Втяни животик

— Лови! Стоило Какузу-сану смекнуть, что мне для передвижения уже не нужно опираться на каждую стенку, пошатываясь, скользя, а иногда даже и позорно падая на трясущихся ногах, посадил за бумажную работу. Я была только за. Сил пока хватало лишь на то, чтобы вставать по утрам в туалет, рефлексировать под обжигающей водой в общем с Конан душе и, время от времени, помогать ей по быту. На тот момент они просто залегли на дно, дожидаясь возвращения остальных с затяжных миссий, в том числе и главного. Поэтому, до их возвращения, приходилось перебиваться мелкими заказами да партнерскими соглашения, приносящими хоть какие-то деньги. Хотя, назвать их партнерскими в прямом смысле этого слова нельзя было — в этом странном, запутанном, искорёженном мирке всё было по-другому. Но на моей памяти бывали ситуации и похуже. А открыть рот, чтобы задать хоть какие-вопросы, не могла. Не то, чтобы не хотела. Просто ушла глубоко в себя, еле отдираясь от выделенной по доброте душевной кровати в маленькой затхлой комнатке, в которой и очнулась в первый раз. В обычном мире это называлось депрессией. Я даже боли не чувствовала. Ни в подорванных перебинтованных стопах, ни в заживающей руке, ни в двух на удивление аккуратно прошитых шрамах под сердцем. Ни в самом сердце тоже. Видимо, от всего пережитого, организм включил какой-то защитный механизм. Хотя бы базовые рефлексы оставил — и на том спасибо. — Спасибо. Поймала здоровой рукой брошенное Дейдарой яблоко. — А ты чего тут у него в кабинете? Я с самого утра работала, сидя наконец-то за нормальным столом, в кабинете Какузу-сана, спиной к двери. К вечеру, когда он возвращался, нужно было перебрать и перевести огромное полотно текста, помечая всё важное. Вообще, достаточно странно получилось. Днём ранее просто потащилась на кухню покурить. Какузу-сан всегда спокойно одалживал сигарет, видимо, тоже следуя негласному кодексу курильщиков, и тоже любил курить на кухне - на улице постоянно было сыро. Безразлично спросил про повязки, скорее для галочки, притушил окурок об оконную раму, доставая следующую и тут же подкуриваясь. — Языки знаешь? Ты же не местная. Помимо японского ещё что умеешь? — Да практически все. Какой интересует? Ткнул мне под нос кусок какого-то полувыжженного свитка с размашистыми закорючками. — Это сингальский. Что нужно сделать? Какузу-сан выхватил бумагу обратно, пряча себе в нагрудный карман. — Ты задаешь вопросы только по делу, а вот про себя и про нас — вообще нет. Что это значит? Подозрительно. — Мне всё равно. Что со свитком? Перевести? Он цокнул, затягиваясь. — Не знаю, что там у тебя произошло, но я бы на твоем месте радовался, что жива. — Я радуюсь, спасибо Вам, Какузу-сан. Махнул на меня рукой. Бесполезно. Как об стенку горох. Совсем молодежь отбитая пошла. Не страшится будто бы ничего. И жизнь будто не ценит. — Один, мутный какой-то, сделку предлагает. На японском — вообще не умеет. Но дело стоящее. Поможешь — будешь работать на меня. Пока на ноги совсем не встанешь. Не суй в нос не свое дело и лишнего не спрашивай. Кивнула. Было всё равно. Даже непонятно, жива ли была на самом деле по сути или уже нет. — Вкусное. — А то, — Дейдара, запрыгнув с ногами на подоконник, жевал точно такое же яблоко. — Ну так что, Шерпа? Расскажешь? — Было бы что рассказывать, — перевернула клочки бумаги, пытаясь понять по контексту, что же такое «කුනායි» на потертом свитке. — Ты не местная. Значит, либо шпион… — Либо международный шиноби, — откусила побольше, занимая рот. — Не шпион, значит. — Такого я не говорила, — проглотив, промычала в ответ. Сделка тогда удалась. Какузу-сан кинул мне на кровать блок сигарет. Не в знак благодарности, просто, чтобы был. К сингальскому прибавились вскоре корейский с хамгёнским диалектом и чеджу, синдхи и маори. Так и осталась, пытаясь приносить пользы столько, сколько могла принести. Ничего кроме бумажек и чернильных закорючек не волновало. А любые попытки задавать даже самой себе разъедающие душу вопросы отвергала. Принимать случившееся — тем более. Казалось, если я бы это приняла, поехала бы кукухой тут же, превращая мозг в желе. Игнорирование и отрицание — неплохие защитные механизмы, но на них далеко не уедешь. — А ты смышленая, мелочь, — Какузу-сан хмыкнул в свиток, роняя на него пепел, абсолютно того не замечая. — Есть от тебя толк. Кивнула, пожав плечами. Ничего не чувствовала. — Не боись, пока что на органы не продам, — сам с собой рассмеялся, смахивая пепел. — Пока что. Опять пожала плечами, отстраненно рассматривая капли на стекле кухонного окна за его спиной. — Пьешь? — Пью. — Хидан! — рявкнул на половину убежища. — Тащись сюда. Звать дважды не пришлось. Устало матерясь и цокая, выполз в коридор, протирая глаза. Видимо, спал весь день, отсыпаясь после задания. — Че бля надо? — зевнул во весь рот. — Пить будем. Повод есть. — А? — Уломал того перекупщика мутного. Наконец-то. — Нихуя! —Хидан хлопнул себя по щеке, пытаясь проснуться. Почесал голый торс, двинувшись к холодильнику. — Твою мать, ты можешь хранить это не в холодильнике?! Достал брезгливо оттуда банку с мутной жижей. Кажется, внутри там плавало что-то вроде чьих-то отрубленных пальцев. В этом были все Акацуки. С мутными банками в холодильнике, в котором лежало только бухло да и лёд, чтобы прикладывать к синякам и ссадинам. С табачным смрадом на подобии кухни, которой кухней-то и называли за наличием в помещении холодильника. С пыльными плащами и непонятно сколько градусной жижей, чтобы запивать кровавую бойню, когда, сжимая пальцами стекло бутылки, выдыхая куда-то в плечо, ими же, этими же пальцами, часом ранее кому-то продавливал череп на заказ. Каждый сам по себе и каждый особняком, но как-то уживались под одной крышей, практически не пересекаясь да и не общаясь толком. Так, выпить или обсудить дело. Сосуществовали как-то отстраненно сплоченно, априори зная, кто что должен сделать. Кто найти дров, кто найти чего поесть, кто кого убить. Со стороны это выглядело дико и странно. Но, какое есть. — А где мне ещё хранить? Хидан, ничего не ответив, поставил банку на место, захлопывая холодильник, трещащий на все лады от статического электричества. — Че как? — толкнул меня в бок, всучая в руки сомнительную бутылку. — Пойдет, — кивнула, отвинчивая крышку. — Это заебись, — запрыгнул к Какузу-сану на подоконник, отмахиваясь от сигаретного дыма. — Старый хрен, как у тебя легкие ещё не свернулись от этой махорки. — Дело не твоё, — хмыкнул в туго стянутую папиросу. — Как уломал? — А мелочь помогла, не поверишь, — кивнул в мою сторону подбородком. Мне осталось лишь как-то сиротливо опереться задницей на высокий стол подальше от них. Поковыряла этикетку на бутылке, чуть отпив. Гадость наипротивнейшая. Один хер знает, что там было внутри этой жижи намешано, но дергало капитально. — Плащ где? — Порвал, — Хидан раздраженно махнул рукой. Какузу-сан нахмурил брови. — Будешь так ходить. — Похуй, — Хидан кивнул, прикладываясь к бутылке. — Ну и горючая хрень, — передернул плечами. Они о чем-то своем вяло беседовали на подоконнике. Отхлебнула побольше, обжигая все внутренности разом, но и бровью не повела, выдыхая жгучие пары на тихом выдохе, чуть вдохнув через нос и снова выдыхая. Алкоголизм — вещь наследственная. А гены в этом плане у меня работали будь здоров. Следом хлебнула ещё, также спокойно глубоко выдыхая. Хотелось накидаться, но не накидывалось, даже на голодный желудок. — Как там тебя? Нехуйно пьешь. Обернула на Хидана голову. Тот помахал в воздухе бутылкой. — Шерпа. — Ага, точно, — кивнул в бутылку, охлебывая, морщась и матерясь. Возможно, моим первым осознанным вопросом за всё время должно было быть что-то из разряда «‎что вы за организация?» «‎где именно я нахожусь?» «‎почему вы меня спасли?» «‎почему вы меня оставили?» «‎что именно случилось со мной?». Но, отхлебнув побольше непонятной жижи, выдохнула, спрашивая. — Это связано с культом Туги? Указала рукой на амулет на шее Хидана. Какузу-сан что-то промычал, прикрывая глаза поверх плотной маски на лице. Хидан, чуть вытянув от неожиданности лицо, повернулся ко мне. — Ну, почти, — положил амулет на ладонь, чуть стягивая цепочку, поворачивая его ближе ко мне. — Джашин-сама. Какузу-сан устало потер переносицу. Начинается, блять, ералаш. Его же теперь не заткнешь. С упоением, переходя на повышенные тона и обратно, полным благоговением и парой крепких словцов чуть ли не прочитал лекцию о своем боге. Кивнула Хидану. — Надоел уже. — Сходи нахуй, Какузу, — раздраженно кинул ему через плечо. Казалось, они могли более менее общаться или ладить только на заданиях, и то, скорее вынуждены были, и вот так распивая горючее пойло на одном подоконнике. Пожалела, что вообще уже подняла эту тему. Закусила губу. — Жаль, этого мелкого нет. Так бы поковырялись в твоей головёшке с его-то глазами. — А когда они с Кисаме возвращаются, кстати? — Без понятия, — Какузу-сан пожал плечам. — Мне всё равно. — Надеюсь, все передохнут где-нибудь, особенно этот, — отпил, — главный, — от этого слова передернулся всем телом сразу. Тихонько подкурилась в своем углу, стараясь больше не привлекать внимания. Пепел тут был повсюду: можно было стряхивать, куда видишь и куда хочется. Подтянула ногу под себя, скорее по привычке. Наверное, было ещё больно так делать, но я ничего не чувствовала. — Рассказывать что-нибудь собираешься, мелочь? Отрицательно помотала головой. — Тогда хлебай больше. Только не смей тут блевать. — Не собираюсь, — опять помотала головой из стороны в сторону. — Японский у тебя хромает, конечно, но вполне приличный. Где учила? — Хидан даже практически не матерился. Видимо, на пьяную голову у него включался какой-то откат в более менее культурного джашинослужителя. — В университете. Хм, а вот начать было не так сложно, как оказалось. — Каком? Дай прикурить, — протянул ко мне ладонь. Кинула ему пачку. Тот, выудив одну, кинул обратно. Поймала еле как левой рукой. — У себя на родине. — А почему тогда так много языков знаешь? — Какузу, тоже подкуриваясь, подключился скорее из спортивного интереса. — Работа такая, — пожала плечами. — Международные отношения. — Татуировок нахуя столько? — Хидан всё же сматерился. Пожала плечами. Сложно было всегда объяснять. — Шпион? — выпалил Какузу-сан в лоб. Помотала головой, следом пожимая плечами. Единственное, на что хватало, под этой мутной жижой в мутной бутылке. — Даже если и так, вы вне зоны. Я даже не знаю, кто вы. Но, по моим наблюдениям, не является официальной организацией или чем-то еще великих стран. Видимо, оппозиционерской. Я видела ваши протекторы. Знаки деревень перечеркнуты. Тем лучше для меня. — Всё ты подмечаешь, мелочь, —Какузу нахмурил брови. И был действительно прав. Одна из моих особенностей в команде была какой-то интуитивно-женской, с подмечанием того, казалось бы неважного или несущественного, что Джей с Итаном не замечали. После, это позволяло плести странные причинно-следственные связи, опираясь исключительно на эмпатию и женскую смекалку. — Это так, — кивнула. — Единственное, что я хочу сказать и не знаю, как это правильно донести, но, — почесала подбородок, отхлебывая еще побольше, —есть такая штука. Благодарность. Мне всё равно, даже если вы тут поголовные убийцы или что еще похуже. Я всё ещё жива. Остальное меня не волнует. Это так работает в моем мире. Какузу-сан еще сильнее нахмурил брови. — А если продам тебя на органы? — Делайте, что хотите. Махнул рукой. Опять. Не это он хотел до меня донести. Совсем не это. Может, это уже старческое какое-то на него накатывало? В его-то годы. — Кто тебя так отделал? Хидан просто вставил этот вопрос, вполне логичный, но он повис в воздухе тяжелым свинцом. Игнорирование и отрицание — неплохие защитные механизмы, но на них далеко не уедешь. А когда это стало озвученным, будто стало настоящим. Существующим. Тем, что действительно произошло. Стрельнуло куда-то в висок и вполне болюче, но резко сошло на нет. Пока ещё рано было что-либо чувствовать. — Я, пожалуй, пойду. Какузу-сан, несите любые бумаги, всё переведу. Бросила бычок на пол, даже не затушив. Хидан пожал плечами, припадая к бутылке. Какузу-сан как-то лениво отвесил ему подзатыльник. — Только говорить начала, а ты. Трепло своё хоть иногда закрывай. — Иди нахуй, — Хидан отмахнулся.

***

— Лови! Наверное, достаточно много времени прошло с той первой посиделки на кухне с Хиданом, Какузу-саном и странной жижой в странной бутылке. Бралась за любые бумаги, сводила и переводила, где-то что-то правила, помогала, насколько позволял опыт переговоров, ничего не спрашивала, куда не надо не лезла. Перестала хромать. Рука была почти как новенькая. Не болело всё ещё ничего. Возможно, это были обезболивающие, которые мне как-то сунул Дейдара, когда я слишком болезненно сжала зубы, припадая к голой холодной стене безлюдного коридора, запутавшись в ногах. Он увидел это случайно да и не сразу понял, в чем дело. Я ни разу до этого не кривилась, не цокала уже столько дней после того, как впервые поднялась на ноги. Опыт и интуиция ему, конечно, подсказывали, что вряд ли такое заживает безболезненно, но поводов для мыслей о подобном я не давала. Прекрасный защитный механизм нейронов блокировать любые болевые ощущения. Но вообще, наверное, всё началось с того, как Сасори-сама отодвинул дверь в мою комнату локтем, будто бы озадаченный чем-то. — Пальцы покажи. Отрывая голову от недорисованного на клочке бумажки чего-то неопределенного, просто подняла ладони вверх, чуть раздвигая пальцы. — Ага, пойдет. Пошли. И ушёл, всё такой же озадаченный. Спрыгнула с кровати, спешными шагами нагоняя его. Немного заплетаясь в ногах, зашла за ним в святая святых, его мастерскую. — Там чакроблокатор. Подцепить не могу, — ткнул пальцем в какой-то неопределенной формы полумеханизм. Дал в руки. — В щель вот эту смотри. Действительно, тут нужны были банально женские руки. Чуть меньшие, с не такими массивными костяшками, чтобы просунуть внутрь, вытащить из шестеренки намотавшуюся металлическую нить, подцепить, поправляя, чтобы всё смогло заработать. — Поняла? — Да, — кивнула, сходу просовывая туда пальцы. Повозилась, высовывая язык от сосредоточения. — Вроде всё, Сасори-сама. Он отстраненно хмыкнул. — Всё, — кивнул, оценив результат. Задерживаться здесь смысла больше не было. Сасори окликнул меня уже у самой двери, так и не оборачиваясь, полностью погруженный в рабочий процесс. — Предашь нас — убью. Как всегда, своим нейтрально окрашенным голосом. Словно кукла. Кивнула. На его месте я бы поступила точно также. — Это что? — поймала здоровой рукой что-то прямоугольное, брошенное мне Дейдарой. — Видел, как ты рисуешь на всяких клочках. Не дело это. А, — пошурудил в кармане штанов, выуживая яблоко. Яблоки очень сильно любил Итан, постоянно грызя их в любой ситуации. Ауч. А вот это, кажется, походило на какую-то боль. Тряхнула головой, забирая и альбом, и яблоко, поблагодарив. — Спасибо, Дейдара. Не стоило. Он отмахнулся открытой ладонью. Что-то будто бы лизнуло её уголок, но внимания я не придала. Забрался с ногами на стол Какузу-сана, звонко откусывая своё яблоко. Его присутствие почему-то не отвлекало, наоборот, будто немного успокаивало и воспринималось так органично и правильно, что продолжала работу, как ни в чем не бывало. — Все на заданиях сегодня. Кроме нас с Сасори, — от чего-то поделился. — С этим и двух слов не свяжешь. Сидит там в своей мастерской, копается вечно, а, — махнул рукой, утирая рот от яблочного сока. — Ну, если тебе нечем заняться — я всё. Могу составить компанию. Свернула бумаги, складывая по разным стопкам и помечая те, что Какузу-сану нужно было сразу же проверить. — Хн, — он дернул длинной прядью волос, прикрывающей глаз, — а почему нет, — пожал плечами. — Жди здесь. Спрыгнул со стола, отправляя огрызок в приоткрытое окно. Вернулся быстро, с темной накидкой в руках и практически таким же альбомом подмышкой и парой кистей. Кинул мне накидку. — Прохладно там сегодня. Хоть пройдешься. Первый раз вышла на улицу, щурясь от естественного освещения. Свежий воздух чуть пьянил, заплятая стопы между собой при медленном шаге. Дейдара, поправив полы черного плаща с красными облаками, устроился у берега. Буквально в двух шагах от этого убежища разлилось небольшое озеро. Возможно, поэтому внутри и снаружи было так постоянно сыро. Опустилась рядом, складывая ноги крест накрест. Как-то молча, но абсолютно комфортно друг для друга занялись своими набросками. Потирая уставшее через время запястье, Дейдара заговорил. — Какузу говорит, тебе можно верить. Хотя, он принимает на веру только валюту, но, — пожал плечами. — Мне всё равно. Что-то в тебе есть. — Ты же меня, спас, да? — откинула волосы вбок, всматриваясь ему в лицо. — Ну, — он как-то опустил взгляд, поджимая губу, — с Сасори тебя заметили. И всё такое. — Спасибо, Дейдара, — сжала его колено, сама поджимая губы. На большее пока не хватало. Как потом оказалось, Дейдара был младше меня. Но это заводило стократ сильнее. Да и не об этом всё было тогда, впервые сидя вот так спокойно на сыром берегу, чуть залитым лучами заходящего солнца. Дейдара скинул с себя сандалию, босой ступней елозя в прохладной воде. Чудом оказавшаяся в этих краях утка-мандаринка, цапнула его клювом — каждый из нас так погрузился в свои штрихи на бумаге, что не заметил подплывшую к берегу птицу. — Да чтоб тебя! — Дейдара даже и не кричал, просто, скорее удивился, почти смеясь. Дёрнул ступню, отряхивая от воды и обуваясь обратно. Я даже почти улыбнулась. С ним всегда было просто. Тот случай, когда даже молчание бок о бок доставляло комфорт. Затянул пшеничные длинные волосы потуже. От близости озера локоны у лица постоянно сползали на скулы, отвлекая от рисунка. — Как тебе? — повернул ко мне лист бумаги. — Красиво. — Сделаю по нему новый слепок, — кивнул в рисунок, улыбаясь. — А что там у тебя? Отложив карандаш, повернула, делясь в ответ своим творчеством. Только вот если у Дейдары это была красивая оперенная утка-мандаринка с тонкими аккуратными контурами, то у меня это был выведенный черными жирными линиями контур моего лучшего друга в каком-то нечеловеческом обличье. С запавшими глазницами, черными вороньими волосами, переходящими в омерзительно разинувшие пасть змеями, из черных глазниц текла черная жижа, зашитый, противно выглядящий рот, уродливо не пропорциональные плечи, перекошенные на левый бок, такая же скошенная костлявая грудь, без мышц и подобия внутренностей. Дейдара схмурил одну бровь. Даже для этого это выглядело чересчур. — Кто это? Пожала плечами, доставая сигарету из-под складок отданной мне в дар накидки. — Шерпа? Дей ещё раз окликнул, всматриваясь мне в переносицу. Я же, не фокусируясь ни на чем, смотрела перед собой. Улыбаясь. Чему-то улыбаясь внутри себя. — Шерпа? Улыбнулась ещё шире, хмыкнув в сигаретный фильтр. Наклонила голову вбок, будто что-то рассматривая перед собой. — Эй. Дейдаре это всё начинало не нравится. Хмыкнула ещё раз, будто беседуя с кем-то в своей голове, отвечая на эти голоса и меняя эмоции на лице. — Шерпа. Выдохнув, попытался дотронуться на меня, чтобы привести в чувство. Резко вскинув правую, еще не зажившую руку, остановила его, откидывая голову на другой бок. Расфокусированным взглядом оглянулась на него. Сморгнула, стирая тупую улыбку с лица. Уголки губ, будто что-то наконец-то осознав, потянулись вниз. Зубы под губами плотно, будто бы от обиды сжались. Брови сошлись на переносице, тоже что-то наконец понимая. Зрачки сфокусировались на бирюзовых радужках глаз Дейдары. Лицо вытянулось. Кажется, до меня наконец дошло. — Это мой лучший друг. Ткнула внаверок пальцем в свой омерзительный психоделический рисунок. — Он убил меня. Так и смотря Дейдаре в глаза, продолжала тыкать пальцем в мазню на листе бумаги. — Убил. Сказала громче, чем хотела, не смея отводить взгляд. Пришлось округлить глаза, чтобы горячая соленая жидкость не перевалила через край нижних век в обоих глазах. Глазные яблоки защипало. — Никто тебя не убил, ты жива, — Дейдара даже чуть растерялся. Хмыкнула одним лишь носом. — Разве? — выгнула одну из бровей неестественно вверх. Игнорирование и отрицание — неплохие защитные механизмы, но на них далеко не уедешь. — Я давно уже мертва, — ткнула себя большим пальцем в грудь. Дейдара отложил свои наброски, потряхивая меня за плечо. — Успокойся. Всё хорошо. Опустила голову ниже, всматриваясь ему в подбородок. Бывает, когда сильно нажрешься, точно также мозги плавают где-то сами по себе, теряя связь с нейронами, растопленные в спирте. И ты, на одних безусловных рефлексах, продолжаешь какое-то действие. Вот тогда было точно также. Просто заставляла глаза смотреть, чтобы видеть. А плечи быть прямыми, ощущая на одном из них чью-то сжимающую ладонь. Поморгала пару раз, поднимая подбородок. Почесала нижнее веко левого глаза большим пальцем, потом щеку. Коротко выдохнула. Закусила щеку изнутри. — Слепок? Для чего? Ничего не чувствовала, возвращая диалог туда же, откуда начали. К утке-мандаринке.

***

— Лови! Уже не считала дни. Не понимала, где они начинаются, а где заканчиваются. Из болезненных снов, которые требовал восстанавливающийся организм, перешла в рваные кошмары, редкие дрёмы полусидя и широко распахнутые, красные от недосыпа роговицы, подпирающие потолок по ночам. Как-то раз, в одну из таких ночей, села на кровати, поджимая по привычке ноги под себя. Всё начиналось, как обычно для меня, тогда. Вызвали, выдали инструкции. Миссия, говорили, не самая опасная. И это было правдой. Были и более проблемные территории, на которых приходилось высаживаться, зная примерно ничего, ориентируясь только на собственную интуицию. Кого только можно было не встретить в подобных вылазках. И чудаковатых существ с вытянутыми к небу ушами, на Аляске — двухметровых жителей странной деревушки Юкато, с головами, больше походящих на оглобу. Людей с драконьими хвостами, маленьких девочек с абсолютно запавшими глазницами, парней со сдвоенным туловищем. Ничего уже не пугало и не смущало. Слушая объяснения Стига, лениво почесала ухо. — Поедете с Сориоду и Толипхар. К тому времени своих лучших друзей я не видела давненько. Вынужденными миссиями раскидало по всему миру. Возможно, это была моя вина. Если бы не мой СДВГ, если бы не похуизм, если бы только нашла время чиркануть им время от времени простое «‎привет, как твои дела?»‎ или «‎скучаю, придурки»‎ всё было бы по-другому, наверное. Но я не находила, уверенная, что мне и на них двоих скоро станет плевать. Как и на всех прочих. Если бы только знала. Если бы только понимала, зачем. Если бы только сразу почуяла что-то неладное, увидев их, спускающихся с трапа на совместную миссию. Что-то неродное. Неверное. Не присущее ним. Но не почуяла, прижимая их к себе, как и обычно, обоих сразу, почти повисая в воздухе из-за разницы в росте. Взлохматила волосы поочередно Итану, потому Джею. Джей практически не дернулся от этого нелюбимого им прикосновения. Он вообще их не очень любил. — Шерпа Иллин Нигай, Итан Сориоду, Джей Толипхар. Ждите. Скидывая рюкзаки в угол кабинета, плюхнулись в кресло. Джей, почему-то, не закинул ноги на стол. Можно было что-то заподозрить уже и по этому тоже. Но заливаясь хохотом напару с Итаном, ничего не заподозрила. Хлопнула его по плечу, прижимая к себе, обхватив локтем. Оба — тактильные до жути. Даже ржали в одной тональности над очередной тупой шуткой. Джей всегда фыркал, закатывая глаза. Уж у кого у кого, у него были проблемы с выражением эмоций и чувств. Это как когда заводишь себе собаку, а она оказывается вечно злобной, рычащей такой скотиной. Но если её любишь, то она для тебя самая милая животинка на свете, льстящаяся к тебе, пока другие не видят. — Как рука? — Итан ткнул меня в бок. — Не беспокоит? — А с чего бы? — откинула голову ему на плечо. — Или ты чего скрываешь меня? — Да не, — он широко, по-солнечному, улыбнулся. — Просто. Мало ли. — Вот и не выебывайся. У тебя эти солнца еле заметные. Скажи спасибо, что у меня итак до жопы татуировок, в глаза не бросается. — Это правда, — Итан кивнул. — Каков план? — Ты главный, — Джей пихнул его коленом. — Ты и рассказывай. Как всегда по-доброму грубоват. Итан, улыбнувшись, вкратце всё обрисовал, в конце переходя уже на японский, чтобы сразу освежить память. — Блять, ненавижу катакану, — Джей передернул плечами. — А нечего было пары прогуливать. — Я не прогуливал. У меня был параллельный проект. Джей не врал. Тогда его умыкнули раньше нас двоих на четвертую по счету для нас войну, чтобы он прокладывал схемы коммутации. В нашей троице всё распределялось так органично, что лучше и не придумаешь. Итан, мыслящий на четыреста миллиардов шагов вперед, улыбающийся так открыто, а секундой позже — составляя точнейшие планы или отдавая точеной интонацией приказы. Находил подход ко всем и каждому, договаривался там, где нельзя было договориться априори. Джей — кладящий хуй на всех подряд других людей, но прекрасно дополняющий общие стратегии Итана, раскладывая их по пунктам, прорисовывая детали, дробя единую картину на конечные задачи. Я — наставляющая Итана на пути к решению, выстраивающая план на восемь миллиардов шагов вперед, обрисовывая картину целиком, раскладывая всё это на прошлое, настоящее и будущее, обходя все подводные камни, потенциальные барьеры и, как всегда, вступающая с ним в дискуссии по любому поводу. Джей нас обоих будто бы приземлял. Обсудить всё где-то в воздухе и прийти к решению — это одно, а вот разложить всё это на бумаге по фразам и штрихам — это другое. Идеальная троица. — Ничего с собой не берите. Только базовое оружие. Ваша форма — там. Стиг, нагло ворвавшийся в наше обсуждение, тут же ушел за дверь. Повздыхав, вышли следом. Зевнула в локоть. — Опять не спишь? — Итан толкнул в плечо. — Да не, всё нормально. Кофе много пью. — Как и всегда, — Джей хлопнул меня по лопатке. Никогда не мог рассчитать силу, если уж и пытался вступить в тактильный контакт. Слишком тяжелый на коммуникации. Но такой родной. Накинули каждый по привычной тяжелой мантии с капюшоном. Я — черную, Итан — белую, Джей — красную. — Ещё больше вкачались, что ли? — хлопнула обоих по животам, зашнуровывая обувь. — А то ж, — Итан, улыбнувшись, кивнул. — Девчонкам нравится. — Точняк. Как у вас там со своими? — махнула подбородком, одновременно обращаясь к обоим. Фотографии своих девушек они слали мне постоянно. Пару раз даже видела их вживую. Правда, не находя ни в одной из них ничего занимательного. Аппетитные конечно, но не более. Казалось, мы уже выросли из этого. Десять лет, считай, бок о бок. Выучили всё друг о друге наизусть, хоть экзамен сдавай. — Да вот, съехались, — Итан как всегда улыбнулся от уха до уха. — То есть, блять, пока я не спросила, ты сам не соизволил рассказать?! — больно шлепнула его по бедру. — Так я же вроде рассказывал, не? — Нихуя, блять, — обиженно фыркнула. — Ты нам тоже не рассказывала, что разъехалась со своим, — Джей, сложив руки на груди, посмотрел на меня исподлобья. — Ну блять, — уперлась ладонями в бока, — вы там уже на свадьбу напрашивались. Не хотела огорчать. Правда не хотела. Хотя. Никто в мире не знал меня лучше, чем они. И они, как никто другой, знали, что ставить слова «‎Шерпа»‎ и «‎свадьба»‎ в одно предложение — это автолуз. Потому что это абсолютно несочетаемые вещи. С моей повернутости на свободе, дебильно нескладным характером и принципами, даже они, лучшие друзья, не могли представить такого человека, кто смог бы всё это обуздать. Не загоняя в клетку, а мимикрируя, сосуществуя с такими же тараканами рядом. Таких еще, кажется, мир просто не создал. — Забей, — Итан, как и обычно, тюкнулся виском мне в лоб. Тактильные оба. До жути. — А чего волосы такие короткие? — Ты дебил? Я же тебе говорила, что снова обстригусь. Ещё бы, не дебил. Как вчера, помнила, как они оба помогали мне полностью прокрашиваться в черный, а потом, уже позже, наоборот обесцвечиваться. С годами сформировалась привычка предупреждать друг друга перед тем, как кто-то из нас собирался обстричься. И этому была причина. — ЭТО, БЛЯТЬ, ЧТО ТАКОЕ??!! Обоих схватила за макушки, стягивая вниз. Нет, ничего страшного тогда не случилось. Просто они состригли свои длинные волосы тогда, курсе на третьем или четвертом. Может даже ближе к пятому. Один — черные, смольные, такие мягкие, второй — пшенично-светлые, чуть жестковатые, скрывающие один глаз длинной прядью спереди. — Иллин, отпусти! — Итан скорее промолил это, чем сказал. — ГДЕ МОИ ВОЛОСЫ?! Серьезно, я их считала скорее общими на троих, чем каждыми по отдельности. Любила их заплетать в длинные косы, нечаянно дергая заусенцами на пальцах. Джей всегда шипел, брыкался, но знал, что мне это нравится, поэтому терпел. Итан наоборот с удовольствием раскидывал свои черные волосы на моих коленях, мол, делай, что хочешь. — Прости, Иллин, мы не специально, — опять скорее умолял, чем просто говорил. В этом был весь Итан. Отпустила обоих, закипая от ярости. — Простииии, — Итан приобнял за плечи. — Да какая тебе разница? — Джей, состроив недовольное ебало, демонстративно отвернулся. Ну не умел он выражать свои чувства, пряча всё за такую искаженную маску раздражения, злобы и недовольства. Чтобы прекратить мою зарождающуюся истерику, Итан взял с нас всех обещание, что впредь будем предупреждать друг друга о подобном. Слишком зависимые друг от друга. Даже в психологии есть такой термин. Из семи признаков созависимости дружбы, мы отвечали на пять из них: 1. Один из друзей постоянно нуждается в спасении + 2. Один из друзей тратит много времени, пытаясь решить проблемы другого + 3. Один из друзей часто чувствует себя истощенным после общения - 4. Один из друзей часто ставит потребности другого над своими + 5. Если один друг расстраивается, второй тоже + 6. Один из друзей ревнует, если другой сближается ещё с кем-то - 7. Один или несколько сразу возлагают на эту связь слишком много + Самым лучшим совместным решением с Итаном мы всегда считали идею подарить Джею небольшой микшерский пульт. Музыкой он увлекался с раннего детства, но никакого образования да и возможности ей заниматься до этого не имел. Заслуга системы образования Кираи: казалось бы, обычный университет с колледжем, вот только учили не наноинженерии или, скажем, высшей математике, а как убивать. После пар и заданий, делай, что хочешь. Развивайся. Джей, имеющий тонны проблем с выражением своих эмоций, начал находить им выход в своих попытках свести что-то на пульте. Получалось у него здорово, а его с синдромом отличника — с годами становилось всё лучше и лучше. Он вроде как даже попытался нас обоих обнять в свой день рождения за этот подарок, 12 августа, перед третьим курсом, который мы уже начинали в статусе одной команды. Итан к тому времени был полностью амнистирован, и его отец тоже. Правда, посмертно. Джей вообще рос без родителей. Не знал даже, кто они. Лет до шестнадцати. В конечном итоге у нас троих были только мы: и за маму, и за папу, и за братьев, и за сестру. Пытались друг друга воспитывать, как могли, пытались что-то советовать, просто быть рядом, когда слишком особенно становилось хуево. Разделили вместе и первые симпатии, и первые поцелуи, и все остальные подростковые проблемы, от роста лобковых волос до эротических снов и неразделенных чувств. Ведь обсуждать или искать совета было больше не у кого. Вряд ли можно было найти кого-то, роднее нас. И каждый это родство проявлял по своему, как умел. Но не было ничего, что мы бы не смогли рассказать друг другу или где-то соврать. Это как врать самому себе, только в другом теле. После той злополучной миссии на пятом году обучения в Кираи, всё только ухудшилось. Связь между нами тремя теперь была навязана не только банальным человеческим сосуществованием и привязанностью, а более глубокими, даже пугающими материями. Там, практически на краю полушарий, из года в год, из столетий в столетии, под семью печатями и строгим запретом охраняли нечто, называемое Сауалу. Вообще, с самоанского это переводилось что-то вроде «‎Монстр»‎. «‎Подарочек»‎ от первых на земле шиноби. Они успели поднасрать везде и всюду, на самом деле, оставляя по всей планете вот такие малоприятные, нелогичные и абсолютно беспощадные сгустки. Будто послание потомкам: вы — никто, мы были стократ лучше и пизже, и вам никогда в жизни нас не достичь в первородности силы. Сауалу, в отличие от прочих, был практически этой первородностью. Тягучей, необъятной, не для мира и недоступен для понимания людей. Если бы был доступен — так не охраняли. Не прятали черти где и черти как. Победа в пятой для нас войне была самой важной для скрытых островов. Я бы даже сказала, жизненно необходимой. И в таких вот, безвыходных ситуациях, люди часто принимают решения, о которых с годами жалеют. Или не жалеют, я не знаю точно. Но не радуются своему решению уж точно, осознав, какое лютое дерьмо натворили. Нас не спрашивали, просто сослали туда. Какое-то время я считала себя атеистом, но после того — скорее, агностиком. Да и по сей день. После этого, кстати, частенько в наших троих вместе взятых диалогах да и по отдельности тоже, стала мелькать библейская тематика. Не то, чтобы мы верили. Мы, скорее, пытались наложить то, что мы знаем, на то, что знают другие. — А что умеет? — Шикамару пустил облако дыма в его сторону. — Вход в Ад охраняет, — я чуть ли не хохотнула. Вываливать на Шикамару весь свой рисованный бред не хотелось. Всё ведь просто, на самом деле. Есть Тьма, есть Свет. Это если обобщать. Есть День, и есть Ночь. Есть Солнце, есть Луна. Есть Черное, есть Белое. Есть Добро, есть Зло. Есть Ненависть, есть Любовь. Есть Инь, есть Ян. Это всё так изъезжено. Так банально и так запопсовано. Но есть в этом и что-то правдивое. Правда, практически все забывают про то, что эти две противоположности связаны, образуя единый баланс. Что сложнее, быть одной из этих противоположностей, или связывать их, держа буквально в своих руках иллюзорные баланс и мир? Джей справлялся со вторым на ура. Итану тоже досталось относительно мало. Он же сам был с ног до головы солнышком, улыбаясь каждому встречному. Добро в человеческой оболочке. А вот мне не понравилось то, что я чувствовала. Рука горела от плеча до места, где большой палец крепится к запястью. Как только они смогли так филигранно разделить Сауалу на три абсолютно равные и равнозначные части — кто бы знал, было бы проще понимать. В первую ночь меня крутило, бросало по всем стенам и глухим потолкам на разные лады. Внутри всё бурлило, горело, дергая за каждый нерв. Так поставили первую сцепку на Итане, чтобы он мог балансировать меня. Когда поставили вторую, я более менее начала приходить в себя, хотя бы уже узнавая в лицо Итана и Джея. Итан пытался меня погладить по голове, как обычно, успокаивая, но я в буквальном смысле чуть ли не откусила ему руку по локоть, на что пришлось нас разделить, чтобы мы вообще не видели и не чувствовали друг друга. На третью сцепку я вырывала свои длинющие каштановые волосы у себя из головы, ничего никому не говоря и не отзываясь ни на одно обращение. — Иллин? На четвёртую сцепку, Итан всё-таки уговорил их пустить его ко мне. — Иллин, это я. Итан. Просидел со мной неизвестно сколько. Молча, в тишине. Помогая своим присутствием переварить то, что в меня чуть ли не через глотку запихали, делая таким своеобразным оружием на войне. — Больно. Это было первое слово, которое я сказала за много дней. — Где? Иллин, где? Итан подорвался из беспокойного сна, опускаясь передо мной на колени. Я даже подпустила его настолько близко. Аккуратно прикоснулся к руке, ведь болеть могло именно там, где стояли своего рода выжженные печати. В тот день на моем предплечье появилась полная луна. Просто ткнула себя запястьем в грудь. Туда, где сердце. — Здесь? — Итан, плотно сжав губы, посмотрел вниз, куда я пыталась указать. Я отстраненно провела ладонью по груди, поворачивая её к себе, чтобы осмотреть. — Крови нет, — констатировала факт. — А почему так больно? Пятую сцепку ставить не хотели ни под каким предлогом. Но выбор не сказать, что был. Когда меня выпустили хотя бы подышать свежим воздухом, я, нечаянно споткнувшись, от боли в мизинце моментально окуклилась, покрываясь черным мерзким полупанцирем, выкатывая глаза так, что остались видны одни белки. Есть такое выражение, скорее образное, окутан тьмой. Вот в данном случае оно не было образным. Поставили пятую. Итану пришлось приходить в сознание практически неделю перед тем, как мы, наконец-то, смогли отправиться обратно на войну. Джей с Итаном ночевали в соседней от меня палатке на стратегическом полигоне. Юркнула к ним, одновременно толкая обоих. — Чего бля тебе? — Джей, как всегда, «‎излучал»‎ доброту. — Мне надо подстричься. И перекраситься. Мы обещали друг друга предупреждать. Махнув рукой, помогли. — С ними ты была похожа на Индру, — Итан собрал в одну кучу мои остриженные каштановые волосы, как-то грустно их рассматривая. Шестую сцепку пришлось уже поставить после войны, когда опасность нападения на острова спала, и было установлено перемирие. Наша зона тихоокеанского бассейна была в безопасности. Эта ступень сцепки была очень сильной. Настолько, что чуть ли не намагничивала друг на друга. Только Джей мог разделить нас, оттаскивая по разным сторонам, матерясь и раздраженно вздыхая. Под его ногами вздымалась почва, летели по всем стороны камни, вены на обеих руках болезненно надувались, чуть ли не разлетаясь по швам, но он не замечал, расцепляя нас с Итаном. Преданности Джея никогда не было равных, хоть и не умел её показывать в обыденных вещах. Не мог даже спокойно, без нервного передергивания плечами, перенести простое объятие, но когда на поле боя в кого-то из нас летел боевой топор или огненный сгусток, не церемонясь, пинал в сторону, принимая удар на себя. Никто из нас, по сути, никогда и не знал родительской любви. Поэтому давали её друг другу, как могли. Каждый по своему. И всегда, при любых обстоятельствах, были убеждены в том, что семья не определяется кровными связями. Иначе бы мы обязательно должны были быть какими-то хотя бы отдаленными родственниками, если следовать этой логике. Седьмую сцепку поставили после того, как мы с Итаном чуть не убили друг друга. Всегда абсолютно хладнокровный, уравновешенный, угрюмый Джей, стоило ему увидеть наши подпаленные, избитые до полусмерти, в ссадинах, синяках и царапинах, оставленные друг на друге нами же, тела, просто заехал обоим наотмашь по башке, добавляя к сотрясению мозга ещё какую-то, наверное, трещину. Мало что соображали уже с Итаном — рады были, что нас хотя бы нашли. Выяснять отношения мы двинулись подальше от чужих глаз, чтобы точно никто не прервал и не помешал кулакам высказать друг другу всё то, что не могли сделать словами. Слишком созависимые. Джей, конечно, понимал, что бить нас в таком состоянии не лучшая идея, но ничего с собой поделать не мог. Не показывая вида ни перед кем, в глубине души накрутил себя так, что надо было это выпустить, пока оно не сожрало заживо. Клубок из переживаний, боязни за наши жизни, когда ему бросили короткое «‎мы нашли Нигай и Сориоду, они при смерти»‎, панического страха и осознания бессилия, что никак не смог остановить — всё это нашло выход в одном простом ударе обоим по щам. Потом Джей, сдерживая какую-то сухую горячую истерику, просто обнял, кажется, ломая оставшиеся ребра обоим. Я даже ни звука не издала, пытаясь обнять его в ответ, улыбнувшись так широко ему в волосы, насколько позволила переломанная челюсть, полная булькающей горячей крови. Итан по другую руку от Джея делал всё, то же самое. Чуть не рассмеялся от такой радости. Джей, да и обнимает, сам. Вот так вот, просто, не стыдясь. — Лови. Кинула Итану яблоко, заботливо припасенное в рюкзаке. — О. Он поймал его не той рукой, что обычно. Правой. Итан был левшой. — Спасибо, не хочу, если честно. Как-то вымученно улыбнулся, а потом широко распахнул глаза, всматриваясь в меня. Джей, будто по какой-то команде, точно также посмотрел на меня. Будто что-то пытались сказать мне, водя зрачками из угла в угол, делая не то, что обычно. — О, — запоздало обернувшись на них, забрала яблоко обратно. — Ну, тогда потом съешь. Дай, уберу. Потянулась к яблоку, сжимаемое теплой ладонью Итана, но он его не отпускал. — Не. Хочу. Яблоко. Припадок что ли? Сказал это ещё так по слогам, будто пытаясь сказать о чем-то другом. Единственной причиной, из-за которой Итан бы от него отказался, наверное, была смерть или кома. Даже с выбитыми зубами он его бы тупо всосал в себя. Ничто бы его не остановило. Джей, опустив взгляд в пол за его спиной, чуть закатал рукава мантии, устраивая ремень от крепежа боевого топора поудобнее на себе. Пожав плечами, всё-таки смогла забрать несчастное яблоко, укладывая обратно в рюкзак. Где была моя чертова способность подмечать каждую мелочь? Из моего затяжного внутреннего рефлексирования меня вытащил Дейдара, уже по привычке кидая мне что-то в руки. В этот раз это был черный плащ с красными облаками и белой обводкой. — Пойдешь со мной. Надо убрать следы. Двадцать один труп. Чтобы никто не нашел. А, вот ещё. Кинул следом новые листы для рисования, свернутые в тугую трубу. Потом похлопал себя по карманам, выуживая всё ещё влажное после мытья яблоко. Поймала и плащ, и сверток, и яблоко. Последнее подняла повыше, рассматривая перед собой. — Спасибо, не хочу, если честно. Фраза сама по себе озвучилась через рот. Я даже не особо контролировала ту часть мозга, что отвечала за речь. Дейдара пожал плечами. — Потом съешь. Собирайся. Реще давай. Вышел, оставляя одну в затхлой, вечно сырой от близости озера, комнатушке. Подкинула яблоко в ладони повыше, рассматривая плащ. Стильно, ничего не скажешь. Яблоко в руке было таким же красным, что и облака на нем. Правда, Итан всегда ел зеленые. Кислые. В этом и было отличие. А с другой стороны, какая теперь уже была разница? Я всё ещё ничего не чувствовала. Дейдара, не выдержав, сунул макушку обратно в комнату. — Тебе идет, — дернул подбородком. — Еле выпросил. Застегнула плащ по самый подбородок. Отложила зеленое яблоко на подоконник, задерживая на нем пальцы. Как-то сжала, совсем немного, но оно противно чавкнуло, расползаясь трещинами по гладкой влажной кожуре. Отряхнула ладонь от сока, второй зачесывая короткие обесцвеченные волосы за уши. — Пойдем. Обернулась на Дейдару. Тот придерживал дверь открытой ладонью, на которой открыто зиял обычный человеческий рот с длинным языком. Дернула бровью, пытаясь вглядеться с такого расстояния и с моим-то зрением. Но это правда был рот. Длинный язык, облизнув как-то сам себя, спрятался за приоткрытыми губами. Дейдара коротко кивнул, поправляя плащ на одном плече. Всунув обе руки в глубокие карманы, двинулся к выходу из убежища. Это было моей первой осознанной мыслью после длительного перерыва. Либидо обычно просыпается многим позже остальной нервной системы, но в тот раз всё было наоборот. Скорее всего из-за того, что какая-то душевная заноза в расколотом на две части сердце не давала эмоциям двинуться ближе к нему, будто бы оберегая, защищая, не давая сорваться в какую-то впадину, из которой не выбраться никогда в жизни. Больно не было. Просто ничего не чувствовала. Только в ушах время от времени стоял хруст яблок, которые Итан любил чуть ли не больше всего на свете. На первом месте были мы. Я и Джей.