слова матери лишь согласно кивнули, осторожно трогая младшую сестру за едва холодный нос, — Мурад, отведи девочек обедать, Мелике и Разие почти не завтракали. После обеда Мелике будет тебе читать. Слова о чтении заметно омрачили Мелике, но та не пикнула на этот счет, а поплелась за братом. Атмосфера была привычная, Мерджан слабо улыбнулся, когда жена опустилась рядом с ним на скамью, принявшись тут же укутывать его шею более подходящим и тёплым способом, чем он сам замотал. — Я вышел на пару минут, а не на час, — он слабо усмехнулся, но не стал двигаться, продолжая наблюдать за тем, с каким старанием его утепляли. — Какая разница? Ты ведь можешь заболеть и за пару минут. На это ему нечего было ответить. Сначала была мысль возразить и сказать, что он крайне редко болеет, практически никогда — но он воздержался от этого, сгребая супругу в охапку, чтобы обнять. Если бы она все-таки уехала с детьми в Крым, то сейчас он бы не слышал всех этих наставлений и указаний, не ощущал тепло от заботы и вообще едва ли мог бы спокойно жить. — Нам лучше пойти в дом. Больше я переживаю за то, что заболеешь ты, — а это было бы очень не к месту и времени. Безусловно Джихан очень помогали все те способы лечения, которые составил сын Афифе-хатун, однако не хотелось ухудшений. Поэтому женскую фигуру тут же подняли на руки, желая занести в дом таким образом, а ещё очень хотелось посмотреть на то удивление и улыбку, которые отобразились на женском лице. Он безумно любил её улыбку, которая появлялась не то чтобы редко, но не так часто, как хотелось бы. А особенно в последние дни, когда кто-то из детей умудрялся или заболеть, или как-то огорчиться, а Джихан, как и всякий раз, принимала их печали как свои.       Дети всегда были особой темой в жизни любого родителя. Неважно сколько им лет, важно чего они достигли в том или ином возрасте, насколько они счастливы и как сильны духом. Когда-то Джихан усмехалась, глядя на жену своего отца, которая всячески прятала за собой детей. Тогда она была беззаботна и юна, а сейчас понимала Хюррем в каких-то аспектах, потому что сама стала матерью и безмерно любила своих детей. Как мать, она могла понять эту тягу женщины к политическим делам, поскольку её же сыновья могут оказаться в руках палачей, когда не станет государя. — Она живет с этой мыслью уже долгие годы, а смерть Мехмета только больше её убедила в том, что мало кому можно доверять, — Гюльфем поджала губы, опуская глаза на стол. Она была очень редким, но очень любимым гостем во дворце на ипподроме, — Для матери нет ничего страшнее, чем осознавать, что однажды её ребёнка задушит палач. Сама Гюльфем не успела проникнуться к этой мысли, ведь её сын умер очень рано, да и на тот момент у маленького Мурада не было кровных соперников. Однако Гюльфем имела некоторое представление о том, что происходит, когда Шехзаде вырастают. К её огромному счастью, более она не носила статус наложницы государя, а жила иной жизнью, в которой имели место только её семья и благополучие в ней. Рождение дочери стало свежим глотком для женщины, которая всю свою молодость провела в тени гаремных красавиц. — Иногда меня мучает вопрос: что будет если трон отойдёт не Мустафе, а кому-то другому, — слова сошли весьма спокойно, хотя тема была не самая приятная, в том числе и для младшей дочери падишаха. — Если это место займёт Селим, то все будет по традициям и законам. Хюррем не упустит возможности избавиться от своих врагов, — Гюльфем была в этом уверена, более того, Хюррем-султан давно мнила о себе, что она Валиде, с тех пор, как заняла покои Хафсы-султан. — А Баязид? — этот молодой человек был очень неоднозначен. Джихан понимала, что предугадать его действия — это то же самое что гадать на ромашке. Шехзаде был уж слишком импульсивен и своеобразен. — Баязид любит Мустафу. Искренне любит. И он старается идти самостоятельно, не вестись на уговоры матери. Я верю в то, что он сохранит жизни всем своим братьям, никого не тронет, — женщина слабо улыбнулась, осторожно подхватывая ложкой кусочек халвы, желая заесть эту тяжелую тему для разговора чем-то сладким.        Жизнь шла своим ходом, не намереваясь замирать. Селим, как будущий регент, собирался в столицу, Нурбану родила ему долгожданного сына, которого по всем канонам представили миру. Михримах ждала, когда наконец-то наступит весна и поход начнётся, чтобы выдохнуть с облегчением, а Фатьма-султан сбегала на тайные встречи с Персидским Шехзаде. Казалось бы, что так оно и будет, пока не наступит весна. Однако все гладко быть не могло. Рустем не мог позволить жене так просто от него избавиться. И дело не в том, что он мог потерять влияние или должность. Тут был вопрос принципа. Ему хотелось найти того, кто влез в их совместную жизнь и надумал разрушить её. Под подозрения попадали буквально все, но больше остальных выделялись две фигуры, которые мозолили глаза чиновнику. Первым и, пожалуй, самым ненавистным являлся Соколлу Мехмет-паша. Новый адмирал в считанные мгновения стал новым любимцем не только падишаха, но и его супруги. Адмирал частенько мелькал в поле зрения Михримах и их вместе даже как-то застал Рустем. Соколлу явился к ним во дворец по важным вопросам, но визиря не застал, поэтому перебросился парой фраз с хозяйкой дома. В этот момент Рустем явился и чуть ли не набросился на того, кто перетянул на себя все внимание Хюррем-султан. Соколлу раздражал своим спокойным характером и пронзительным взглядом тёмных глаз, а ещё он напоминал второго зятя Сулеймана, которого Рустем-паша, по иронии, тоже не мог терпеть. Однако Мехмет-паша довольно быстро смог оправдать свою холостую жизнь, поскольку слежка за ним велась день и ночь, Зал Махмуд убедил своего покровителя в том, что тайные ухажер Михримах-султан точно не этот человек. Более того, Соколлу не имел возможности передать тайного послания, ибо он совсем не пересекался со служанками и девушками из гарема, как-то так повелось, что ни одна особа женского пола не вызывала в нем должного интереса. Если бы так вышло, что он сам (что маловероятно) или кто-то из его немногочисленных слуг передал бы девушке записку, то об этом уже было бы известно.        Иначе мнение было сформировано по отношению к гостю империи. Изначально Алкас Мирза был воспринят Рустемом как приятный гость, особенно после того, как Шехзаде принял его за султана. Хорвату льстило то, что его спутали с самим главой государство. Стало быть, он так статен и хорош собой, что едва знакомые люди принимают его за столь видного человека. Алкас Мирза во многом помог Рустему, чем ещё больше был приятен визирю. Тот случай с кафтаном Шехзаде Мустафы удалось очень красиво обыграть, якобы это персидские шпионы приложили руку и желали уничтожить главного претендента на трон, но их план провалился, однако получилось рассорить отца с сыном. Но теперь, когда Персидский наследник был в списке тех, кто претендовал на внимание Михримах-султан, он более не являлся для Рустема приятным человеком. Все его заслуги и помощь мигом испарились, а сам Рустем смотрел на молодого человека не очень доброжелательно. Конечно, ему меньше всего хотелось, чтобы опасения подтвердились, ведь Алкас был полезным и нужным человеком в его команде по устранению недругов Хюррем-султан, однако если Шехзаде и правда окажется тайным воздыхателем дочери падишаха, то от него придется избавиться.        С тех самых пор, как Рустем покинул дворец, Михримах все чаще стала появляться в Топкапы. Казалось бы, почему бы не проводить время у себя, раз надоедливого ревнивца-мужа больше нет? Но это было бы слишком просто — сидеть в четырёх стенах. Госпожа двух небесных тел бродила по дворцу в надежде увидеть перса, который как-то резко исчез. Изначально с его стороны было столько внимания: брошь виде лавра, который обожает Михримах; красивые слова, которыми он мог запросто смутить султаншу; тайные письма – не хватало только встречи, такой же скрытной, как и послания. Михримах ждала, что вскоре наступит момент, когда ей принесут записку и она тут же поспешит собираться. Но время шло, листья в саду опадали и о тайной встрече среди кустов можно было не мечтать. По крайней мере ей. Тайные прогулки были у другой Госпожи, за которой решил проследить Рустем. Уж больно часто он стал видеть, как исчезает в направлении конюшни Мелек-хатун. Поэтому следить за султаншей было велено очень внимательно, но люди Рустема ни разу его не подводили. — Фатьма-султан не первый раз выбирается из дворца, паша, — Зал Махмуд собрал всю информацию, понимая, как важна она для визиря, — Более того, мне удалось составить полную картину с тем посланием для Михримах-султан. Рустем тут же отложил все бумаги, занимая удобнее положение на диване. — То тайное послание было передано через одну из служанок Фатьмы-султан. Девушка ничего не знала, только передала его, однако мне стало известно, что сама Фатьма подложила послание от имени Алкаса Мирзы, — сторонник Рустема склонил головы, в знак того, что он договорил. Визирь задумчиво потёр подбородок, стараясь сопоставить все по своим местам. Со стороны Фатьмы это был весьма неплохой ход, который внес раздал между Михримах и супругом, ослабив Рустема. Она практически добилась своего, если бы сидела в Топкапы. Не узнай Рустем об её встречах, то все было бы иначе, а так план идет коту под хвост. Усмехнувшись своим мыслям, чиновник отпустил своего приближенного, мысленно посмеиваясь над тем, как Фатьма-султан легко пустила пыль в глаза племяннице.        Настолько сильно отчаявшись, Михримах была готова кинуться на шею к кому угодно, кто хоть чуть-чуть уделил ей внимание. Смешно и грустно одновременно, что дочь властелина мира так падка на мужчин. Самой Михримах было ужасно обидно, когда Рустем открыл ей глаза на правда, сделав это очень грубо. Он очень невзначай подчеркнул то, что кроме него повелительница Луны и Солнца больше никому не нужна. Ни персидскому Шехзаде, ни кому-либо ещё. С горя Госпожа велела всем уйти прочь и не подходить к ней. Заперевшись у себя в покоях, она прорыдала всю ночь, выпуская свою девичью обиду вместе со слезами, а утром пришла к выводу, что ей непременно нужно отомстить обидчикам. План нужно было ещё придумать, однако решимости было не занимать. Очень хотелось отомстить и показать, как нельзя поступать с дочерью властелина мира.        Михримах не везло в любви как бы она ни пыталась приручить это чувство. Свидетелем её неудач всегда становился Джихангир, который с малых лет видел слезы сестры. — Стало быть, Господа не разводится? — вопрос вывел его из раздумий, Шехзаде обернулся на женский голос. — О, нет. Совсем нет, — он отозвался несколько рассеянно, поправляя ворот, чтобы не задувал холодный воздух. Прогулка по саду была как нельзя к месту, тем более, что он вновь гулял не один, а в окружении племянниц и их служанки. — Наверное… Госпожа не сильно хотела этого, — Асие пожала плечами, складывая руки на груди. — С чего ты взяла? — Когда чего-то действительно очень сильно хочешь, то делаешь все, для того чтобы этого достичь. Слова девушки имела здравый смысл, однако были некоторые нюансы, которые портили всю картину, мешая Михримах-султан с разводом. Хотя сейчас, когда Рустем был не особо нужен, Джихангир не понимал почему сестра не пошла на развод, когда все складывалось столь хорошо для неё. Однако Госпожа слабину и отступила от своего первоначального плана. Джихангир невольно поймал себя на той мысли, что сестра не решилась на это, потому что испугалась, что останется совсем одна, а так у неё есть хоть кто-то, кому не все равно.        Подготовка к походу шла полным ходом, поскольку отложить такое важное событие было никак нельзя. Казалось бы, что все уже смирились со своими местами, которые будут занимать, пока падишаха не будет во дворце. Однако во дворец Баязида прибыл гонец, который просил личной встречи с Шехзаде. Гостей совсем не ждали, более того, вечер проходил мирно и без каких-то планов. Баязид все свое время проводили обществе Хуриджихан, которую не отпускал от себя ни на шаг. Поэтому приезд человека из Амасьи его удивил. Явуз дожидался Баязида в отведенном месте и приветствовал его по всем правилам. Явузу не очень верилось в то, что Мустафу подставил именно Баязид, поскольку из всех братьев своего Шехзаде, только этот вызывал какое-то доверие и симпатию. — Шехзаде велел Вам передать это, — молодой человек протянул письмо, Баязид тут же вскрыл футляр и принялся читать. Новости должны были быть очень важными, иначе к чему такая спешка. Чем больше читал средний из сыновей падишаха, тем больше становились его глаза. Он напрочь не верил в написанное и был готов выйти из себя в любую минуту. Его щеки стали красными, а ноздри раздулись, сам Баязид слегка подрагивал от подступающего гнева, который так и хотелось выплеснуть о стену или ещё что. Он старался сопоставить все моменты, всё произошедшее, чтобы понять кто отправил письмо отцу и сдал Мустафу, кто это мог быть, кто этот подлый и низкий человек из его дворца.       Долго думать не пришлось, виновник нашел себя сам, а вернее — виновница. Хуриджихан уже закончила расписывать тарелку, это занятие было их общим, пара частенько играла на скрипке или расписывала посуду. В общих занятиях они сближались. Но этим вечером все пошло немного не так. Баязид буквально влетел обратно, захлопывая за собой дверь. — Ну как? В этот раз лучше? — девушка протянула тарелку, которая тут же полетела в стену. Осколки рассыпались по ковру и полу, а Хуриджихан успел лишь ахнуть. — Так это была ты?! — в гневе молодой человек покраснел ещё больше, наливаясь как брусника на холоде, — Моего брата Мустафу… значит, это ты его предала! — Что ты говоришь, я ничего не понимаю, Баязид, — Госпожа постаралась оправдаться, хлопая своими огромными карими глазами, но Шехзаде был непреклонен. — Я уже все знаю, Хуриджихан, — он презрительно махнул рукой, чтобы девушка перестала юлить и не пыталась себя выгородить, — Ты заключила с моей матерью соглашение, чтобы остаться здесь! — А что делать было, Баязид?! — султанша заговорила громче, надеясь вразумить своего возлюбленного, который явно был недоволен всем тем, что узнал, — Меня уже разлучали с тобой. Аллах свидетель как я страдала… я бы этого не вынесла! У меня не было другого выбора… — А кто нам тогда помог, Хуриджихан?! А?! Кто нам помог?! Громкий вопрос Баязида заставил её дернуться от неожиданности. Но он был прав, кто им помог? Кто позволил быть вместе? Именно на эти вопросы должна была ответить сама для себя Хуриджихан. — Мустафа! Это он помог нам! Он столько сделал, защитил нас, принял в своем дворце, — он осторожно приподнял подбородок девушки, желая, чтобы она взглянула в глаза, — Так ты ему отплатила? — Я… Мне очень жаль, Баязид… Ради нас я готова хоть в огне гореть…— она начала заикаться, подбирая слова, ощущая, как ком подступает к горлу, а глаза становятся блестящими от скорых слез. — Даже не пытайся оправдать это предательство, — он с горечью посмотрел на девушку, качая головой, — Я больше не желаю тебя видеть. Бросив последнюю фразу, Шехзаде исчез, ощущая смесь гадких чувств внутри себя. Его разъедала обида, горечь и злость. Он просто отказывался верить в то, что произошло. Столь низко и подло никто ещё не вел дела за его спиной, как это сделала Хуриджихан.        Исправить ошибку Хуриджихан не очень просто, но Баязид был уверен, что вернёт доверие брата. Исправлять ошибки вообще дело очень своеобразное, потому что не всегда есть такая возможность — исправить. — Госпожа очень поладила с самыми младшими и Мелике-султан нашла в её лице подругу, — Ханна с довольной улыбкой смотрела на то, как на ковре играют дети. Казалось, что ещё чуть-чуть и больше никто не услышит тут детских визгов, потому что все вырастут, но мигом появились более младшие дети и замкнутый круг продолжался. — Это очень хорошо. Страшно вообразить, что было бы, если бы она осталась со слугами, — Джихан недовольно фыркнула, пристроившись рядом, стараясь наблюдать за детьми также незаметно, как и служанка, — Разие очень добрый и открытый ребенок. — Но не родной. Кто бы стал ею заниматься? — это было справедливое замечание, не многие бы стали брать себе чужого ребёнка на воспитание. Слуги справлялись скверно со своей задачей, а среди детей и людей, как выражалась хозяйка сие дома, Разие-султан удалось раскрыть. Из застенчивой и молчаливой, она превратилась в очень милого и отзывчивого ребёнка, который был готов прибежать на помощь и поделиться последним. Мелике очень нравилось, что Разие была больше, чем Хошьяр и Яхья, что с ней можно играть, читать, да и платья ей в самый раз, остальные дети в ней тоже души не чаяли, находя новую родственницу очень милой и замечательной. А ведь она именно такой и была, и совсем не скажешь, что мать её была заносчивой особой, вкусившей славу и погибшей от неё же.       Когда стало известно, что именно Селим станет регентом на время похода, Нурбану воспылала новой волной амбиций. Предпосылки этому были и до этого, поскольку наложница наконец-то родила сына, который окончательно укрепил её мощь и дал новый статус. — Нурбану-султан, — девушка разглядывала собственное отражение в зеркале, буквально пробуя на вкус то, как теперь официально звучало обращение к ней. — Теперь уже никто не сможет это оспорить, — Джанфеда горделиво кивнула, оглядывая новоиспеченную Госпожу, которая отныне и правда Госпожа, ибо родила сына. — Я ведь говорила, Джанфеда, что заберусь на вершину, — девушка повела плечом, обращаясь к служанке, которая на мгновение растерялась от такого заявления, — Отныне я настоящая султанша, мать Шехзаде. А вскоре перееду в столицу. Наше место в Стамбуле. Селим обязательно вернётся туда ещё раз, но уже будучи настоящим правителем, а не регентом. Калфа слегка опешила от такого смелого заявления, но тут же взяла себя в руки, оставляя свои мысли на этот счет при себе. Она, хоть и служила Селиму, все ещё слабо видела в Шехзаде достойного наследника. — Иншалла, Госпожа, — Коротко бросила служанка, не решаясь сбить настрой султанши. Нурбану же продолжила свои сборы, все ещё выбирая серьги, которые бы ей подошли.       Появившийся на свет ребенок мигом изменил положение Нурбану во дворце Селима. Отныне ни одна девушка не была для неё конкуренткой. Селим, окрыленный такой новостью, был, само собой, счастливым. Молодая мать была щедро одарена разными подарками, которые ей преподнес Шехзаде. Более того, Нурбану получила не только письмо из столицы, но и оттуда ей адресовали подношения за внука. Помимо письма от султана Сулеймана, в котором он поздравлял новоиспечённых родителей и благодарил всевышнего за внука, лично для Нурбану тоже было письмо от Хюррем-султан. Султанша не переусердствовала с поздравлениями, однако очень четко дала понять невестке, чтобы та не возносила себя до небес, а помнила о том, кто и для чего отправил её в санджак. Это немного омрачило Нурбану, которая надеялась, что именитая свекровь все-таки смягчится, будет более ласковее, но Хюррем стояла на своем и настоятельно советовала не пускать ситуацию на самотек и все-таки уделять время тому, ради чего отправили Нурбану к Селиму. В конце концов, наложниц много и подарить Шехзаде ещё одного наследника может кто угодно.        Не нравилось Нурбану ещё и то, что имя новорожденному Шехзаде дал Сулейман. И напрягало её не то, что он указал в письме свою волю и предначертал имя, а то, что ребёнка назвали тем же именем, какое носил старший из внуков Сулеймана. — Мурад? — глаза венецианки расширились, когда Селим буднично сообщил, что теперь их сын будет носить это имя. — Отец решил, что именно это имя должен носить наследник Османского рода, — Шехзаде хмыкнул, усаживаясь за стол. Он ничего против не имел, да и не мог иметь. А имя казалось ему самым обыденным для того, чтобы назвать мальчика, — В конце концов, Мурад не так уж плохо и звучит очень … благородно? Всяко лучше, чем Баязид или Мустафа. Шехзаде едва подавил смешок, принимаясь за еду, совсем не обращая внимание на то, что его собеседница все ещё не ест, а эмоции на её лице далеки от положительных. — Но так уже зовут ребёнка, у него ведь есть внук с таким именем, — Нурбану очень хорошо помнила и того ребёнка, о котором говорила, и его мать, которую сложно было бы забыть. И именно эта ассоциация очерняла имя, заставляя Нурбану морщить нос. — И что? Будет ещё один, — Селим пожал плечами, уплетая чечевичный суп. Он обожал супы ещё с детства, в отличие от Баязида, и никогда не понимал брата, находя его отговорки смешными и глупыми*. Впрочем, разлад в их отношениях был не только на почве любви или ненависти к супам, как известно, — У нас существовал особый обычай. Возможно, что существовует и сейчас. Если сын или дочь правителя умер или умерла младенцем, то следующему ребенку того же пола дают такое же имя. Нурбану нахмурилась, стараясь уложить в голове сказанное. Она внимательно оглядела тарелку, так и не притрагиваясь к еде, полностью уходя в свои мысли. — Когда наш повелитель был ещё Шехзаде, Гюльфем-Хатун родила ему первенца. Его назвали Мурадом, но Шехзаде умер будучи совсем маленьким, — буднично пояснил рыжеволосый Шехзаде, отодвигая пустую тарелку, — Потом были ещё дети, которых нарекал наш дед, султан Селим. Когда отец стал государем, то смог сам выбирать имена своим наследникам. Возможно, вспомнил про этот обычай и нарек нашего сына по такому принципу. — Лучше бы он выбрал ему другое имя, — слегка обиженно буркнула наложница, без желания притрагиваясь к еде, — Два Мурада на один двор — это много. Селим безразлично пожал плечами. Ему было все равно, поскольку намного важнее и острее стоял вопрос с переездом. А Нурбану эта мысль не отпускала и она хмурилась, когда ловила у себя в голове ассоциации с теми, кто уже воспитывал Мурада, который родился намного раньше, чем её собственный сын.        Мурад не являлся Шехзаде, однако мать воспитывала его точно так же, как и будущих наследников. Мальчишка получал прекрасное образования, сам желал новых знаний и был рад учебе. Корпел над сложными задачами и не покидал своей комнаты, если не был уверен в правильности своих решений. С возрастом он все больше походил на своего отца и не было никаких сомнений, что в более осознанные годы он добьется большого успеха, ведь для этого у него все двери открыты. Если его отцу многое было недоступно, а что-то и вовсе не имело существования, то Мурад имел все шансы получить что угодно, поскольку он внук падишаха, часть династии. Девочек этого семейства тоже грузили учебой, но образование сына стояло для Джихан-султан в отдельной категории. С ним она была даже строже, чем с Ханым, вырабатывая в сыне и без того заложенный генетикой перфекционизм и аккуратность. — Римские цифры – цифры, использовавшиеся древними римлянами в их непозиционной системе счисления. Натуральные числа записываются при помощи повторения этих цифр. При этом, если бо́льшая цифра стоит перед меньшей, то они складываются, если же меньшая стоит перед большей, то меньшая вычитается из большей, — показывая свои вычисления, Мурад был рад, что сегодня мать занята и он сможет продемонстрировать свои успехи отцу. Не то чтобы родительница никогда не хвалила или обесценивал труды своих детей, совсем нет, просто было что-то этакое, когда появлялся отец и ему старались показать все то, что прошли с учителями, что нового изучили и что из всей этой вереницы тем понравилось больше. Все-таки Джихан каждый день проверяла те или иные темы, а вот глава семьи не мог позволить себе такой роскоши, особенно если задерживался на работе. — Мне нравится римские цифры, хоть они и сложные, но я их все выучил. А ещё я совсем не нуждаюсь в помощи словарей, когда говорю на греческом и итальянском, — без капли заносчивости Мурад выдал все свои успехи, изучая реакцию отца своими темными глазами, — Хочешь я тебе что-нибудь скажу? Мерджан этой фразе искренне улыбнулся. Как бы быстро старший сын не рос, он все же был ещё ребенком. — Хочу, — стараясь вернуться в серьезное состояние, Мерджан выпрямился, продолжая следить за тем, как сын перебирает какие-то мысли в голове. Вскоре его посетило что-то дельное и мальчишка непринужденно заговорил на чужом языке: — Una delle persone più degne del nostro tempo che parlava iialiano è Pargali Ibrahim Pasha. Il Gran Visir conosceva perfettamente questa lingua. Итальянский не являлся обязательным языком в Эдирне, поэтому говорить на нем Мерджан не мог, как и понимать все услышанное. Но много ума не надо, достаточно лишь слуха, чтобы понять, что что-то тут не то. Везде, где фигурирует Ибрагим-паша — что-то не то. — Что ты сказал? — Мерджан нахмурился, едва не морщась, будто бы ему по уху прошлись лезвием. Он был уверен, что перевод его не обрадует, однако желал услышать то, что наговорили на иностранном языке. — Один из самых достойных людей нашего времени, который говорил по ииальянски — это Паргали Ибрагим-паша. Великий визирь в совершенстве владел этим языком, — Мурад без зазрения произнёс перевод, хоть и понимал, что тут что-то не так. Родитель весьма явно переменился в лице, когда услышал перевод, его глаза потемнели и сам он нервно втянул воздух в себя, понимая, что тут явно влияние матери и её политики в пользу бывших соратников Мустафы. — Мама говорит, что он был очень умным и видным деятелем, но стал жертвой заговора, — слова ребёнка кинжалом вонзились куда-то в печень, заставляя Мерджана чуть ли не содрогнуться. Все бы ни чего, но если вот такие речи сын начнёт при падишахе, то дурно будет всей семье. — Мама… слегка драматизирует, Мурад, — он едва нашелся со словами, пытаясь сообразить, как бы мягко преподнести сыну то, что о таком лучше не говорить. Но на ум, как специально, ничего не шло. Было лишь четкое понимание того, что Джихан не опустила руки и продолжает рыть им могилу, поскольку прознай о таких уроках и высказываниях тот же Рустем, то им не будет спокойной жизни.        От своего заступничества Джихан не отступала. Она по сей день верила в то, что старший брат обязательно займёт свое место в Стамбуле. Даже когда уже точно было известно о том, что в столицу явится Селим, а Мустафе запрещено покидать свой санджак, Джихан все равно лелеяла надежду о том, что старший брат сможет получить прощение отца. Свои поучения об Ибрагиме она и вовсе объяснила тем, что просто рассказывала детям о том, кто жил во дворце до них, как складывалась жизнь её тети и Ибрагим все-таки часть их жизни. — Его казнил твой отец, — Мерджан хотел привести аргумент в пользу того, что не стоит задевать эту тему, ибо просто так человека не лишили бы жизни. Более того, любое упоминание об этом человеке болезненно отражалось на государе. — Но это не умаляет его заслуг и не лишает памяти, — она слегка свела брови, не разделяя точку зрения мужа, — Если бы он тебя казнил, мне бы тоже пришлось молчать и стереть тебя из памяти, потому что тебя лишили бы жизни по приказу государя? Вопрос был неожидан. Более того, он всколыхнул внутри каждого что-то очень болезненное и неприятное. Мерджан был в шаге от такого действия и прекрасно помнил каждую секунду, когда в любой миг мог остаться без головы. Тогда у них были иного рода взаимоотношения с женой, он был уверен, что всемогущий родитель надолго не оставит свою дочь в одиночестве и найдет ей выгодную партию, а сама Джихан горевать будет не долго. Сейчас же он осознавал, что она бы ушла в глубокую печаль, возможно, наложила бы на себя даже руки, о чем сама неоднократно говорила и даже пыталась сделать, если бы в самом начале их незавидной совместной жизни Сулейман решил бы казнить Мерджана за сподвижничество своей сестре. А если бы его решили лишить жизни прямо сейчас, когда вокруг не только жена, но и дети, то Мерджан даже боялся представить, что со всеми ними было бы. И, в первую очередь, он переживал за жену, которая в его глазах могла стать ещё хуже, чем Хатидже-султан, а, с другого ракурса, он был уверен, что Джихан не из тех, кто смог бы оставить своих детей, однако не исключал, что Джихан могла начать мстить. И сейчас он осознавал, что жена могла бы пойти на ещё бóльшие жертвы: она бы забрала детей с собой. Она никогда и ни кому не оставила бы своих детей. — Отец сам мучается от того, что лишил жизни Ибрагима. Напоминание о нем — это кинжалом в сердце. Ему его не хватает, — из раздумий его вывел женский голос. Супруга непринужденно продолжила вышивать, хоть и было заметно, что она слегка напряжена. — Думаю, в случае моей казни, он бы не мучился, — Мерджан подметил это как-то буднично, осторожно опускаясь у женских ног, чтобы положить голову на колени. Своими словами он вызвал настолько недовольный взгляд, который мог испепелить, — Я с ним не так близок, как Ибрагим. На эти слова она совсем ничего не ответила, но вышивать перестала, привычно опуская руки к волосам, чтобы осторожно коснуться их, поглаживая как кота, который явился к хозяйке. — Он не тронет тебя. Потому что знает как много ты значишь для меня и как сильно я тебя люблю. Если не станет тебя, то он потеряет все: и меня, и внуков, и много чего ещё, — в этом не было никаких сомнений, Мерджан понимал это, пожалуй, лучше остальных. Не то чтобы он считал себя безгрешным, конечно, нет. Однако он четко знал лишь то, что свои рабочие обязанности он выполняет безукоризненно, всегда в срок и добросовестно, а его семейная жизнь говорит сама за себя, падишах неоднократно убеждался в том, что все в этой семье хорошо. Поэтому переживать было, вроде как, не за что, но и терять бдительность было нельзя.        Ошибочно считают, что зятья государя – это люди, у которых весь мир под ногами. У этих мужчин под ногами раскаленные угли и стекла, ибо стать зятем падишаха – это подписать себе смертный приговор. Эти люди чаще всего не умирают своей смертью. Их либо лишает жизни падишах, либо недруги, устроившие заговор. Сам Рустем мог смело потерять голову, когда явился к государю с печатью, желая положить конец сплетням и своим собственным мучениям. Играя в благородного мученика, хорват упал на колени перед султаном, возвращая печать в законные руки. План, по которому пошел Рустем, мог запросто лишить его головы, ведь вернуть печать самому – это неслыханная дерзость, да и возвращали печать лишь в том случае, когда объявляли о казни. — Ты решил подписать себе приказ о казни?— кивая на печать, государь слабо усмехнулся, глядя на Рустема сверху вниз. — Без Михримах-султан мне нет жизни, повелитель. Мне не нужны ни должность, ни печать, ни жизнь. Потому что она и есть моя жизнь. И если она уйдёт, то белый свет не будет мил,— Рустем отозвался весьма поэтично. Печать у него так и не забрали, а вскоре государь слегка склонился над своим зятем, вглядываясь в его глаза. — Я не снимаю тебя с должности и не собирался этого делать. Но в другой раз головы тебе не сносить за такую дерзость. Только я решаю когда и кто вернёт мне печать,— он слабо улыбнулся, поднимаясь с дивана. По спине хорвата пробежал холодный пот, однако он остался доволен тем, что услышал. После таких слов государь не только не собирался его снимать с должности, у Сулеймана закралась мысль, что Михримах из вредности хочет развестись, припугнуть супруга за некую оплошность. Поэтому мысль о том, что эта пара должна получить развод, была уже не столь подходящей, а сам Сулейман старался больше думать о скором походе, который приближался с каждым днем. Не то чтобы он не доверял тому, что видел в глазах дочери, которая утверждала, что никогда не знала теплоты ответных чувств, он просто понимал: не верь половине из того, что слышишь, и ничему из того, что говоришь. Доверие, которое он питал к своей семье медленно, но верно трескалось, как лед под ногами, ибо слишком жестоко с государем обошлись те, кому он слепо верил и доверял – его близкие.