Путь назад

      Глаза, полные ярости и боли, напротив. Истошный, почти что животный крик агонии. Звон клинка. Нет желания сопротивляться. И ударился мальчишка оземь, не чувствуя боле ничего, не слыша боле ничего. Никому не нужный, никем не понятый, отвергнутый единственным человеком, подарившим некогда тепло. Через застланные кровью глаза увидел он последнюю в своей жизни вещь — аккуратно завернутую конфету, что все время сжимал в руке, напоминание о любви, разрушенной его собственными руками. И если бы были только силы улыбнуться, он бы непременно это сделал, но вышло лишь неощутимо дернуть уголком губ, прежде чем душа окончательно покинула изувеченное тело, а из остекленевших глаз упала последняя слезинка.       Неожиданно, вместо ледяных лап смерти Сюэ Ян почувствовал тепло плотной ткани, накрывавшей его, запах наваристого супа, по всей видимости, с мясом и овощами, услышал смех беснующихся где-то вдали детей. Осторожно, не веря собственным ощущениям, он попытался пошевелить рукой, отсеченной несколько минут назад, и, к огромному удивлению, у него это получилось. Юноша вздрогнул всем телом и распахнул глаза, почувствовав что-то холодное и мокрое, дотронувшееся до его лба, и увидел перед собой обеспокоенное лицо Сяо Синчэня, а переведя взгляд чуть ниже, мокрую тряпку в его руке.       — Я тебя напугал? — встревоженным голосом спросил мужчина. — Ты ворочался и кричал во сне, когда я подошел и дотронулся, ты дрожал, а лицо было мокрым, так что я накрыл тебя своей одеждой и…       — Ты… — грубо перебил его Сюэ Ян, трясущимися, как у старика, руками обхватил лицо даочжана и принялся ощупывать, словно пытался убедиться, настоящее ли оно. — Э-это… как…       — Тебе приснился кошмар? — заботливым голосом произнес Сяо Синчэнь.       Ответом ему послужил плач, истеричный, протяжный, животный вопль вперемешку с обрывистыми всхлипами и безумным смехом. И не ясно, была ли это ярость, боль, счастье, грусть или что-то иное, ведомое только Сюэ Яну. Немного успокоившись, он снова широко распахнул глаза и диким взглядом уставился на огорошенного таким странным поведением мужчину, сидевшего подле него.       — Чего ты буянишь ни с того ни с сего? — послышался голос откуда-то из-за спины.       — Слепышка! — воскликнул парень, повернувшись в сторону девчонки, все притворявшейся незрячей, лишь на секунду его взгляд засиял, но сразу после лицо приобрело мрачный оттенок, а глаза налились злобой. — Все из-за тебя! Все произошло из-за тебя!       — У меня имя есть! — начала возмущаться А-Цин. — И чем это я снова провинилась?       Сюэ Ян ничего не ответил, лишь схватился за голову, почувствовав резкую пульсирующую боль. Слезы непрекращающимся потоком стекали по щекам, шее, падали на одеяние, сжатое в его руках с такой силой, что вряд ли кто смог бы отобрать его сейчас. Опустив голову, он уткнулся в одежды носом и глубоко вдохнул, еще раз убедившись, что это все по-настоящему, что живой и совершенно здоровый даочжан совсем рядом, что на ткани его запах, чистый, не смешанный с трупным зловонием, такой родной и желанный столь долгое время. Вдруг он почувствовал мягкую руку на своей голове. Сяо Синчэнь аккуратно, словно боясь напугать, поглаживал его волосы, успокаивая и утешая.       Но Сюэ Ян не успокаивался. Давящее чувство вины пришло на смену злобе и ударило в сердце в стократ больнее, чем клинок Сун Ланя. «Прости! Прости! Прости!» — словно окончательно потерявши рассудок, полушепотом повторял парень, вцепившись в руку не на шутку испуганного даочжана. Сюэ Ян привык винить в своих проблемах всех, кроме себя самого, так что осознание, что единственный, на ком лежит ответственность за все произошедшее, — он сам, потрясло его до глубины души. Эти извинения были искренние, вероятно, впервые в жизни кому-то сказанные.       — Что же случилось? — еще раз спросил Сяо Синчэнь. — За что ты извиняешься?       — За все! Я ужасный человек, порочный до самой последней капли крови, омерзительное животное! — продолжал корить себя парень. — Во всем виноват только я! Эти грехи не искупить мне никогда, даочжан…       — Что бы ни тревожило тебя, мой друг, — спокойно произнес Сяо Синчэнь, — ты всегда можешь поделиться этим со мной, хорошо? Сейчас ты здесь, с нами, а прошлое — лишь прошлое.       — Ох, даочжан, если бы ты знал…       Спустя несколько часов Сюэ Ян смог взять себя в руки, теперь же он пытался распутать клуб мыслей. Что произошло? Все, что было ранее, лишь страшный сон? Или никому не ведомая ранее темная магия? Воля богов? А может это его личный ад, в котором он будет переживать смерть даочжана снова и снова, не в силах что-либо изменить? Нутром он все еще чувствовал хладную сталь, пронзившую его насквозь, металлический вкус собственной крови во рту, но все это было не так важно сейчас, не сравнимо с хаосом, творящимся в душе. Он виноват. Никто, кроме него. В слепоте Сяо Синчэня, в его ныне убогой жизни отшельника, в его кровавых слезах, отчаянии и боли, роковом конце, расколе души. Не Чан Пин, с которого начался их конфликт, не малышка А-Цин, раскрывшая настоящую личность Сюэ Яна, не Сун Лань, появившийся не в то время не в том месте и разрушивший их идиллию, а только он сам, его поганый язык, непревзойденный эгоизм и неудержимая жажда мести всем и каждому.       Вечером этого дня Сюэ Ян вышел на прогулку в перелесок недалеко от города. Сидя на камне возле узенькой речушки, опершись плечом о толстый ствол дерева, он думал о том, как можно изменить будущее. Пустить все на самотек и продолжать жить как раньше? При таком раскладе события лишь повторятся снова. Раскрыть свою личность и искренне извиниться? А сможет ли Сяо Синчэнь его простить? Скорее всего, даже слушать не станет, в лучшем случае, прогонит прочь, в худшем — устроит поединок насмерть. С какой стороны ни подойди, а единственный способ что-то изменить — исчезнуть из его жизни и не возвращаться никогда. Но похоронный дом уже стал родным, а люди, делящие с ним кров, настоящей семьей. Хочется просто ходить каждый день на рынок за овощами, слышать счастливый смех даочжана, ворчание Слепышки, обсуждать бытовые проблемы, греясь у костра, засыпать с уверенностью, что завтра ничего не изменится. Перебирая различные варианты, продумывая исход каждого, Сюэ Ян готов был завыть от безнадежности, ибо каждый приводил лишь к смерти, либо его собственной, либо даочжана. Он в ярости вогнал кинжал глубоко в деревянную твердь и уставился в переливающуюся в свете луны речку перед собой, ища в ней успокоение. Есть вещи, которые не прощаются, сколько бы искренности и раскаяния ты ни вкладывал в свои слова, и все, что сделал он до этого, как раз входит в эту категорию. Даже если он не убьет Сун Ланя, даже если он больше не свершит ни единого злодеяния, даже если он сдержит свой гнев и не скажет ни единого колкого слова… Это не исправит того, что он уже успел натворить. И меньше всего хочется видеть Сяо Синчэня таким как в тот день, заставляет содрогнуться одна лишь мысль о том, что придется снова видеть его кровавые слезы, лицо, искаженное непониманием, отчаянием, слышать мольбы о пощаде, истошный крик и лязг меча. А руки еще помнят, каково на ощупь хладное тело, как трудно разжать твердые, окоченевшие пальцы, и как плохо стирается с мертвой кожи засохшая кровь.       Казалось, решение уже принято, и нет ни единой причины возвращаться в похоронный дом. У Сюэ Яна не было своих вещей, не было ценностей или любого другого имущества, что он не носил бы всегда с собой. Абсолютно ничего. Сейчас он мог бы просто испариться и убежать далеко-далеко, ни на секунду не оглядываясь назад. Сяо Синчэнь, А-Цин будут живы и, возможно, забудут безымянного гостя уже через месяц, а если не через месяц, то через два. Сун Лань вскоре найдет город И, и им больше не придется жить в нищете, в опустевшем захолустье, греться у костра по вечерам и перебираться полугнилыми овощами, выпрошенными по сбитой цене у ушлых торговцев. А Сюэ Ян проживет как-нибудь сам по себе. Спрячется, найдет заброшенный дом, может примкнет к какой-нибудь банде. А может те убийцы его найдут и, в конце концов, добьют как дворняжку, завершив свою работу окончательно.       Но что-то тянуло его обратно. Хотелось увидеть улыбку даочжана последний раз, услышать заботливое «Удачи тебе, куда бы ни вела тебя дорога», дотронуться до мягких рук и выпросить конфетку на прощанье, чтоб никогда не выпускать ее из рук, вспоминая единственного человека на всем белом свете, подарившего ему тепло и заботу, увидевшего в нем человека, настоящего, каким он был до того как очерствел и обагрил свои руки кровью. «Нужно, по крайней мере, по-человечески попрощаться, — подумал Сюэ Ян, — могу ли я побыть эгоистом в самый последний раз?» Подскочив с места, он понесся в сторону дома, не сбавляя скорости, словно совсем не замечал торчавших из земли камней, веток, бивших по лицу и цеплявшихся за длинные волосы, и уже через несколько минут оказался пред порогом дома, выглядевшего так, будто его ждет там погибель. Он зашел тихо, без стука, боясь разбудить мирно спящих обитателей, но, к его удивлению, даочжан не спал, а сидел на кровати, перебирая пальцами складки на своем одеянии. Лишь заслышав мимолетный шорох, Сяо Синчэнь встал и спросил:       — Это ты? — он всегда задавал этот вопрос, предполагая Сюэ Яна, поскольку по сей день не знал имени своего спутника.       — Кто ж еще? — спросил юноша несвойственным для себя поникшим голосом, будто не он только что бежал, полный решимости распрощаться раз и навсегда.       — Что-то произошло? — обеспокоенно спросил Сяо Синчэнь. — Ты так поздно… и твое поведение утром… все в порядке?       — Даочжан, можешь присесть? — сказал Сюэ Ян, неспешно подходя к мужчине, тихо, чтобы не разбудить А-Цин, сопевшую в другой половине комнаты.       Подойдя почти вплотную, Сюэ Ян взял сидящего даочжана за руки. «Они и правда такие нежные», — подумал он, поглаживая кисти мужчины одними подушечками больших пальцев, задерживаясь на каждой тоненькой пястной косточке. Заметив озадаченность на его лице, парень усмехнулся в своей манере, наклонился, почти уткнувшись носом в его волосы, и вдохнул запах, словно пытаясь его запомнить. Сяо Синчэнь, полагаясь лишь на слух, начал заметно нервничать и нахмурился, однако, страшась сказать или спросить что-то не то, просто молчал, ожидая, что же будет дальше. А дальше он почувствовал прикосновение на своих губах, совсем призрачное, мимолетное, едва осязаемое, после него последовало и второе, более смелое, но все столь же кроткое и эфемерное.       Такое действо мужчине явно не понравилось, ведь это был первый в его жизни поцелуй, и оказался он вовсе не прошенным, но, вспомнив утренние крики, самобичевания, истеричные всхлипы и слезы, Сяо Синчэнь поумерил свой пыл и, немного замешкавшись, начал перебирать в голове все возможные вопросы, пытаясь сформулировать мысль так, чтобы не обидеть и не расстроить мальчика, однако, на ум пришло одно лишь слово:       — Почему?       — Даочжан, я… — Сюэ Ян почувствовал вдруг в горле нечто похожее на вставшую поперек острую рыбью кость. — Вынужден покинуть тебя...       — Так внезапно? — спросил даочжан. — Ты знаешь, я не могу удерживать тебя, ведь в день нашей встречи сказал, что мы разойдемся разными дорогами лишь только ты поправишься, но… что-то случилось?       Решимость Сюэ Яна сходила на нет с каждым новым словом. Видя, что Сяо Синчэнь совсем не рад его уходу, наблюдая за его обеспокоенным лицом, приоткрытыми в ожидании ответа губами, пальцами, сжимающими белоснежные одеяния, юноша возжелал упасть на колени, признаться во всем и молить о прощении, надеясь на то, что его не отвергнут, примут снова в эту маленькую семью, и все будет как раньше, ведь сейчас даочжан давал ему призрачную надежду на то, что эти чувства взаимны, на то, что у него есть шанс на искупление. Но стоило лишь предпринять малейшую попытку открыть рот и произнести хоть слово, дыхание тут же перехватывало, а разум поглощал страх. Сценарий повторится. Сейчас он скажет свое имя. Сяо Синчэнь достанет свой меч и без колебаний ударит его в живот. Сюэ Ян снова потеряет контроль над своими эмоциями, завидев презрение и отвращение на лице мужчины. Снова начнет разбрасываться ядовитыми, колкими словами в попытках очернить благородство даоса. Но тут прозвучали самые страшные слова:       — Это связано с тем поцелуем? Если так, то отчего ж ты убегаешь? Мы могли бы поговорить…       Двумя шагами Сюэ Ян разорвал расстояние между ними и неуверенно положил свою ладонь на грудь даочжана, давая понять, что его касаются лишь четыре пальца. Собрав оставшуюся решимость и веру в лучший исход воедино, юноша оробелым голосом произнес:       — Неужели… мой голос совсем не знаком тебе?       Этот вопрос ударил Сяо Синчэня обухом по голове. В одно мгновение перемешанная мозаика мыслей сложилась в единую, ясную картину, но легче от этого совсем не стало. Он и вовсе не знал, какие эмоции должен испытывать в данный момент. Казалось, сейчас его разум должны были охватить ярость, праведный гнев, грусть, обида, он должен ощущать себя обманутым и преданным, ведь последний год его жизни был одним огромным обманом, а человек, который стал ему семьей и опорой, оказался завзятым, непримиримым врагом, разрушившим его жизнь до основания, лишившим его всего, что он имел, даже простейшей человеческой способности — зрения. Вместо целого спектра эмоций даочжан ощутил лишь ледяное оцепенение, а деревянные доски под его ногами будто бы в миг исчезли, от чего он потерял равновесие. Чужая рука, что среагировала и поддержала его под локоть, обожгла, словно раскаленная сталь.       — Было забавно? — такой знакомый вопрос, сказанный через силу, хрипло, с отвращением, в этот раз свалившийся снегом на голову Сюэ Яну. Отныне все зависит лишь от него.       — Нет, — прозвучал ответ, которого Сяо Синчэнь явно не ожидал, — отчего ж должно быть?       — Ежели не ради забавы, то ради чего ты оставался подле меня столь долго?       — Даочжан-даочжан, — в привычной манере сказал Сюэ Ян, широко распахнув глаза, — я же хотел просто уйти, к чему эти вопросы сейчас?       — Ответь! — раздраженно, почти сорвавшись на рык, процедил мужчина.       — Кто знает… — в этот раз серьезно, без тени издевки произнес босяк, намеренно не закончив фразу так, как сделал это в прошлый раз. — Даочжан, ты помнишь, я рассказывал тебе историю? Желаешь ли ты узнать ее продолжение?       — И что же ты мне поведаешь?       К облегчению Сюэ Яна, сценарий действительно незначительно, но поменялся. Мысленно он отметил, что ныне совершенно не чувствует той злости, что в прошлый раз, больше нет того желания макнуть столь чистого и наивного Сяо Синчэня в грязь лицом, опорочить его, уподобить себе. Заместо этого пришло чувство жгучей вины, страх за жизнь даочжана, так яро пытающегося сохранить самообладание даже в такой момент. Но невозможно скрыть чувства, тем паче столь негативные, так что губы мужчины едва заметно дрожали, челюсть была напряжена, как и его руки, одна из которых стискивала рукоять Шуанхуа до скрежета, а вторая была сжата в кулак.       И начал Сюэ Ян рассказывать свою историю вновь. С детской обидой в голосе, едва сдерживая нахлынувшие чувства, он поведал все. И про желание отведать конфет впервые в жизни, и про обман, и про насмешки с унижением, и про тележку, размозжившую семилетнему ребенку пальцы и веру в светлое мира сего. Босяк подбирал слова, старался скрыть свою ненависть, не потерять контроль над собой и своим языком. Завершив рассказ, он вспомнил ответ даочжана, так что продолжил говорить:       — Раньше я думал, что поступил правильно, просто не мог иначе, но, знаешь, я чувствую, что все изменилось, и я тоже.       — Вздор! — прошипел Сяо Синчэнь и, схватив парня за руку, вывел на улицу, закрыв за собой дверь. — Разве может кто-то вроде тебя измениться?       — Может! — теперь уже громко сказал юноша.       Проживи Сюэ Ян хоть сотню лет под одной крышей с Сяо Синчэнем и А-Цин, он бы не изменился ни на долю. Для него не существовало никакой терапии заботой, теплом и любовью, ведь скверна уличной жизни давно пропитала его душу насквозь. Лишь увидев пред собой бездыханное тело даочжана, он узнал чувство неизгладимой вины. Даже сейчас, рассказывая свою историю, он слукавил, ведь никакого сожаленья к клану Чан отнюдь не ощущал. Сюэ Яну не важны другие люди, их чувства и жизни. Ему все равно на убитых крестьян, все равно на погибших от его рук невинных людей, средь которых было немало малых да старых, беспомощных, не умевших дать отпор. Не все равно лишь на Сяо Синчэня, любовь к которому стала схожа с истой одержимостью. Ради одной лишь счастливой улыбки этого человека он готов сдерживать свой гнев, неудержимое желание мстить, хоть всю жизнь, навсегда забыть про свои принципы, стать благороднейшим из мужей, даже если для этого придется топтаться на собственном горле без устали. В следующее мгновение даочжан услышал стук коленей оземь.       — Даочжан, могу ли я вымолить твое прощенье? Я не останусь подле тебя больше, исчезну навсегда, забуду твое имя, только не держи на меня зла.       — Да разве такое прощают?! — закипел мужчина. — Даже зная, что все это по твоей вине, ты остался жить со мной! Что это, если не насмешка, что это, если не унижение? Какую игру ты затеял в этот раз?       — Я больше не играю, даочжан, — спокойно сказал Сюэ Ян, — я не играю с тобой.       — И ты хочешь, чтобы я поверил тебе? — возмущенно спросил Сяо Синчэнь. — Ты целый год врал мне, играл с моими чувствами, насмехался над моим положением! Можешь ли ты после этого вообще звать себя человеком?       — Ты без толики сомнения верил любой моей лжи, но сейчас не веришь правде, — с тоской в голосе произнес юноша, — я понимаю тебя, но все же, выслушай меня! Всего один раз!       — Один раз, — повторил его последние слова даочжан и слегка наклонил голову.       — Я и не думал насмехаться над тобой, даочжан Сяо Синчэнь, — начал свою речь Сюэ Ян, — сначала мне действительно было забавно, что ты не узнал меня, но пока я восстанавливался, ты заботился обо мне, как никто раньше. Каждый день я находил по паре конфет на кровати, и больше не смог найти в себе силы уйти. Я просто… хотел, чтобы все это продолжалось, чтобы мы жили втроем всю оставшуюся жизнь, убивая нечисть задарма да сбивая цены на овощи по утрам. Мне было так ненавистно это чувство… но я не мог ничего с собой поделать. Даочжан, я так виноват перед тобой, я омерзительный человек, чудовище, ты абсолютно прав, и за десять жизней всех грехов искупить не смогу, но я обязательно найду способ все исправить…       — И как же ты собрался все исправлять? — перебил его мужчина, не в силах больше слушать бредни.       — Ты же смог!       — Я нарушил все клятвы и запреты, вернувшись на гору ради спасения Цзычэня! Для меня сделали великое исключение, и это не то, что ты можешь повторить! Наставница ни за что на свете не согласится помогать мне снова, заставить ее тебе не по зубам, можешь даже не думать об этом.       — Я справлюсь и без нее, — твердо сказал Сюэ Ян, — если есть способ, то я смогу его найти, если кто-то уже смог однажды, то и я смогу.       — Что, вырвешь глаза мирным крестьянам? — с некой усмешкой нервным голосом спросил Сяо Синчэнь. — А жизни людей из храма Байсюэ вернуть сможешь? Слышишь ли ты сам, что ты говоришь?       — Нет, никто больше не пострадает от моих рук, — юноша поднялся на ноги, — если понадобится отдать свои глаза, то я ни на секунду не поколеблюсь, как и ты ради Сун Ланя. Но воскрешение мне неподвластно, я никогда не смогу загладить свою вину перед этими людьми, никогда не добьюсь прощения Сун Ланя, твоя правда.       — Что за вздор? — разозлился даочжан, и направил свой клинок в сторону Сюэ Яна. — Отдашь свои глаза? Так весело издеваться надо мной? Уходи прочь! И только посмей заявиться снова!       — Сяо Синчэнь! — тон босяка стал совсем уж болезненным, он ступил шаг вперед, но уперся грудью в острие клинка.       — Замолчи! — почти рыкнул мужчина, но следом тон его стал жалобным, а на белоснежной повязке начали проступать красные пятна. — Прошу тебя, оставь меня, не мучь! Разве ж это так смешно? Твоя месть свершилась, моя жизнь убога, как ты и хотел! И у тебя было достаточно времени в этом убедиться, чего ж еще ты хочешь? Моей смерти? Да в чем я так провинился пред тобой?       Руки даочжана задрожали, и, казалось, он вот-вот упадет, стоит Сюэ Яну сделать лишнее движение. И он не стал. Безмолвно развернулся и пошел прочь, как и было прошено. Хотелось обернуться, посмотреть в последний раз, но что-то не давало юноше сделать это, совесть ли, страх ли, ведает лишь он. Сяо Синчэнь потерял все силы, физические и душевные, сделал шаг назад и сполз по двери, крича беззвучно. Хотелось выть что есть мочи, сыпать проклятья и рыдать, пока эта разрывающая боль не покинет тело. Прикусив нижнюю губу до крови, он задрожал всем телом, положил меч рядом и обхватил себя руками, словно пытался согреться. Стало страшно. Очень страшно. Сюэ Ян знает, где он, знает его сильные и слабые стороны, имеет огромное преимущество, так что стоит такому человеку превратить чью-то жизнь в нестерпимый ад? В его стиле было бы встать за пару метров, лишь притворившись ушедшим, и наблюдать, сдерживая смех, победно осматривая результат своих деяний.       — Ты здесь? — тихо спросил Сяо Синчэнь, по привычке подняв голову, словно действительно мог увидеть что-либо перед собой.