Втяни животик

В детстве я не понимала, почему двое любящих друг друга людей не могут быть вместе, и лучше бы оставалась в неведении.

***

Бывают такие места, в котором компульсия мытья ладоней преследует ежесекундно, руки кажутся грязными, будь то пыль, влага, нечистый воздух или вымышленное (снаружи), но существующее взаправду (внутри). А бывают такие, где они кажутся чистыми часами и сутками, ведь мои руки и правда чисты. От всего. Горный воздух усмирял количество линий жизни, ума, сердца, интуиции, судьбы на обеих ладоней, и штатный хиромант бы наконец обрадовался: раньше эти линии будто врезались в кожу неаккуратными впадинами без порядка и замысла, а теперь погадать можно было проще простого. Линии путешествий снизу у запястья органично сочетались с проступающими продольными шрамами, датированными слишком древними сроками годности, чтобы выглядеть настолько свежо. И если ладони выглядели сухими желтыми пятнами, то полосы — розовощекими младенцами, блюющими на предплечье почерневшими венами. Манжеты приходилось стягивать пониже, утыкаясь подбородком в высокий ворот. Но, один хрен, в горах никто не увидит. У многого в этом мире есть две стороны: медали, монеты, даже Луны, ладоней и особенно фраз. Например, фраза «никто никому ничего не должен». С одной стороны погляди — я никому ничего не должен, а перевернуть не всегда надоумишься. Будто бельмо на глазу, закрывающее истину по ту сторону — уже не тыльную, а внутреннюю, и не зря внешнюю называют таковой. Тыльная — на обозрение всем, где незримо высечено, как на могильной плите эпитафией: я никому ничего не должна. А потом — о боги — открывается она. Внутренняя сторона, на которую предпочтешь не смотреть или попросту её не видеть. Быть выборочно слепым — вот так можно описать концепт существования всего человечества. Неизвестно, сколько можно бренно волочиться по куску камня в пустой и холодной тьме бессмыслия, не видя оборотную сторону, где чёрным по белым выведено до одури логичное: никто тебе ничего не должен. Так просто. А за ней — целая вселенная взглядов, идей и осознания, которого не просил. Может поэтому моя внутренняя сторона ладоней изо дня в день темнела проступающими паутинами вен. Ведь горный воздух может зашкурить кожу поверх, как наждачка, разглаживая оное, но так и не сможет навести такой-то мнимый порядок внутри — там, где кровь. А она там есть. Письмо с практически безлюдной Страны Гор пришло по августу Дайме за полночь. Негоже беспокоить господ поздним часом, но если бы он ещё что-то решал. Некоторых людей категорически запрещено наделять властью, но я ни разу в жизни не сомневалась, что я к ним не отношусь. Печалило лишь то, что держать дистанцию иногда катастрофически не получалось, и из подчиненных кто-то мог хапануть пару ступенек в иерархической лестнице, оказываясь в том месте, где я, кивая, слушаю историю про похороны друга, погибшего на войне, от которого осталась лишь кисть правой руки, и всё это под приглушенные гнусавые всхлипы. И если лестница твоя шатка-валка, проще отстраниться, спилив нижние ступени, или вообще оставить лишь пьедестал, с которого, взобравшись на самый верх, устало взираешь на чью-то деятельность, не проживая сопричастие к ней. С годами, ветрами, летами и зимами пьедестал превращается в камеру, и кажется, что там, снизу — не люди, а яйца, с самой примитивной скорлупой. Кто-то белой, кто-то телесно-желтоватой, к кому-то на бок прилипли перья, а кому-то откровенное дерьмо. А ты, получается, даже если не Фаберже, то хотя бы с позолотой. Или просто — золотое, для упрощения конструкций схематичной тюрьмы. Но что если найдется какая-то мышь, с легкой подачи хвоста которой скорлупа треснет по швам. Мудрость народа — одна из самых недооцененных вещей в том числе в этом мире. А славянский фольклор с неповторимым колоритом широты души, генетической жертвенностью и нескончаемой борьбой за что-то или просто так, чтобы было — тем более. Яйцом обычным быть никто не хочет, но если снова перевернуть (если истинно захотеть) открывается другая сторона или пробивается очередное двойное дно: уникальности, как таковой, не существует, в контексте человеческого общества. «Уникальность» хорошо применить в профессии. Вот есть такие себе пианисты, а есть талант. Дарованный, целованный музой и талантом свыше. И на его фоне все алмазы, как камни, а он — бриллиант. В природе камней, драгоценный свои караты не может потерять — не положено, а вот у людей — да. Никто не уникален, все просто абсолютно разные. Поэтому корректнее применить «непохожесть». Никто никогда не будет идентичен друг другу полностью, от пят до корней волос и обратно, и это делает нас разными. Только лишь и всего. И, как оказывается, яйцом ты можешь быть «простым», а не золотым. Просто не хочешь. Однако пресловутое «выделяться из толпы» и быть не таким, как все — снова два разных понятия, расположенные на обороте друг друга. Не в каждом организме найдется мужества и смелости переворачивать вот так вот одну истину за другой, цепляясь за привычность и спокойствие уклада вещей, ведь любая неопределенность и неоднозначность — есть небывалый стресс, но разве там, где его нет, существует развитие? Серау с соседнего холма издал невнятное блеяние, нарушая вечернюю тишину фауны. Почесавшись куцыми рогами о тую, уткнулся носом в землю под собой, выискивая желуди. В такое время ему полагалось отходить ко сну, но одиночке-серау не спалось. В них мне всегда нравилась логика их выживания: одиночный образ жизни при сборке в пары лишь при идеи разведении потомства. Не хочешь потомства — так и не собирайся, броди себе дальше, ешь желуди и бекай на забредших в такую глухую даль «туристов». Заброшенная деревушка Кагеро напоминала пустыню: лишь по ночам из своих укрытий вылезала падаль, грабящая случайные караваны, таилась в горах и нападала тихо, но брать особо нечего было: мясо, рис да чай. Островки живых поселений растянулись по стране хаотично, нагретые солнцем и солёным воздухом, нагнанным сменой сезонов из-за сопок и песчаных хребтов. О Листе здесь шептались осторожно: давняя война с ними наложила свой отпечаток на уцелевших бродяг, а вот Скрытый Водопад здесь хаяли гораздо более открыто. Подорванная им, деревня так и осталась кратером в глади гор, обгоревшая и пустая, пока те, кто её уничтожил, хвалились своей архитектурой-образцом Юго-Западной Азии. Там как раз и пропадал Саске. Его первая остановка была не так далека от границ Страны Огня. Письмо от него пришло через несколько одинаково приторных ночей и дней в горах, где местные жители, на удивление, радушно встречали угощениями, подавая аутентичные рисовые сладости просто так. Мол, у нас так принято. Одной крайне любезной женщине, подсказавшей путь подъема на самую высокую насыпь, отказать не смогла. Местный диалект иногда казался другим языком, но посыл можно было понять по интонации и жестам. А ещё — её искренней улыбке и поклону. Я правдиво поклонилась в ответ, но на вопрос «вкусно?» об угощении пришлось соврать: оно разваливалось во рту без вкуса, падая чужеродной субстанцией в желудок, как и вся остальная еда, не только здесь. Мясо именитых коров вагю было волокнистой субстанцией, иногда забиваясь в щели зубов, напоминая о себе после трапезы. Выпечка с белесым сыром — клейкая, прилипающая к небу, субстанция. Но проблемы того, что я ничего не чувствую, были лишь моими личными. Поэтому приходилось благодарить и идти дальше. Дел здесь было неизмеримое множество. Под ночевку подходило всё. Хоть раскидистый кипарис, хоть небольшое углубление в скалах, хоть чудом нанесшее сюда подобие рёкана из двух комнат и открытого очага у входа. Пол скрипел, прикрытый незамысловатыми коврами, а ночью из окна то и дело доносилось стрекотание сверчков, шум водоёмов и редкие крики контрабандистов, дающих бесплатно и без каких-либо усилий с моей стороны информацию для дальнейшего следования. А утро всегда было единым. Горы, солнце, сентябрь, о котором это место не знало, думая, что всё ещё август, странные кустарники, дремлющие змеи, грызуны и свежий воздух, куда не сверни. Вообще, эта вымершая неизведанная страна навевала на мысль, какой красивой могла быть наша планета, если бы не люди. Серау с соседнего холма, наконец найдя желудь, принялся им практически чавкать, напоминания не гордого эндемика Японии, а скорее радостное жвачное животное. Письмо от Саске в руке дергалось на ветру. Здесь, где повыше, ветер был особенным. В тот день, особо не думая, забралась на самую высокую точку местных каньонов. Снизу, прямо под обрывом, с которого можно было свесить ноги, простиралась бирюзовая гладь горной реки, неимоверно спокойной, уходящей вдаль, такого оттенка, что в природе мне до этого попросту никогда не встречался, а видела я многое. Горные птицы величественно парили в сумеречном тумане, а шумные чайки галдели поближе. На лапе одной из них бликовало в остатках заката миграционное кольцо. В целом, с той чайкой мы мало чем отличались — для отчетности и упрощения коммуникации с островами на большом пальце появилось черное кольцо, еле пролезшее через все фаланги. Напрямую с Итаном связь практически не поддерживалась — юный Ингвар, младший брат нынешнего директора Кираи в качестве стажера отвечал за «подай-принеси», «ответь-запиши» и «сядь-встань». Умный, ответственный и немногословный в работе — качества, которые руководители одного со мной поля всегда ценили. Окольцованная чайка, облетев надо мной три круга, присоединилась к сородичам, улетая в южном направлении. Письмо всё же пришлось открыть, снимая дополнительную защиту от Саске. Абсолютно ровный квадрат с аккуратными иероглифами выглядел максимально чужеродно в моих руках и во всей окружающей обстановке. Начиналось оно с достаточно крупного герба клана Учих, нарисованного от руки. Казалось, даже штриховка верхней части герба отдавала педантичностью Саске в таких вопросах: линии как на подбор, стройные и одинаково размеренные.

Привет

. Слухи правдивы. С Запада идут внутренние волнения, оппозиция скрытна. На границе с Дождём странного рода всплески. Дальше отправлюсь в Звук. Имею право в случае деанонимизации представлять положения от имени твоего заместителя? P.S. Твоя ворона насрала мне на накидку. С тебя новая. Как говорится, насрала и насрала, зато быстро. А право, разумеется, имеешь. Уничтожив письмо, медлительно вывела односложный ответ из четырёх слов, вкладывая деньги. Раз уж должна, то должна. Хотя ведь никто никому ничего не должен: я никому ничего и мне никто ничего. Даже родители. От прописных истин можно бегать долго, с удалью титулованного бегуна, а можно найти в себе мужества обернуться к правде лицом: да, моего мнения не спрашивали, появляться мне на свет или нет, но так выходит, что все на этой планете вынужденно фрустрированы изначально, и вся наша жизнь сводится к бесконечному набору моментов ожидания желаемого, и лишь воля каждого решать, как справляться с этой фрустрацией. Кто-то её не замечает, для кого-то банальный страх смерти превалирует над непереносимостью фрустрации, а для кто-то, вдруг, она обращается в невыносимую легкость бытия — когда уже давно никому не веришь и давно ничего не ждёшь. А те, кто в этот нас мир привёл, могут с легкостью и отказаться. Сдать в специализированные учреждения, отказаться от родительских прав, отдать взращивание и воспитание на откуп другим людям или своим же родителям. Все приведшие нас сюда — разные. И редко кто захочет брать ответственность за свою собственную жизнь, что уж там говорить о других. Единственное, за что мы действительно в ответе, так это за наши слова, наше поведение, наши действия, наши старания, наши ошибки, наши идеи, последствия наших действий. Но от нас не зависит: то, что думают другие люди, слова других людей, ошибки других людей, убеждения других людей, действия других людей и последствия их действий. Несведущие в этом изречении увидят лишь, будто бы их в чём-то обвиняют и упрекают. Люди также думают, что горе уменьшается со временем, в действительности, это лишь мы растём вокруг своего горя. И не нужно никому доказывать, почему событие являлось травмой. Если что-то было тяжёлым, то это опыт, и никого больше это не касается. Объясняться никто не обязан, но вот вопрос по ту сторону с оборота приветливо машет рукой: ты правда сломлен или просто обижен на мир. Оборотная сторона спрашивает, с чего ты взял, что кто-то поддержит, или с чего они взяли, что ты просил их мнения. Ты так убежден уверенностью в себе, а где она находится? Далеко от тебя? Невероятно близко? Внутри? Твоё прошлое не оправдывает твоё будущее. Не оправдывает и настоящее. Всё просто. Вообще всё вокруг тебя, рядом с тобой, внутри, снаружи, сверху и снизу — есть результат твоего личного выбора. Никакая травма и тяжести не способны нас оправдать. Черная дрянь в венах соглашалась с каждым последующим умозаключением, всплывшим как будто бы из пустоты в голове. Из-за солнца волосы на руках и ногах выцвели, обгоревшие в красное руки, там, где не было татуировок, выглядели чужими. Стащив с себя оставшуюся теплую гетру, абсолютно нагим телом спрыгнула с обрыва в бирюзу горной реки. Вода не была мутной, но отчего-то дна не виделось ни при каком углу просмотра и ни при каком освещении. Мысли в голове на мгновения замолчали, пока ушные раковины заливала спасительная толща воды. И всё ещё — ничего. Абсолютное зеро. Дотронувшись до дна, выплыла обратно, подбирая одежду. Тело сохло здесь всегда быстро, да и если бы я ещё чувствовала. Так было сокровенно легко ни перед кем не оправдываться за то, что ты просто стоишь, осматривая кровоточащую царапину о камни на бедре или предплечья в паутине старых шрамов, закидываешь руку за спину, к рубцу крест-накрест, который изо дня в день прощупывается всё лучше и лучше. В горной реке чистейшим зеркалом отражалось небо и лицо. Рассеченная годом назад бровь перестала обрастать волосами в том месте, где тюремщик из Листа приложил катаной, отбрасывая лицом собирать камни с травой. В детстве, когда многие из нас учат биологию, видят в кабинетах криповатые макеты человеческого тела, демонстрирующие кровеносную систему нашего вида. В юношестве мы, начинающие видеть обнаженные тела других, замечаем у некоторых зеленовато-синий просвет вен под кожей, что на руках, что на ногах, на груди. А что делать, если они не аристократично-загадочно проступают под бледностью кожи, а чернеют? Насмотревшись вдоволь на руки, я не хотела склонять голову, чтобы осмотреть грудь. По логике и внешнему виду, всё стекалось в одну точку, центр в ней, и неправду многие рисуют и говорят, что сердце у нас слева. Сердце у нас посередине. Место, куда было задано направление чернеющей с каждым днём паутины вен. Когда ты носишь в себе непознаваемую теми, кто её в тебя поместил, тьму, ты должен знать, что у каждого твоего выбора будут последствия. Не так моргнешь, запнешься о камень, рассечешь бровь — и оно вспыхнет, завесой снося горы похлеще местных лавин и оползней. Поэтому просто дыши, на остатки просвета заката рассматривая, как любимые многими сто семнадцать зверушек начинают в прямом смысле течь на теле, будто черная краска решила выплакать все двадцать пять лет твоей жизни, напоминая о том, что так тщетно пытался забыть. Все мысли и образы, слова и действия, картинки на выбор: с кровью, не с кровью, петлями, ружьями, кусками и обрубками. Как доказать, что из этого что-то не существовало? На обратной стороне: как доказать, что из этого существовало хоть что-то? Память устроена так, что она часто искажает события, чтобы мы их лучше запомнили. Двое людей одно и то же воспоминание опишут по-разному с точки зрения своего восприятия. Но, бывает, память действительно работает инако — мы вдруг что-то забываем, или помним о прошлом лишь обрывками, скомканные белыми слепыми пятнами. Когнитивные отделы мозга, слишком долго пребывавшие в состоянии хронического продолжительного стресса, особенно в детстве, формируются не должным образом. И тогда гиппокамп шлёт нас нахуй, и очень часто у тех, кто нас в это состояние помещал — здоровый человек ведь такого не сделает. А у больного какой прок спрашивать, помнишь ли ты, как ты делал мне плохо — он реально этого может не помнить, потому что у него повреждены отделы мозга, ответственные за память и регулирование эмоций. Круговая порука: человек, подвергавшийся насилию, страдает от бед с гиппокампом. Затем, уже подвергая насилию следующего, забывает о тех или иных случаях, о который другой как раз-таки помнит. Порочный круг замыкается: теперь уже этот человек, погруженный в обстановку нескончаемой боли и страха, сам может страдать от нарушения когнитивных функций. Или неправильно сформировавшихся механизмов возбуждения и торможения, превращаясь в дофаминового торчка. Однако состояние равновесия не означает, что напряжения нет вообще: равновесие — это установление баланса напряжения. Иначе вряд ли бы я была способна натянуть обратно на себя штаны с водолазкой, спуская вытянувшиеся рукава ещё ниже. И как тут тогда доказать, что существовало, а что нет. Что существует, а что нет. Я так навскидку даже не могу вспомнить, тот самый вымышленный друг у нас в общежитии реально существовал, или это шутка, зашедшая слишком далеко. Помню лишь, что он однозначно был моим. А был ли? А если был, то почему вымышленный? А что тогда до остального? Как доказать, что остальные друзья — не вымышленные? Не вымышленная и гора напротив, и бирюзовая река, и уснувший наконец серау, и каменистый песок, в который зарыты мои ступни? Что если тогда я мало чем отличаюсь от своего старого вымышленного друга, и это всё просто кто-то пишет, попивая горький турецкий кофе и время от времени поправляя дужку очков, просто по привычке и невротической тревожности, заставляющей делать иногда вещи, которых отнюдь не хочется. Но если такая вероятность есть, то мне бы хотелось искренне, от всего сердца и при всём моём уважении послать его нахуй. Хватит уже контрпереносить свои проблемы на меня, моих друзей, заставляя день ото дня жрать дерьмо и проживать то же самое, что и ты. Сходи к психиатру или, в конце-то концов, выпились. А может действительно в какой-то из бесконечных Вселенных всё есть именно так. Может, в этой просто всё происходит взаправду, а не на бумаге. Может, в какой-то ничего этого нет вообще. Может, в какой-то нет ни войн, ни магии, ни техник, ни печатей, ни злобы, ни оружия. Может, в какой-то Вселенной мы уже давно живём на Титане, спутнике Сатурна, максимально похожего на нашу Землю кроме разницы температур, или вовсю осваиваем Уран. Доказать ничего из этого невозможно, но в каждой из таких альтернатив мне лишь видится одинокий путь, по завершении которого так и не находится оазиса, в котором, наконец-то, тебя поймут. Да ведь и не должны. А ты не должна была говорить человеку, чей путь наполнен смертями близких, ночными кошмарами и бесконечным чувством вины вперемешку с ненавистью к себе, ощущением брошенности всеми любимыми и подкрепленным знанием того, что все любимые всегда уходят, оставляя его одного, что может тебе ещё умереть, чтобы он, наконец, позволил истинно существовать тому, что есть между вами. Даже договаривать не пришлось. Смысл концовки фразы он знал и сам. у м н о Ничего не добавишь. Всё равно, что человеку с избегающим типом привязанности в лоб заявлять о безусловной любви и полном принятии. Да, Наруто? Ведь проще же выбрать объектом любви недосягаемую сокомандницу, которая открыто и на всеобщее (а главное твоё) обозрение, декларирует любовь к другому, когда прямо у тебя под носом, на блюдечке с голубой каемочкой, тебе приносят искреннюю застенчивую и чистую любовь, которую ты в упор не видишь — а если по правде, делаешь вид, что не видишь. Но что же это за любовь такая, просто так, а? Хината могла бы объяснить. Ещё проще бегать из деревни и по деревням в поисках отвергшего всё и вся друга, лучшего друга, игнорирующего твоё существование и не замечающего в упор, бросающего и вечно уходящего куда-то в даль, когда под боком есть какие-то там Шикамару, Чоуджи и Киба, стоящие за тебя горой и показывающие пример того, что дружить можно просто так. Ни за что-то, а потому что потому. Не все ли родные, приходящие в твой мир, потом тебя покидают, Наруто? Родители, учитель. Оставляя за собой незатягивающуюся дыру в груди, и, чтобы оставить её уже в конце-то концов в покое, чтобы она не росла ещё шире и глубже, чтобы больше никогда не болело, чтобы больше никогда и ничего не смогло принести точно такую же боль — не проще ли сразу же закрываться, убегая прочь от взаимности, которая воспринимается как что-то ненормальное, никак не присуще тебе и слишком достойное того, чтобы тебя просто принимали таким, какой ты есть, не собираясь на этот раз бросать. Нет ни единого доказательства, что не бросят вновь, оставляя одного на качелях в пучинах ненависти окружения и боли за то, в чём ты вообще не виновен. Нет ничего страшнее неизвестности. Поэтому как бы ты не любил в ответ, выберешь путь уже проторенный, известный и более привычный, хоть и болит безумно, пока ты пытаешься уснуть в одинокой однушке на кровати, где всё пропахло от пола до потолка Саске. Саске, привычно ушедшего куда-то, ведомый долгом, виной и последствиями ошибок, в которых он, по сути-то, и не виновен. Но ты всегда делаешь с другими лишь то, что делали с тобой. Кофейная пена зашипела, переливаясь через край в костер, вновь меняя русло потока мысли, и, к тому же, оказалось, что подошва ботинка тлеет, наверняка неприятно пованивая. Жизнь нас учит, если снять голыми руками что-то горячее прямиком с открытого огня, на коже останется ожог, а место соприкосновения отзовётся немыслимой болью. Моя реальность подвирала строго наполовину: ожог от снятой раскаленной турки на ладони остался вздувшимися волдырями. А вот боли не было. Вода с волос капнула на буквы родного языка, смазывая слабо выведенную закорючку. Сжала покрепче колени, чтобы порыв горного ветра не унёс бумагу. Раньше меня бы одолевали сомнения, что я погружаюсь в безумие, нигилизм, ненависть к себе — но я ведь даже не настолько сильна, чтобы отказаться от странствий работы, доведения мировых дел до конца. Однако я всё ещё продолжала бренно волочиться по куску камня в пустой и холодной тьме бессмыслия, но теперь уже видя обратную сторону всего, и уже не боясь, что адская пустота вырвется из моих глаз наружу. Ничто не берется из ниоткуда и не исчезает просто так. Как и всё в этом мире. Законы термодинамики, которыми нас пичкают в школе, говорят, на самом деле именно об этом. По закону сохранения всего в природе, тягучая боль от гадких воспоминаний, казалось бы, непрожитая, хранится где-то ещё. Пусть хоть в том самом пресловутом бессознательном, неважно — где-то да и хранится. Так пусть эта пустота хранится на кусках бумаги, кое-где запятнанных походным кофе и испачканными в песке. Стоит поумерить пыл лишь восхваляющих талант — по моему скромному мнению, талант есть всего-навсего разновидность травмы, и люди, создающие шедевры, творцы не благодаря своим особенностям, а вопреки им. На мгновение подумалось — пока что выходит лишь какой-то психологический трактат, но всё лучше, чем, например, писать о здоровых отношениях. Как же это было бы скучно, боже. Да и кто бы это читал? Один человек говорит второму, прямо и через рот, второй делится своим восприятием, они приходят к компромиссу, оба несут ответственность за свою жизнь, не перекладывая ни на кого, и просто дико скучно идут по витиеватому пути вдвоем. Может то и не скука вовсе, а спокойствие и нейротизм. Но каждому хочется оправдывать происходящее дерьмо, и верить, что в конце всё будет хорошо. Поэтому в коллективном сознательном укореняется сценарий, что страдания есть норма. Никто не станет читать о здоровой любви, потому что она выглядит безразличием. Мы постоянно без умолку о чём-то говорим, лишь бы не оставаться в тишине. Будто сам феномен её существования уже невыносим априори, ведь в тишине не скрыться от своих мыслей, терзающих больную голову и душу изо дня в день. В тишине можно провалиться куда-то вглубь, внутрь, уйти на дно, переставая так отчаянно барахтаться на поверхности, попросту боясь того, что есть там. Однако, перед тем, как открыть рот и высказать своё мнение, стоит пообщаться с самим собой в вопросительной форме. Например, стоит ли мне это говорить прямо сейчас. Возможно, это лишь усугубит ситуацию. Сможет ли собеседник мой словесный понос как-то применить на практике? Или мой совет нахуй никому не упал. Через что собеседнику сейчас приходится проходить? Мы не боги, чтобы видеть картинку целиком, и это обязательно нужно учитывать. Успокоят ли собеседника слова или наоборот усилят его переживания? Каждый из нас волен выбирать, сеять панику или внушать другим уверенность и спокойствие. Что я ещё смогу узнать, если буду просто слушать? Ведь нам часто кажется, что мы обязаны что-то ответить, но на самом деле гораздо важнее внимательно слушать и пытаться понять, что чувствует другой. Так что, возможно, иногда стоит смотреть своему страху в лицо и просто промолчать. Но вот вокруг меня оглушающая тишина, лишь горные птицы, река да спящий серау, и я ничего не боюсь. Пустота изливается на бумагу обещанной мечтой написать когда-нибудь трактат о чём-то и для кого-то, и пусть лучше она хранится именно здесь, не выпадая скользкой черной смолой из моего рта. И лишь одна мысль осталась над той самой водой, не сумевшая уйти на дно: черная инородная дрянь, сидящая в тебе, только лишь и ждет, когда ты дашь слабину, чтобы вырваться на свободу, заполняя обозримый горизонт чистой энергией разрушения. Может, она просто хочет вернуться домой, в Тихий океан, а может хочет соединиться со своими двумя частями, что магнитом тянут к себе в Корею и на Скрытые Острова, а может просто хочет уничтожить всё живое, как воздаяние за вековые мучения, непонимание и одиночество. Но нельзя, потому что тогда умрет беззащитный серау на холме, наевшийся до отвала желудей и впавший в крепкий здоровый сон, о котором мне ничего неизвестно.

***

— С картами и правда беда. Я кивнула, подтягивая повыше полы мантии. — Можете переночевать в нашем храме. Будда всем рад. Костюм для древней церемонии Цам смотрел на меня из-за угла с безразличием. План был прост: не спать всю ночь и идти, идти, идти вперёд, но статуя Будды, покровителя этих земель, уцелевших после вымирания страны, замедлила шаг. Заставила оглянуться на неё. Просто стоять. Просто обойти неприметный ветхий храм по часовой стрелке: большой круг и малый круг, чтобы очиститься от грехов и негативных мыслей, по поверьям. Следом прокрутить молитвенные барабаны кюрде. Говорят, в них заложено несколько миллионов мантр. Из семнадцати положенных буддизмом пандир в бронзу здесь были закованы лишь трое. Смахнув песок с обуви, разулась, босым шагом проходя внутрь храма. Молитвенные часы давным-давно закончились. Второй ярус подпирался красными колоннами, уходящими величественно ввысь. Снаружи же, напротив, купол выглядел приземленно-низменным. Потертые старые ковры изо всех углов стекались к алтарю далай ламы. Двое монахов у стеклянной пагоды, восседая друг напротив друга, читали что-то на незнакомом тибетском. Найти в Японии аутентичный буддийский ареал было не то, чтобы великим открытием. Однако быть синтоистом для жителя традиционной Японии и быть японцем — вещи одного порядка. Справедливо и обратное утверждение: нельзя быть синтоистом, не будучи японцем. Так что даже с религиозной точки зрения, мне светил здесь максимум буддизм. Да и, к тому же, если убрать из любой религии фигуру бога, перед которой прививается чувство долга и ответственности за содеянное в земной жизни, остается лишь простая человеческая мораль, не более того. Служащая храма в традиционном наряде преподнесла мне с поклоном гостевой кашая приторно шафранового цвета. Молельный зал пестрил цветными росписями Шакьямуни. — Вы не устали? Почем знать. Но, как оказалось, ступни были облеплены розовыми мозолями, а брюки всё также приходилось одергивать вниз, время от времени наступая на штанины от неудобства. Поднимать полы одежды в этом месте выше мне казалось вопиющим кощунством. Небольшой сад, прилегающий к территории ветхой постройки, даже не собирался желтеть. Сентябрь тут правда будто не прописался вовсе. В скудных виноградных лозах ползали ленивые жуки, охоту на которых пыталась бесшумно организовать пара бездомных котов. Хотя живность скорее тут была общая: кто накормит, кто напоит, кто даст крышу во время дождя или бури. Такие «общие» собаки и кошки увязывались за мной перманентно. Так, путешествуя по этой стране, на второй день я взяла за правило носить с собой нихон кэйдзай, чтобы подкармливать попрошаек. Один раз сосиску из моей имитации завтрака стащила собственная же ворона, волочившаяся за мной с самой Конохи. Их вообще много было. Но на глаза они как правило не показывались, разлетаясь по округе. Сосиску пришлось отдать. Не тащиться же за ней, сражаясь максимум за половину. Да и что сосиска, что бумага — на вкус вряд ли вообще различила. — Ваше животное? — М? На несущих столбах карниза был расписан круг из двенадцати животных китайского шестнадцатеричного цикла. Взгляд сам прилепился к позолоченным копытцам свиньи. — Свинья, — та милейшая женщина в оранжевом кашая принесла чай с чабрецом на углях. — Первая с конца. — Да, — благодарно кивнув, забрала тяван, усаживаясь рядом. Одиннадцать животных будто гнались за свиньей, пытаясь прийти куда-то первыми или успеть раньше всех. — Слышали легенду о Нефритовом Императоре, который пригласил всех животных на празднование своего дня рождения? — Нет. — Календаря в то время не было, сами понимаете. Поэтому Император даже не знал, сколько ему исполняется лет. Тогда он придумал состязание и календарь с двенадцатилетним циклом. На пути к императорскому дворцу была река с сильным течением, и «те двенадцать животных, кто переплывет реку и придут на праздник первыми, удостоятся от мудрого правителя поднебесной невиданной почести — в честь каждого из них будет назван год восточного календаря». Даже не слушая продолжения, можно было представить пылкую битву в погоне за сомнительной наградой. Мне почему-то хотелось, чтобы Свинья в ней не участвовала. Мне хотелось, чтобы моё тотемное по китайским поверьям животное было мудрее остальных. Было нечто большим, чем просто свиньей. — Все одиннадцать животных соревновались, подставляя друг друга и пытаясь прийти первыми. Гнались к его дворцу, не разбирая дороги и не жалуя подвернувшихся на пути соперников. Чабрец с чаинками липли к внутренней стороне щёк. — И тут Нефритовый Император подумал: «Кто же замкнет ряды счастливчиков?». Так на берегу появилась свинья — первая с конца. Узнав, что она пришла последней, свинья не расстроилась. Куда в этом мире спешить? Во имя чего и зачем? Император был восхищен взглядом свиньи на соревнование и назвал в честь нее двенадцатый знак китайского гороскопа, заключающий цикл. Свинья меня не разочаровала. Если время и правда существует, глупо думать, что оно линейно — всё существует одновременно. Моё тело, не всплывшее с дна горной реки, подожженная в порыве гнева Саске ворона, передоз от нейролептиков, обустроенный дом на пустыре в Конохе. Или, например, горы золота, чьи-то дорогие машины, обручальные кольца бывших одногруппников, запонки на галстуках замдиректоров или джакузи с бурлящей водой — пока этого не имеется у кого-либо, от чего кому-то может стать грустно, мол, в жизни ничего не добился и никем не стал — всё это существует в той же реальности, что и моя смерть. Как и смерть всего живого. Как и три даты практически в ряд, от которых могли бы холодеть пальцы и сводить область umbilicus. 15 сентября 22 сентября 23 сентября Раньше подарок Шикамару показался бы самым сложным в этом ряду. Ведь на первую и третью дату всё было готово или продумано. Теперь же подарочный сверток ему, отправленный с парой ворон-перебежчиц обратно в Коноху, казался самым лёгким и простым, чтобы на это решиться. Свернув письмо в нетипичный для меня аккуратный квадрат, отправила Ино то, что она заслужила услышать. Пусть и всего лишь слова, вдобавок к поздравлению, повествующие о том, что мне жаль, о том, что она имела право знать, о том, что она достойна целого мира. Пару абзацев вместе с приветствием завершала именно эта фраза: Ино, ты достойна целого мира. Не такую «подругу», как я. Ведь твоего мира я не достойна. Как и вообще любого. Для пятнадцатого сентября всё было так просто. Подарок ему на день рождения был давным-давно готов. Мне не нужны были никакие календари, чтобы точно знать, что сегодня именно этот день. Именно его день рождения. Его день, на который пропуска у меня больше не было. Рабочая миссия, не предусматривающая в ближайшее время возвращение в Страну Огня, так вовремя существовала в этой реальности. Но отговорки мне не нужны были, как и причин не отдать подарок, заготовленный до всего этого. Не существует в этом мире препятствий, мешающих сделать подарок людям, заслужившим этот самый целый мир. Ощущения, что я сделала что-то хорошее, в тот день не было. С другой стороны, я не сделала и ничего плохого. Разве это уже не хорошо само по себе? Сверчки не унимались, сколько не пытайся уснуть. Но это был скорее не сон: ты просто закрываешь глаза, а потом их открываешь. Раньше расшатанная нервная система работала лучше любого будильника, подрывая тело в судорогах, с разгоняющим стынущую в жилах кровь по артериям, гулко отдаваясь в груди, руки могли трястись, как и всё тело, но не сейчас. Я даже не меняла позу. И если раньше обязательным было засыпать лицом к выходу, но ни в коем случае не на спине, теперь ночью я рассматривала потолок, даже не задевая боковым зрением дверь. Смысла в этом не было теперь никакого. Сновидений больше не было. Бороться в них было не с чем. А утром, стоило солнцу только-только выкатиться в рассветную полосу, на теле можно было найти новые черные подтеки, забытые не то, что мною, даже Богом, шрамы, царапины. Странные синяки на коленях. Сбитые латеральные лодыжки. Огромный кровоподтек на боку. Татуировки текли. Поэт бы при взгляде на них высказался иначе: плакали. Этот глагол казался неуютным внутри моей головы. Гораздо привычнее была форма слова «страдай» на всех языках, что знала. Озеро недалеко от полузаброшенного храма по утрам отливало золотом. Утки-мандаринки крякали редко, практически не реагируя на брошенные им семена. Жестяная кружка с чаем паром обдавала очки, линзы запотевали, хотя в солнцезащитных и так было видно мало что. Круглая оправа на переносице иногда спадала вниз, да и вообще, если меня кто-то рассматривал со стороны, подумал бы: отдыхает, встречая рассвет, очищая потоки чакры или чего-то там ещё от говна. Я же просто больше не бегала от навязчивых мыслей, прекращая бороться с этими ветряными мельницами. Теперь они стояли в голове похоронным колоколом, резонируя с трелью буддийского храма, от которого я, не заметив, ушла на километр южнее, огибая озеро по эллиптически ровной дуге. Любой бы циркуль мне позавидовал.

способы начать что-то вновь чувствовать:

1. посидите на солнышке, ничего не делая, почувствуйте тепло солнечных лучей на своей коже, осознайте, что этот солнечный свет прошел очень долгий путь, чтобы добраться до вас. 2. прогуляйтесь босиком и попытайтесь почувствовать каждую крошечную песчинку под ногами, обращайте внимание на всякую скалу и травинку. 3. посидите спокойно некоторое время и обратите внимание на прикосновение воздуха в носу, почувствуй, как воздух становится прохладнее, когда вы вдыхаете, и теплее, когда ты выдыхаете. 4. бродите без определенной цели под любимые песни, кричите, чувствуйте вибрацию своих любимых песен, чувствуйте, что музыка исцеляет изнутри. 5. держитесь подальше от алкоголя и наркотиков в течение нескольких дней, старайтесь представлять, как вы можете в любой момент захотеть полностью онеметь или абсолютно притупить свои чувства; ешьте несколько блюд и не отвлекайтесь, обратите внимание на вкус, который охватывает язык, аромат, будьте благодарными за всё это. 6. посмотрите на звезды и на луну, поймите, насколько мы все маленькие и насколько огромна вселенная, осознайте, что это и вправду какое-то необъяснимое чудо; пусть ваше сердце разбухает от изумления и восхищения самой сутью существования. Уселась на камни, скидывая ботинки рядом. Сунула облепленную песком ногу в воду, по какой-то старой забытой привычке, позаимствованной у Дейдары. Ради интереса попробовала следовать рекомендациям, найденным в каком-то из закоулков памяти. Посидела. Подышала. Посмотрела на солнце сквозь округлые темные очки. Вздохнула. — И кто составлял это дерьмо? Подкурилась. Сигареты не имели запаха, чай — вкуса, озеро — температуры, а утку-мандаринку, вцепившуюся в мою лодыжку, я смогла лишь услышать, и то минуту спустя после нападения. Аккуратно вытащила ногу из утиного клюва, отталкивая мандаринку подальше образовавшейся волной. Та, как ни в чём не бывало, отплыла по инерции подальше, тут же теряя всякий интерес ко мне. Так часто бывает у СДВГ-шников: всё, что пропадает из поля зрения, перестаёт существовать. Поэтому вопрос «скучал?» для них звучит, как издевка. Их внимание не понимает, какого это, останавливаться тормозящими процессами, сформированными в корне неправильно. Из храма раздался колокольный звон. Немногочисленные монахи пробуждались. Нужно было вернуть чашку и убираться вон. Ради интереса засунула ладонь в остатки чая, от которого пар клубился, оседая конденсатом на очках. И вновь — ничего. Опрокинув в себя чай, наклонилась к воде промыть одолженную чашку. Все всегда моют лишь внутренность кружек, часто забывая про то, что снаружи. Моют лишь одну сторону тарелки, забывая наружную. Моют сковороду, но забывают о крышке. А дальше этот принцип лишь масштабируется. Например, если мы не видим обратную сторону Луны, это не значит, что её нет. Многие смотрят лишь в плоскости, видя одни прямые. На самом же деле это как минимум дуга или даже сфера, ведь творчество невозможно без разрыва из того места, где видится лишь банальное решение. И если я раньше будто качалась бесконечно на этой ленте Мебиуса, то теперь смотрела на неё откуда-то из безграничного пространства, потеряв значение «‎верх и низ»‎. Право и лево. Хорошо и плохо. Иногда, бывает, вдруг, из оборотной стороны появляется нечто большее: ведь если никто никому ничего не должен, то я никому ничего не должна, то мне никто ничего не должен, то любое действие тоже ничего не должно нам давать? Горный странник, покоритель Эвереста, сидя на горе восклицает «во имя чего я сюда забирался?». Как будто это тоже что-то должно дать. К тому же, сидя на вершине, о чем думать? Как покорять следующую повыше? Как запечатлеть этот момент, чтобы показать другим? Как спускаться обратно? Или же просто смотреть вокруг, абсолютно бесцельно, постигая простые, но недоступные истины о том, что смысла нет. В моём существовании нет какого-либо великого смысла, я просто существую. После жизни — лишусь способности мыслить и бытие прекратится. Никакие Вселенные не будут оплакивать мой уход, а я лишусь всех чувств, которые у меня были и стану никем. Но я вроде ещё жива, однако я уже ни в чём не уверена, ведь я ни в чём не нуждаюсь. А Вселенные мне ничего не должны. Они, скорее, даже не знают о моём существовании. На самом деле, истина в том, что люди, коих общество кличет «депрессивными» имеют самое правдивое представление об этом мире. Большая ошибка пытаться натянуть на них розовые очки, преломляя истинную картину мира суррогатами оптимизма и культа продуктивности. Они знают. Они всё знают. Они видят всё настолько реально и неподдельно, осознавая тщетность и бренность, бессмыслицу, что не видят надобности кому-то это доказывать, срывая с других розовые очки и поворачивая их чистый взор на реальность, которую, пытаясь сберечь от скоротечности, смертей всех живых и непостижимости от момента создания, не вынося эту правду, наделили оценками, статусами, титулами, ведь «всё познается в сравнении». Да, это, наверное, так. Без других ты не сможешь себя ни с кем идентифицировать, навсегда оставаясь без ответа на вопрос «кто я?». Так жалко, когда люди смеются над котами, впервые увидевших себя в зеркале, а любого выверни наизнанку, покажи истинное лицо, заставь взять ответственность за свою жизнь, вытаскивая из насиженного засранного автопилота — так сразу «это другое». Мы не самолеты, чтобы тащиться на автопилоте. Но мы и не коты, а если бы были, проблема с аутофилляцией для половины населения планеты была решена. Прячась от безысходности и игнорируя «мы рождены для того, чтобы после сдохнуть», идентификация потеряла свою первородность, оборачиваясь тыканием пальцев в того, кто сильнее обосрался. А вдруг обосраться — было выбором человека, и он его правда осознавал. Кто тогда из вас по уши в дерьме? Всё, что происходит со мной, всё что происходило со мной, всё, что есть на мне, во мне, вокруг меня — есть результат лишь моего выбора и ничьего другого. «А судьи кто?» — воскликнут с дна озера, омывающего штопанные ступни. «Место закона всегда должно быть открытым». Смекаешь, дно? И мне некого винить, и я не виню больше. Я просто хочу почувствовать хоть что-нибудь. Мои глаза открыты, как никогда, ибо ищущие цели во тьме их закрывают, в свете — пытаются отрицать много и громко. Как правило, безрезультатно.

***

Привет.

С картами помогу, не проблема, сейчас в Тае как раз. Таиланд вообще ебал-дремал, конечно. Довоенные карты Скрытых Стран теперь считаются некорректными, больше информацией не располагаю, т.к. к проекту больше не отношусь. Высылаю всё необходимое для переработки. Инструкции коллегам выдал, твой уникальный мерчант для связи 358. На отрисовку уйдет год с небольшим, думаю. Тут такие пальмы, охуеть. Хочешь, пришлю кокосов? Нет, мне не хуево, я нормально. Знаю, что ты не поверишь. Что у тебя с почерком? Ты без наклона лет двенадцать не писала. Всё в порядке? У тебя ничего не случилось?

21 сентября ХХ года. Дж. Обнял-уронил.

Посвященные знают, что 385 есть «корбан» (жертва) и «нахаш» (змей). Ещё они знают, что это гематрия имени мессии. Никогда не понимала, при чём тут змей. А вот с жертвой всё обстояло понятнее. Всё то время, пока я в засаде-укрытии перечитывала письмо Джея, песчаная местная змея, обвив ботинок, приняла меня за ветку и, кажется, спала. Мастерство маскировки всегда определялось по животным, которые переставали нас принимать за такое же живое существо. Но по мне, что ветка, что змей, что озеро — все бирки опали, как желуди с дуба по сентябрю. И они бесконечно падали куда-то в черноту, тело как будто падало тоже, но разум был предельно чист. В нём было всё и сразу, существуя одновременно. Давным-давно рассосавшиеся швы на местах зубов мудрости будто вновь держали рот закрытым. Открывать его было чем-то бессмысленным. Однако не все раны видимы, и не все травмы заживают до конца. Караван контрабандистов двигался по ночам на север, облаченный в темные лохмотья. С правой стороны у каждого накидка оттопыривалась, будь то припрятанное оружие. В целом, его они и перевозили. Хаширама, установив здесь глобальный запрет на ввоз пороха, залепил бы им оплеуху. От местных часто можно было услышать приглушенным шепотом жалобы, которые они передавали по углам, как из рук в руки, не в силах что-либо предпринять. Запрет есть запрет. Власть не имеющим не хочется быть рабами, поэтому они сделают всё, чтобы занять господское кресло. Но что делать с ним — не знают. Да и сами господа тоже. Замкнутый круг, где один хочет занять место второго, а второй не хочет занимать место первого, отчаянно убегая. Но на этом месте я его разрываю. Оторвавшаяся от земли грузовая вагонетка озарила небосвод на километры в округе фейерверком взорвавшегося пороха. Проснувшаяся змея, подорвавшись, скрылась в ущелье ближайшей скалы. Двенадцать арбалетов пытались найти цель, но каждый раз натыкались лишь на движущиеся черные мазки в ночной темноте. Луна была растущей, но всё ещё не полной. Разбираться с ними предстояло уже не мне, а ближайшему местному управлению по таким вопросам. Безучастно вырубив половину, а вторую дотащив до них, обездвижила, стягивая веревки. Бессознательное на паре из них оставило подобие шибари. Услышав вдогонку как всегда что-то проклинающее, зато искреннее, поплелась обратно на гору, где оставила посыльных ворон. Практически за месяц странствий я развила что-то вроде коммутационной сетки через них. Села рядом с ними на траву, прикурившись. Небо всё ещё полыхало остатками взрыва, красиво отражаясь в близлежащих водоемах. Яркое зарево освещало песчаники, каменистые насыпи и мои руки. Крови на них не было. Казалось, что и в них тоже. Только мозоли, шрамы, царапины, а на правой добавились в тот день странные следы, будто какой-то зверь растерзал её до мяса, а потом всё обратно срослось само. Например, кот. Например, в детстве. Чёрный такой. Красивый. — Рыбак из Вифсаиды. Кличка, наконец, вспомнилась сама по себе. Эту кличку дала я ему для себя, и кот отзывался, по-простому именуясь «Андрей» — как первый апостол из двенадцати последователей Иисуса. Иногда, бывает, пишешь взахлеб, читаешь взахлеб, говоришь взахлеб, убегая, пытаясь набить сознание всем, что под руку попадется, как мусорку, а вот, наконец, молчишь. Зачем эти потуги, если в голове без контроля сознания рой высокобюджетных по меркам некоторых сериалы, ситкомы смешные и не очень, толщи книжных страниц, исписанных кровью, пластинки, где на виниле записано всё, что было с тобой, и иглу, которая высекает звук, ты, наконец, не убираешь. Оно заполняет твою голову до краев, существуя параллельно и единовременно, как если бы вся жизнь мелькала перед глазами в миг смерти. Тошнота поднялась к горлу, покачивая корпус вперёд-назад. Не понимая, откуда она взялась, мне казалось, что я реально блевану, если бы не одна из ворон, боком прискакавшая к моей ноге. — Отстань ты. Махнула рукой, чтобы её прогнать. Та, отскочив бочком, снова прискакала обратно, пытаясь клювом что-то подцепить. Разорваться между тошнотой и поехавшей кукушечкой вороной я будто физически не могла. — Кыш. Ворона, обнаглев, запрыгнула мне на ногу, клацая клювом. А потом, сердито каркнув, дернулась всем тельцем, вытаскивая из моего колена что-то, улетая прочь. На лету из клюва выпустила стрелу арбалета, перепачканную кровью. — Дела. Как оказалось, правое колено было прострелено. Дыра в штанине сияла в отблесках утихающего взрыва. На ткани плыло темное пятно. Это уже казалось ненормальным. Такой прострел не почувствовать нельзя было. Обработав рану, завалилась в попытках поспать на камнях в первой попавшейся пещере. Стоило закрыть глаза, там была лишь сосущая вакуумом темнота.

24 сентября ХХ года.

Я всё ещё нихрена не чувствую. Вообще ничего.

***

На пути снова, как в мифах про Сфинкса, возник тот же буддийский храм. Женщина-служитель, не проронив ни слова, кивком указала проследовать за ней внутрь. Мне могло показаться, будто она специально меня ждала, усаживая рядом с заготовленными бинтами и отварами для дезинфекции. Совпадений не бывает — лишь апперцепция, а ради нас вряд ли кто-то что-нибудь сделает абсолютно бескорыстно, не выжидая ничего взамен. Страдающие синдромом спасателя — мне их бесконечно жаль — лишь думают, что делают для другого добро, освобождая его от мучений. Но то наглая ложь. Ощущение себя нужным, чувство причастности, искреннее ожидание, что тебе сделают добро в ответ или хотя бы что-то — вот три кита истины. Однако есть те, кто находит истинность в том, чтобы никто больше никогда в этом мире не страдал, кроме него самого. Ведь он бесконечно уверен, что можно любить кого угодно просто так, ни за что, что каждый заслуживает прощения, доброго отношения и чистых намерений. Кроме него. Потому что раз уж все яйца — обычные, то я могу хотя бы быть гнилым внутри. Как будто ты наглотался серы, а выплюнуть не можешь. А если говорить о реальности, то её отрицание ничего не изменит. Изменение реальности требует её принятия. Боли избежать невозможно. Отрицание реальности лишь делает её ноющей и бесконечно тянущей. Принятие всегда коррелируется с чувством печали, но после — глубокого покоя. Путь освобождения из ада всегда лежит через боль. Отказываясь принимать боль как часть пути, мы проваливаемся обратно в Ад. — В этот раз не собираетесь сворачивать? Возможно, она спрашивала у меня о дальнейшем пути по Стране Гор, чтобы я снова не возвращалась к этому же месту. Однако мне показалось, что она спрашивает то, чем я задавалась в тот же момент, когда она накладывала мне на колено бинты. — Да. В этот раз я пройду свой Ад до конца.

***

27 сентября ХХ года

Откуда в буддийском храме такие бинты? Что если этого места вообще не существует и не существовало? Что если оно вымышленное? Как доказать его существование? Это может быть реальностью, а не тем, что я выдумала? А чем тогда эти реальности отличаются друг от друга? Что тогда есть реальность? Если она может расщепляться, то с чего было взято, что то, что есть вокруг реальность более настоящая, чем та, которая была не развита в расщеплении, а была законсервирована? Что если моя слащеная эмпатия на самом деле совсем не она? Это лишь способность проживать с другим его эмоции, потому что свои кажутся недостижимыми и недоступными? Что если свои чувства кажутся ненастоящими, и лишь чужие дают возможность их хоть как-то идентифицировать? Тогда человеческая потребность в причастности к каким-то группам есть лишь нужда в определении эмоций и чувств, потому что одному их невозможно познать? Но ведь другие люди не ответственны за чувства и эмоции меня самого. Всем пора бы уже перестать перекладывать ответственность на других за то, что содержится в себе. Раньше к ножам у меня была определенная тяга, хоть мелкое оружие и особо не принимала. Если собрался делать больно или убивать — так демонстрируй это открыто, выражая уважение и предсмертную почесть врагу. Доблесть превалировала над примитивным человеческим желанием выйти сухим из воды, будто твои руки смогут остаться чистыми, если ты пырнешь кого-то оружием, но так вроде и кажется, что не от всего сердца, да и вообще участвовать в этом не хотел и тебя заставили. В этой конструкции вновь кто-то должен кому-то что-то. Брехня выходит. Бабочки и перочинные, боуи, танто, кинжалы, хоукбиллы — ничего этого под рукой не было, лишь клиновидная заточка, вечный спутник походных или выездных миссий. Рубашку я запахивала до самой верхней пуговицы, воротник больше напоминал удавку, а рукава строго были опущены и раскатаны до самого упора кроя, заходя на ладони. Какой-то заброшенный полуразрушенный дом, в котором я остановилась на привал, покачивался на ветру, а за окном, забитым досками, гремела гроза, оставляя росчерки в комнате на стене с застывшими пятнами крови. Будто здесь взорвался человек, нелепым пятном по форме его фигуры навечно застывая на дереве, обклеенного старыми холщовыми пано. Футон подо мной истончился, гвозди и доски пола цеплялись к ткани, приглушенно шурша. Голые ноги казались незнакомыми. Но эксперимент есть эксперимент. Я бы даже назвала его следственным. Сжав подобие ножа покрепче, аккуратно для начала дотронулась краешком до бедра. Поводила, плашмя и острием. Следом потыкала и по внутренней, и по внешней стороне. Результат был нулевым. Витало какое-то ощущение, скорее знание, что должно быть жутко. Ткнула посильнее. Бедро ничем не отозвалось. Надавив, прищурясь по привычке, следила за глубиной надреза. Медленно закапала кровь. И вновь — ничего. Выпрямив спину, вздохнула, подкуриваясь. Без рук потягивая сигарету, наклонив голову спокойно рассматривала бесполезную, как оказалось, заточку. Кровь по бедру ползла аккуратно и правильно, капая на дряхлый пыльный пол. Замахнулась. Заточка вошла в кожу наполовину. Я даже руку смогла отпустить — заточка так и качалась, всунутая в моё бедро, не принося за собой ровным счетом ничего. Вытащила обратно, не замечая падающего на рубашку пепла. Воткнула обратно со всей силы. И ещё раз. И ещё. — Давай. Проткнула снова. Снова, и снова, и снова. — Ну, давай же. Я смотрела, широко распахнув глаза, чтобы хотя бы образ разъебанной в мясо кожи хоть как-то смог достучаться до сознания. И этой реальности. — Хоть что-нибудь. И снова. — Давай!!! За деревянными стенами заброшенной хибары гремела гроза, поэтому я не знала, выходил ли из меня крик, или он так и оставался онемевшим молчанием у корня языка. Что это за ебаная дичь?! Ты никому не нужен. А зачем надо быть нужным? Тебя никто не любит. А зачем быть любимым? Ты не привлекателен. Пусть снаружи да, внутри же Вселенные. Но кому они нужны? А кому нужна внешняя оболочка? Вот же, зеркало, смотри!! Почему??!! Что вообще происходит с этим телом?! Почему у меня будто не кровь по венам течет, а черная слизь?!! Почему моё тело покрывается этим??!! Вот же зеркало!! ЗЕРКАЛО!!! А В НЁМ КТО??!! КТО ЭТО ТОГДА?! КТО Я??!! Я ЧЕЛОВЕ

Привет.

Как тебя вообще угораздило? Ты что, Бог Небесного Рисового Колоса? По картам понял. Есть много информации для Конохи. P.S. Кофе здесь отвратительный. Вышли с ответом свой. Накидку новую купил, остатки денег прикладываю. В следующий раз твою ворону сожгу, учти.

***

Привет, Саске.

Кто такой Бог Небесного Рисового Колоса? 10 числа планирую вернуться с первым докладом. Мне нужны новые вводные. Национальный траур, к тому же. Приложила два сорта, вкусные.

***

Привет.

Это национальные легенды, ты что? Когда Боги решили положить конец беспорядкам и хаосу, первым посланником был Амэно-хохи (Бог Небесного Рисового Колоса), но за три года от него не было вестей. Собрание Богов пришло в ярость, и они решили послать фазана, чтобы он узнал, что там происходит. Фазан, слетев с небес, приземлился перед воротами в жилище Бога Небесного Рисового Колоса. Как только тот увидел птицу, тут же в нее выстрелил. В итоге фазан взорвался, а Бога Небесного Рисового Колоса шмальнуло в колено. А потом он умер. Учи классику. Я тоже думаю вернуться. Может, пересечёмся?

***

Да. P.S. Ты веришь в эту легенду?

***

Верил до десяти лет.

***

Октябрь пришел с дождем и золотом на деревьях. На границе Водопада и Огня чуть моросило в тот день. Мне казалось, за мною волочилось солнце с Страны Гор, ограждая от всего вокруг невидимым вакуумом. Сидя у развилки — назначенном месте встречи с Саске — провожала взглядом закат, тускнеющий далеко на западе, где пятна синего неба пробивались из-за облаков и пушистых туч, больше похожих на сахарную вату, чем на предвестников грозы. Подкурившись, вернулась обратно к книжке — памятке, умещающейся в ладони или на коленях. Но глаза то и дело поднимались обратно на лучи, рассекающие небо огромными струями одноцветной радуги. Затянувшись, закрыла себе насильно лицо книгой, чтобы не отвлекаться. Крышки двух стаканов кофе у ботинок покрывались каплями халтурного дождя. — «Памятка по потере. Как быть рядом с теми, кто проживает утрату. Что делать, когда человек в трауре». Скажи мне, почему я не удивлён? Саске, хмыкнув, подошел ближе, стягивая капюшон. — Привет, — кивнув, убрала макулатуру в карман, поднимаясь на ноги. Синяки под глазами выцвели, тонкие брови разглажены над переносицей, правый уголок губ постоянно пытался выгнуться наверх, но было видно, как он его нарочно останавливает, вытягивая губы в привычную прямую тонкую линию. Но не сжимал, как постоянно это бывало. С длинной чёлки капало, убранные машинкой пряди немного отросли, но первозданный вид моей стрижки никуда не пропал. Фиолетовый глаз, который он давно перестал прятать при мне, рука в бинтах, которую он вытащил из кармана, будто тянулся приобнять. Но, сжав кулак, замялся. Подняла кофе, всовывая ему в ладонь, чтобы уравнять момент. — Сколько? Раньше я отвечала на вопрос без запинки. Теперь это «сколько» могло относиться к стольким параметрам, что можно было поехать головой. Хотя, почему «можно». — Четыре. Я правда продолжала считать стаканы с кофе. Даже если вспоминала об этом лишь в конце дня. Чем мы тогда отличаемся от собак, которых выдрессировать — проще простого при должном желании. Вообще любое существо с мозгом можно. — Нормально? Разумеется, Саске. — Нормально. Саске, кивнув, поверил. — Покурим? Сам предложил и сам угостил, прислоняясь спиной к столбу указателя. Нам нужно было на юг и немного свернуть. Идти тут было нам с ним как рукой подать. — В деревне траур сегодня. — Ага. Саске глубоко затянулся, прикрывая глаза. — Больше месяца не курил. Я снова лишь кивнула. В горах я, кажется, тоже курила существенно меньше, видимо почитая местные традиции. — И у Наруто день рождения. — Точно, — кивнула, ботинком поправляя валяющийся на траве рюкзак. Подарок Наруто был крайне незамысловатым — скорее презент с другой страны. — Тебе вроде на пользу путешествия. Саске, хмыкнув, затушил сигарету о столб, подкуриваясь второй. Отвечать ему не было никакой надобности — всё итак было написано на посвежевшем лице и странному огоньку в глазах, который возвращался из непроходимой тьмы. После, чем ближе мы подходили к деревне, тем он горел всё сильнее и сильнее, и не описать той силы пожар, который вспыхнул, стоило нам заметить Наруто в толпе одетых в чёрное. — У нас что-то вроде годовщины. Он бросил это так нативно и просто, будто ему было плевать, как это прозвучит. Может даже не «будто», а реально плевать. — Год с вашей последней битвы? — Там… много всего, — затянулся, — но да. Потрясла остатками кофе в стаканчике, опустошая стакан. Саске, не спрашивая, молча забрал тару у меня из рук, сжигая весь мусор за раз. Закинув рюкзак на плечо, оглянулась на запад. Тучи всё-таки затянули небо, сменяя солнце беспросветной сумеречной мглой. — Пойдем? Саске кивнул, натягивая капюшон обратно. Ветра не было. С деревьев, на ветки которых мы ступали, постоянно падали нам на головы увядающие листья, застревая на скорости нашего передвижения в одеждах. Когда мы спустились вниз, чтобы, не сговариваясь, пройти ближе к реке, каждый по-своему созерцая воду, Саске стряхнул с себя охапку листьев, больше похожих на золото или солнце. Потом, хмыкнув, вытащил у меня из слетевшего капюшона огромный кленовый лист. — Будешь? Протянул его мне, будто он съедобный. Его воодушевление выглядело так естественно и правдоподобно, что никаких вопросов не нужно было задавать, да и смысла я не видела. О том, что они любят друг друга знали все. Но теперь они тоже. Вот и весь пазл. И он неизменен.

***

На кладбище яблоку негде было упасть. Черная масса под нашими ногами смазывалась редким дождем. Все жители и шиноби деревни, склонив головы, слушали окончание речи Цунадэ-самы, отголоски которой долетали и до нас с Саске. Нас скрывали деревья, а мы стояли на возвышенности, не считая уместным спуститься вниз, к остальным. Моё присутствие вряд ли было необходимым. Саске, поджав нижнюю губу, всматривался вдаль. — Зачем книжку читала? Это же не твой траур. — Пусть это не моя война, я бы хотела быть экологичной в своём поведении. — Будто у тебя на родине такого не было. Я промолчала, засовывая руки поглубже в карманы. — Не хочешь спуститься? Саске отрицательно мотнул головой. Это скорее было «хотел бы, но вряд ли имею право». — Я там лишний. Мне там не место. Кто бы и как меня не оправдывал. Я сам себя до сих пор не могу оправдать. Тучи медленно плыли над нашими головами. Речь Цунадэ-самы уносилась ветром от нас прочь. — Ты имеешь право не оправдываться за то, что ты просто есть, Саске. Плечо Саске, слегка касающееся моего, выглядело чужеродным. А потом он толкнул меня вбок, сам прячась вслед за мной под раскидистым багрянником. Перебинтованная ладонь непроизвольно дёрнулась к груди, потому что непонятно было, чьё именно сердце колотилось — его или Наруто. Его, увидевшего светлую, выбивающуюся на фоне остальных, макушку, вдруг подавшуюся наверх. Или его, почувствовавшего Саске в стенах родной деревни. В этой, их реальности, не говорят «Я люблю тебя». В ней говорят «Я возьму на себя бремя твоей ненависти и умру вместе с тобой». Как будто какое-то жалкое дерево могло спрятать этих двоих друг от друга. Как будто что-то могло им помешать прикоснуться друг другу, даже не приближаясь, не телом, а сердцем. Неправду говорят вновь, что сердце у нас слева. Оно по центру. К нему стягивается вся кровеносная система, из каждого уголка нашего тела, собираясь там огромным клубком. Я и раньше знала о расположении сердца не понаслышке, но теперь на собственную-чужую грудь было бы тошно смотреть. Мы выглядели с Саске двумя нелепыми воронами, разделяющими, но будто бы не до конца, плач и стенания Конохи, погруженной в воспоминания о нападении Девятихвостого, о гибели Минато-самы, о завершении Четвёртой Мировой Войны Шиноби. Сердца всех жители со скорбью трепетали, выказывая дань памяти. Сердца же этих двоих ударялись о грудную клетку, несущие в себе слишком много смысла и значения этого дня, включающего, но не ограниченного тем же, что и у остальных. В такой день вряд ли кто-то хотя бы из здравого смысла сделал светлый праздник будущему Седьмому. Вряд ли кто-то хотя бы на каплю понял, какое значение имеет для них двоих этот день. После завершения церемонии, Шикамару, Чоуджи и Киба с Акамару направились сразу же к центральному выходу. Им предстояла ответственная миссия принесения общих соболезнований всем погибшим воинам и их семья в содружественной Стране Ветра. Возможно, каждого из них это отвлекало от личного траура, потому что им было, о ком скорбеть. Как и всем остальным, медленным строем стягивающимся обратно в деревню, застывшую и печально-серую, по-осеннему тоскливую и потерявшую год назад важную частицу себя. Мы с Саске, кивнув друг другу, незаметно пробрались в один из немногих работающих магазинов, набивая до верха крафтовый пакет. Тот, из принципа, сам всё оплатил и сам нёс его в руках, не давая мне возможности хоть как-то помочь. Идти в Резиденцию с докладами сразу же после траурной церемонии казалось неуважительно. Всем нужно было отгоревать и прожить эту неизмеримую боль, у нас же миссия была диаметрально противоположной. Что бы ни было, как бы ни было, неважно — день рождения Наруто мы обязаны были сделать, пусть небольшим, пусть не на широкую ногу — но зато искренне. И от всего сердца Саске, которое заходилось ходуном, пока мы по стене дома и крышам лезли к его окну, оставаясь всё это время вообще незамеченными. Уже у нужной нам рамы, Саске отчего-то брякнул мне в спину. — Вряд ли ещё найдутся идиоты, притащившиеся к нему в такой день. День был пасмурным. Немного накрапывало. Забрав у Саске пакет, ногой отодвинула створку так, чтобы мы оба могли пролезть. В квартире Наруто было темно, но стоило мне перевеситься половиной туловища и пакетом, как вдруг из глубины однушки раздался шорох. Махнув головой, скинула капюшон, чтобы прислушаться. Только было определила источник звука, как следом торопливо залез Саске, подгоняя меня. — Что ты там копаешься, а. Буркнув, подтолкнул меня дальше, так, что в окне осталась моя вторая нога в ботинке, половина тела Саске, и — да будет свет. Ровно напротив нас, на кухне, точно также пробравшиеся сюда нелегально, в тишине и темноте организовывая для Наруто настоящий день рождения, стояли Ирука и Какаши. Немая сцена, как мне казалось, повисла на век. — Шерпа! Саске! Как же я рад вас видеть! Вы когда вернулись? Вы надолго? Как вы? Всё в порядке? Ирука в переднике, всплеснув руками, бросился к нам, галантно помогая мне пролезть полностью вовнутрь. Когда Саске за моей спиной закрыл окно, будто все звуки мира были отрезаны, как по щелчку. Мир выключили. Я не могла на него смотреть, видя лишь потертый подсолнух на переднике, натянутого поверх водолазки на Ируку. Я и не смотрела. Зрение сужалось, как тоннель, выключая боковое. Выключая периферическое. Вообще всё, кроме узкой полосы, чтобы видеть только то, на чём я сосредотачиваю взгляд. По одной картинке за раз максимум. А картинки вдруг плавились, плыли, вращались. — Мой руки, быстрей. Дел гора. Идя на голос Саске, сменяла картинки перед глазами в последовательности стол-пол-раковина-вода-мои руки. Где-то там, вдали, Ирука рассказывал, что они уже сделали, и предлагал объединить силы, раз уж так совпало. Рассказывал, как Какаши-сенсей убрался, а он сам ответственный за торт. Его просьбу надуть шары услышала не с первого раза. Не закатывая рукава, как обычно это делала при готовке, взмахом ладони надула сразу же все. Я была уверена, что когда-нибудь, когда меня покинут или от меня откажутся все мои силы, воздух останется со мной. Навечно. Навсегда. Расправляя крылья и выпрямляя спину, унося вихрями туда, куда я хочу. Воздух для меня есть свобода. А свобода есть быть ненужным. Не-при-нуж-дён-ным. Саске сбоку курировал процесс создания рамена, потом, наклонившись, пробурчал что-то на своём недовольном под нос. — Всегда же у него здесь вакаме лежали. Где они, когда нужны. Ирука, скосив на него взгляд, ничего не сказал. И то верно, Ирука. Лучшие друзья часто бывают друг у друга в гостях и знают многое о содержимом их кухонь. Ох, Ирука. — Я схожу. Этот голос заставил голову непроизвольно наклониться в сторону от него. — Возьмите ещё палочек поки. Хочу украсить. — Хорошо. Что-то ещё? Перед глазами была лишь разделочная доска, рыбный рулет, нож и моя ладонь, вцепившаяся в рукоятку намертво. — Саске? — Нет, ничего. Выключенный мир начал крениться и падать бесконечно вниз, скандируя всеми голосами, что мне знакомы, лишь одно слово. Режь. Режь! Режь! РЕЖЬ! Как в стробоскопе, перед глазами переключались образы, в первом из которых всё было, как сейчас, а следующим — нож, засаженный по рукоять в мою ладонь, прошедший насквозь, кровь на рыбном рулете, фартуке кухни Наруто, разделочной доске, столешнице, кофте Саске. Они сменялись так быстро, что можно было поймать полноценный эпилептический припадок. — ...режь, говорю. Время. Теперь Саске носил наручные часы, очень похожие на мои. Ткнув в циферблат у меня под носом, наклонился вперёд, чтобы промыть грибы не обходя меня. Окно было закрыто по-другому. На кухне нас было трое. Это могло было быть неловким настолько, насколько вообще можно представить. Оно, скорее всего, таковым и было. Перехватив нож поудобнее, принялась шинковать рыбный рулет на ровные слайсы. Саске, поджимая губу, будто что-то напевал. Или это происходило лишь в той реальности, которая была отрезана от всеобщей; оставшейся у меня в голове, там, где проходила граница между той, что ещё присутствовала во внешнем мире и той, которая была обречена из него бежать.

***

Продолжай переворачивать дальше. За кусанием щек изнутри стоит тревожность. За нарциссическим ядром — стыд. За мазохистичной стороной — настоящий садист. Ирука-Ирука, кто с тобой и о чём говорил, что ты так мило улыбаешься, забывая вдруг, что на моих плечах стопка грехов, а руки не омыть от крови ни одним дождём. Как и меня. — По-моему, красиво. Шерпа, посмотришь? Желтый крем по бокам топорщился, но разве это главное. — Красивое. — Хух, хорошо. Хочется, чтобы всё было идеально. Ирука, собрав всю грязную посуду, переложил её в раковину, отходя в уборную. Саске методично размешивал бульон. Да, всё и правда должно было быть идеальным. Сакура уехала, большая часть друзей в трауре с домашними, часть самых близких выслана в другую страну. Комкие поздравления, робкие сжатия предплечий — как бы не хотелось, мало кто мог найти в себе сил в этот день устроить настоящий праздник. В котором он так нуждался. И я не имела никакого права дать ему хоть малейший намек, что я сейчас развалюсь на куски просто от того, что я в одном помещении с его обожаемым учителем. Даже если бы захотела — не смогла. Черные путы держали крепко. Черные путы не могли дать просочиться хоть нотке сомнения или двусмысленному взгляду. Всё хорошо, пока Саске, убрав волосы, бровью указал мне подойти к нему. Возможно, всё хорошо, пока Саске просто есть. Но чем я заслужила его существование — никогда не пойму. — Держи вот здесь. Не роняй только. Для Наруто и тебя не уроню ни за что, даже если у меня откажут руки. Тогда буду держать поганым ртом, который вообще в этой жизни никогда не стоило открывать. Видимо, правильно и символично я родилась молча, без крика. Это, может, было правильной стратегией моего пребывания в этом мире — закрыть к херам рот и ничего не говорить. Никому. Никогда. Ни слова. Ни на каком языке, который я знаю. Снова открылось окно, впуская октябрьский воздух. Сдавленное «я принёс, что вы просили» и «отойду ненадолго». Он — в ванную, я — за окно покурить, потому что Саске сказал, что справится тут уже сам, и чтобы под рукой не мешалась лишний раз. Кто-то сублимирует волнение в злость, кто-то — в смех, кто-то — в ворчания. Я ничего не сублимировала, сидя на стыке крыш рядом с окном Наруто. Просто наблюдала, а не придёт ли он уже, в конце-то концов, на свой день рождения. Если бы силуэты издалека казались грустными, я обязательно это так назвала. Приопущенная голова, руки в карманах, привычная куртка поверх церемониального одеяния. Капли дождя в волосах, шаркающая походка, обремененная походом в пустой дом, там, где никто не ждёт даже в собственный день рождения. Наруто, свернув с соседнего квартала, направлялся в свою однушку. Швырнув не глядя окурок, махнула обратно в окно. — Он идёт. Кто-то мне однажды сказал, что юность есть сама по себе красота. Я это не оспаривала, но добавила бы туда простую искреннюю улыбку, от всего сердца. Сгрузив подарки на накрытый котацу, Ирука наспех воткнул свечи в торт, торжественно его поднимая повыше. Мой подарок выглядел каким-то чужеродно южным, будто загоревшим, как моё лицо и тыльные стороны ладоней. Тело само по себе жалось ближе к Саске, а голова не поднималась, делая вид, что у неё есть куча дел, лишь бы не видеть его лицо. Но то было не про нас, а про Наруто. Выстроившись в образцовую шеренгу, как генины на посвящении, мы ждали. Кто-то затаил дыхание, а мне стало интересно, не спалит ли наше присутствие здесь Саске. Не знаю, как именно он меня понял, но я просто ткнула его бинты на руке, как «он разве тебя не чувствует?». Саске, отмахнувшись, ткнул меня в сцепки под длинным рукавом, как «ты перекрываешь». Потом, потянув за боковой шов, наклонил голову, как «ты, кстати, больше не фонишь. Как будто всё теперь идёт вовнутрь». Я отвела от него взгляд, встречаясь с собственным отражением. Напротив нас, притаившихся, висело небольшое настенное зеркало. Но и в нём он тоже не отражался. Только я, Саске и кусочек полуоборота Ируки, что-то шепотом докладывающего Какаши-сенсею в трёх словах. Следом отражение Ируки повернулось ко мне, улыбнувшись от всей души. Саске по правую сторону от меня, прикрывшись волосами, поджимал губы. Имитировать улыбку, пройдя лечение на брекет-системе проще простого. Отодвигаешь нижнюю губу, уводишь повыше верхнюю, и вот он, идеально стоящий ряд зубов, многими ошибочно принимающуюся за улыбку. Только красоты в ней не было. Совсем никакой. Отражение выглядело ужасно. Я даже не могла понять, это правда я или кто-то другой. Или что-то другое. Зашумел дверной замок, клацнули ключи. Саске, смахнув манжет, поднёс руку ближе к торту. Ирука, наклонившись к нему с другой стороны, поближе поднёс торт. Всё вокруг жило, кипело, сотрудничало и искрилось огоньком на кончике пальца Саске. Не важно, что именно он ему сказал или не досказал. Эти почти полтора месяца сказали всё за него и для него. И, как ни странно, о нём. Саске, засыпая каждую ночь в дороге и готовясь к очередному кошмару, видел во снах лишь его. Умиротворение и чистое знание, недоступное многим. Так, как они любят друг друга, дано не каждому. Всё остальное — чины, звания, жены, дети, войны и страдания — после. Сейчас был лишь темный силуэт Наруто, бесшумно скинувшего обувь в прихожей. Ловкий и тихий, когда никто не видит. Неуклюжий и шумный, лишь бы смотрели все. Его шаги приближались, тени укорачивались прямо за поворотом, а Саске рядом со мной вообще перестал дышать. — С днём рождения-я!! Как полыхают свечи на торте, бывает полыхают и сердца, полные любви. Бледное лицо Наруто, с обветренными щеками и тёмными складками синяков под глазами, вмиг окаменело. И вот она истинная красота — после мига осознания, искренняя улыбка, которую невозможно хоть как-то объяснить, вперемешку с подступающими слезами — выходом этого сраного дня на пик кульминации, где вместо пустой квартиры ждут четыре роднейших человека из оставшихся рядом, двое из которых вернулись неизвестно откуда и неизвестно когда. Ради докладов ли? Лично я нет. Лично Саске — ради его дня рождения. Собственно, я тоже. Стягивая на ходу куртку прямо на пол, покачивая головой в такт детской японской песенки про день рождения от самого несостоявшегося квартета Скрытых Стран, Наруто, не сворачивая ни на секунду, сгреб меня в охапку, не отрывая от пола, а просто склоняясь ко мне. Он мог бы с таким успехом оторвать мне голову, качая из стороны в сторону, но то была сублимация. Смотрел он вовсе не на меня — чуть левее, там, где, смотря прямо и открыто, стоял Саске. Каждый из нас четверых, не считая Ируки, мог обнять лишь того, кого не хотел в первую очередь. Таков, получается, мир. Добро пожаловать в жизнь. — Вы вернулись!! Возможно, просто «ты». — Я даже не попрощался толком с тобой! Это адресовалось Саске. — Я так скучал!! Это тоже. Отодвинув меня за плечи, чтобы рассмотреть, как на витрине, Наруто вновь превращался во всем знакомого с широкой улыбкой, за которой скрывается лишь тотальный страх. Страх был изгоем, страх быть вновь брошенным, покинутым и оставленным, страх снова пережить эту невыносимую боль, страх быть каким-то не таким, страх не оправдать ожиданий, исполнить возложенную на его ответственность. Я видела этот страх, улыбаясь ему глаза в глаза, похлопывая по спине и лопаткам. Всё тускнело на его фоне. И так замечательно было признавать, что это светило уже является частью чьей-то Вселенной, которая вращается-то, по сути, относительно его самого. Но, боже, сколько же он говорил! Когда мы уселись на пол, он говорил. Когда разливали рамен, он спрашивал. На подарки он даже внимания не обратил, потом, всё потом, потом!! ведь рядом с ним сидел, по сути, его главный подарок, однако каждый не решался соприкоснуться с коленом другого, поэтому Наруто однобоко как-то жался лишь к моему, не успевая есть и задавать вопросы одновременно. — А где вы были? — Это вроде как государственная тайна. Наруто рассмеялся. Рассмешить его мне всегда было проще простого, даже если я говорю чистую правду. — Это же можно считать путешествием! — Наруто, кашлянув, перешел на манер изречения старца из древних японских легенд, указывающему дорогу скитальцу. — Тебе хоть понравилось, куда тебя привела твоя дорога приключений? Ирука рассмеялся. Саске промолчал. Я неопределенно кивнула. — А потом мне прострелили колено, — наклонила пиалу, чтобы удобнее было пить бульон. Наруто охнул от неожиданности, Саске практически улыбнулся. Ирука обеспокоенно заёрзал. — Шутка. Выдержками из учебной литературы в голове: шутка может содержать иронию, сарказм, игру слов и другие методы. Эдвард де Боно вон вообще считал, что мозг является машиной сравнения шаблонов. Когда знакомые связи не срабатывают и в мозгу возникает неожиданная альтернативная связь, то возникает смех. Смех — есть просто реакция. Смех — есть часть «юмора выживания», в котором единственная его цель — снизить количество стресса, опуская его планку до того уровня, который организм способен перенести. Всем вновь было смешно. Я ела дальше свой рамен. А вообще, есть теория, что плоская шутка может быть признаком нарушения функции головного мозга. Лобного синдрома психической расторможенности, например. — Перчик будете? Вам нарезать? Ирука напоминал заботливую маму, проверяя, всем ли досолено, всем ли тепло, всем ли удобно, предлагая принести ещё подушечек. Саске изредка хмыкал, водил ложкой по рамену, вряд ли вообще собираясь есть эту хрень в его представлении, а пятый голос молчал. Можно было представить, что его здесь просто нет. К тому же, голова моя вечно была повёрнута к Наруто и Саске, а если Ируке что-то и надо было, то он сам наклонялся ко мне. — Давай. Спасибо. Махнула палочками на свою пиалу. Просто было интересно, а поможет ли перец хоть как-нибудь. Ничего не поменялось. — Ещё? Кивнула. Ирука, щедрая душа, передал ещё. Третий раз его просить не хотелось, отвлекать от трапезы тоже, так что взяла сама. Но сколько перца не клади, один хер НИХУЯ НЕ ОЩУЩАЕТСЯ — Ты бы притормозила, Шерпа-чан. Перец-то ядрёный. Желудку плохо будет. Я УЖЕ НЕ ЗНАЮ А ОСТАЛИСЬ ЛИ ВО МНЕ ХОТЬ КАКИЕ-ТО ОРГАНЫ БЛЯТЬ!!!! — Всё в порядке. Не переживай, Наруто. Вторая пиала зашла со свистом, как и первая. Наруто на третьей расстроился, что не успел со мной ещё в начале затеять состязание. Саске неловко молчал, опуская взгляд. Наруто неловко его отводил, стоило пересечь мнимую границу между ними. На весь вечер — ни единого их совместного диалога. Лишь дежурные фразы, ответы на вопросы Ируки, дополнения к моим редким изречениям, и, пожалуй, всё. Чай с чабрецом к торту напомнил о горах. Горы напомнили о слухах обо мне. Поведение Ируки всё ещё оставалось загадкой. — Шерпа-чан, а… — Наруто, всосав в себя верхушку крема с куска именинника, будто не хотел продолжать, или жалел, что вообще начал. Но остановиться как будто не мог. — Про слухи вс… — Здесь все всё знают. С первыми звуками этого голоса погас даже Наруто. Он звучал будто не с другого конца котацу, а в моей голове. Объёмно. Как в наушниках, которые ты не в силах снять. Интересно, а «всё» — это что именно? Интересно, а вот это вот твоё «всё» включает, как мы трахались у тебя в кабинете на столе? Или что-то ещё НЕ МЕНЕЕ ИНТЕРЕСНОЕ?! Чьи-то дальнейшие фразы сплетались в розовый шум. Клеенка реальности подергивалась, как в старом телевизоре, теряющим и без того слабый сигнал. — ...да, здорово было! Смех Ируки будто вставил разъем-тюльпан обратно. О чём говорили присутствующие от точки А до точки В — абсолютно неизвестно. Наруто зачастил снова. Все собравшиеся вернулись на свои ленты Мебиуса. — А я за это время вон что! — Наруто взмахнул руками. — Хоть весточку бы прислали, тебайо. Некоторые фразы всё же пропадали, будто их зажевывали в патефоне. Истории Наруто накладывались одна на другую, но это было сравнимо со штилем, которого давно не хватало. Казалось, я просто так могу его слушать, слушать хмыки Саске, смех Ируки и потрескивающую свечу на столе, поставленную сюда для какого-то трюка Наруто, вечно. Либо я итак его слушала вечно, слушаю, буду слушать. Всё существует одновременно. — Блин, вы же только с дороги, тебайо. Шерпа-чан! Если мешаю может или навязываюсь, ты скажи мне, ладно? Я знаю, что надоедливым бываю, извини, тебайо. Торт внутри выглядел ещё более красивым, чем снаружи. — Кто тебе такое сказал? Улыбка Наруто замолчала. Инсайты иногда подстерегают нас там, где мы их совсем не ждём. Лицо Саске выражало громогласное «все. А он верит». — Когда вы уходите? Ирука в тот вечер крайне органично разбавлял все диалоговые линии. Саске, будто зубрил всю дорогу до Конохи, отчеканил краткое: — Сразу же после доклада. На столе лежала потертая колода карт ханафуду. На каждый месяц приходилось по четыре карты, а вот сорок восьмую Наруто никак не мог найти. Даже улёгся плашмя на пол, чтобы высмотреть в щелях под мебелью. Чихал, но не от пыли, от моющего средства, смеялся, говорил, что «ща-ща, я найду, найду!». А Саске не сводил с его покатой спины глаз. Как в трансе. Из всего мира ты видишь что-то одно, и оно так манит. Так сильно. Хочется положить руку, сжать футболку. Снять её. Напомнить собственной ладони, как под ней может гореть кожа, как бегут мурашки по загорелым ногам, поднимая восстание пушистых выгоревших волос. — Не нашёл. Наруто, вздохнув, плюхнулся обратно перед котацу немного не вписываясь в изначальное построение. Повело чуть вбок — колено стукнулось о колено Саске, но тот лишь дёрнулся от него, будто его ошпарило лавой. Ладонь Наруто рядом с моей подушкой сжалась так, что по полу пошли бугры. Я своим сидящим телом закрывала их двоих от посторонних глаз. Разумеется, четвертая карта потерялась для февраля. Самый припизднутый месяц в году, что с него взять. Ханафуду считалась безобидной игрой, в которую могут играть хоть дети. Правила просты, карточки красивые, победил Наруто. То, что он частенько играл в это со своими клонами, оттуда и такие навыки, было неудивительно, к сожалению. — Мы с генинами начали проходить формы, и я по твоему совету решил провести с ними это по методу ассоциативных цепочек. — И как успехи? — Налить ещё? — Ирука, не дождавшись ответа на вопрос, подлил мне чая, продолжая делиться прорывами в преподавательской деятельности. — На прошлой неделе попросил их описать то, что внутри них, одним словом. Понимаю теперь, о чём ты говорила. Детям гораздо проще отвечать на этот вопрос. Я бы, вот… — налил ещё и Наруто с Саске, — ходил весь вечер перед занятием думал, какое себе слово подобрать, чтобы была соответствующая мыслеформа. — Да это же проще простого, тебайо! — Наруто скинул на котацу свою раздачу. — Думаешь? — Ирука улыбнулся. — Каким бы словом ты себя описал? Как иронично. Как… Иронично, правда. А можно ещё тремя, например. Пишем: депрессия, порно и одиночество. Как иронично, подумать только! — Эээм, — Наруто, замявшись, почесал затылок. — А говорил, что просто, — Ирука качнул поучительно указательным пальцем в воздухе. — Да сейчас я придумаю! Это просто! Все тихонько хлебали чай, пока именинник не мог определиться. — Так какое слово? И так впервые Саске задал ему вопрос напрямую. Впервые за весь вечер они установили прямой зрительный контакт. Чаинки в моём тяване были такими интересными. — Какое слово, Наруто? Тот лишь молчал, сначала приоткрыв рот. Следом линия челюсти напряглась. Если приглядеться, можно было увидеть вместо ноздрей тонкие щели, как у быков на корриде. Не от гнева, нет. От того, что им двоим отчего-то вмиг стало трудно дышать. — Наруто, извини, мне нужно в Резиденцию возвращаться. Очередной пузырь лопнул, не дойдя до кульминации. Я успела лишь увидеть спину, накрываемую болотной сбитой жилеткой. Услышала обрывки их диалога с Саске о передаче информации. Лаконичное прощание, повторное поздравление и звук закрывшейся двери. Пустая часть котацу после этого наконец смогла на меня посмотреть. Делала она это с немым «почему?». Ируку я просто слушала. Всё то, что я ему наговорила о преподавании и интересных методиках он, как оказывается, рьяно конспектировал, пытаясь теперь применить на практике. Штудировал от и до наши развороты по этому направлению с Шикамару. Активно ему помогал осуществить доступный на данный момент инструментарий. Благодарил за поставки литературы, учебных принадлежностей, знания, выданные чуунинам. Похвастался, что Киба, Шино и Ино взяли себе подопечных, как я и советовала. Особо нахваливал Ли, которому новые дисциплины из внешнего мира открыли целые поля для саморазвития, исследования. Он делал успехи там, где другие привыкли топорно лудить чакрой, не вдумываясь, принимая, как само собой разумеющееся. Иронично, что распопсованное понятие «осознанности» первопроходил в этом месте в контексте учебы как раз-таки Ли. И Сакура, разумеется. Сакура с момента отъезда отписывалась дважды. Благодарила учителей за возможность оказаться в таком интересном месте. Рассказывала, как на островах хмуро, пасмурно, сыро, серо, холодно «и как только мы вообще там живём!». Ох, это ещё зима не наступила, хотя я её предупреждала утепляться как следует. Пустяковые минус десять на островах ощущались на все двадцать, а если антициклон — то проще на улицу нос не совать. Отмерзнет от сырого мороза. Наруто под ухом часто дышал. Грудь вздымалась и опускалась, бедра не могли усидеть на полу. Кухня разбилась на две непересекающиеся вселенные: монолог Ируки об учительстве для одного слушателя, и мир тех двоих, кажется, сходящий постепенно с ума. Саске поднялся на ноги, деланно открывая окно. Видимо, было душно. Или просто жарко. У Наруто горело лицо. У Саске — грудь в алых пятнах, как и всегда под рубашкой, где никто не увидит. Но скрытое от всех глаз не означает, что этого не существует. Когда он потянулся на носках, чтобы поправить верх створки, я думала, что Наруто прокусит себе подбородок, напрягшийся так сильно, что можно было пересчитать подъязычные мышцы и проводить наглядные демонстрации строения кадыка по его, с натуры. Ирука, зевнув в кулак, поднялся на ноги. — Наруто, мне пора идти. Ты не обидишься? — Нет, конечно ж, Ирука-сенсей! Время уже позднее. Да и мне пора было отсюда сматывать удочки до Резиденции. Пока Ирука прощался, что-то дополнительно рассказывая о способах применения своего подарка, я докуривала на подоконнике. Наруто сам меня дёрнул с крыши, стоило мне выйти туда. Усадил, сказал курить здесь и не париться. Накрапывал мелкий дождь, на пустынных улицах за окном горели редкие фонари. На каждом из них можно было найти маленькую засечку объединенных сил Конфедерации. Половину из них сама ставила. До чего же была спокойна та реальность, в которой год назад я работала лишь руками. Где возвращалась на тонкий футон с горящими руками и убитой спиной. Тупой болью в ногах, кашлем от дерьмовых сигарет. Оказавшееся очередным обманом внушение того, что это место я могу назвать домом, осуждающе смотрело из каждого уголка деревни. Там, где я в порыве собственничества оставила свои метки. Знаки, заначки, следы. Как родимые пятна, которые теперь смывало октябрьским дождём и выжигало остатками высокого солнца. Мне эта деревня не принадлежала. В ней теперь, практически в каждом доме обычного гражданского или военного, была часть того, кто достоин всей этой деревни. Всего это чертового мира. Выбрасывая окурок, я всё ещё надеялась, что ему не дошло моё письмо на его день рождения. Найти меня для обратной отправки было невозможным, если не знать чьи из помойных ворон всего мира мои. Мне казалось, что я попросту не существую. А отправка несуществующему априори невозможна. Саске всё это время курил рядом. С Наруто наедине они всеми возможными силами пытались не оставаться. — Я пойду, Наруто, — спрыгнув с подоконника, уложила ладонь ему на плечо. Тот сидел спиной к нам, складывая стопкой обратно карты ханафуду. Я знала, что спрашивать его не надо. Единственное, чего он ждёт, ждал, будет ждать — остаться наедине с Саске. Мы — так. Бутафория. Приятная, конечно же, но… — С днём рождения, родной. Наруто, потянувшись, поднялся на ноги, оборачиваясь, чтобы обнять меня на прощание. Не надо было быть провидцем, чтобы знать: смотрит он на Саске. Тот — на него. — Точно не останешься на подольше в деревне? Отрицательно качнула головой. — Спасибо, Шерпа-чан. Сжав меня под ребрами, ткнулся лбом мне в голову, выдыхая. — Я правда очень скучал. Я кивнула. — Пиши хоть иногда. Я кивнула. — Когда ты ещё вернешься? — Не знаю. Стараясь контролировать нижнюю часть лица, чтобы она выражала «улыбку-в-честь-праздника-Наруто», мягко его отпустила, шлепая до прихожей. Прижавшись бочком к стене, обувалась, проходясь мысленно в голове по запросам для Страны Огня. — Я тоже пойду. Саске оказался рядом внезапно. Как будто пребывание с Наруто в одном помещении для него было невыносимым. Подвинулась, освобождая Саске место. Накинув пальто с рюкзаком, пожелала Наруто спокойной ночи, выходя за дверь. Вставила наушники по привычке, спускаясь на улицу. Саске меня догнал. Молча шёл рядом со мной мерным шагом, всунув, как и я, руки в карманы. Через пару улочек ждала вновь центральная, по которой всё ещё слонялись люди. Раньше лишь я в этой деревне бродила чёрным пятном, стараясь слиться с каждой стеной и стать невидимой. Теперь в чёрном были абсолютно все. Глубокомысленно. Подкурилась, не сбавляя шага. Саске, наконец, остановился, глубоко вздыхая. Стянув наушники, обернулась на него. Молча кивнула. Ткань его накидки натягивалась от сжатых кулаков под ней. Сбоку на специальном креплении болтался свиток для Резиденции. Место закона всегда должно оставаться открытым, а те, кто не может вынести это, должны пуще других: сильнее молчать, тише ходить, отрешеннее стоять. Саске, посмотрев на меня, сжал свиток, снимая с пояса. Я просто курила, залипнув в отливающую фиолетовым радужку под отросшими волосами. — Ты верил, что Бога Небесного Рисового Колоса убил взорвавшийся фазан больше десяти лет. Ты можешь хотя бы на немного поверить в себя. Саске, цокнув, будто бы наконец сдулся, убирая волосы с лица. — Я был ребёнком. Верно. Всего лишь ребёнком. В два шага подошёл ко мне, протягивая свиток. Вся его действия, от и до, были ожидаемы. Но лишь ему было решать, сделать тот самый разрыв, или нет. И он решил. — Это для Какаши. Больше ничего не нужно. Пятая не принимает, он сказал всё передать ему. У джоунинов совещание завтра утром. Это было отчасти ожидаемо тоже. Но — о боже — если бы вы знали, как мне похуй, то вы бы заплакали. Кивнув, убрала свиток в карман. В трёх шагах от нас с Саске, застывшими в красноречивой без слов сцене, начиналась широкая полоса света главной улицы. Мне вновь предстояло её пройти одной. Но — о боже — если бы вы знали, как мне похуй, то вы бы заплакали. — Ты точно не останешься на ночевку? Уйдешь ночью? Затушила окурок подошвой. Сбоку на неё приклеился кленовый лист. — До встречи, Саске. Какое странное слово — «встреча»‎. Никогда не знаешь наверняка, что какая-то из них может стать последней. Распутывать наушники обратно не хотелось. Путь до Резиденции в этот раз выглядел слишком серо, чтобы вообще обращать на него внимание. Закрытые ставни лавочек, пустые скамейки. Что-то бухнувшееся в плечо с верхних этажей, замеченное мной лишь из-за отскока от каменной кладки дороги. Издалека — в спину — «шлюха», а вбок — уже поближе — «прочь отсюда». Список моих позывных, к сожалению, ничем не пополнился. Креатива бы этому месту. Креатива. Фарфоровые лица АНБУ были больше всего к месту. Вот она, некогда мечта, ныне ставшая проклятием. Мрамор не может быть пластичным, поэтому после вынужденных улыбок для Наруто хотелось отдохнуть. Мрамору нужно было вернуться в изначальную форму. Мрамору нужно было, постучав, зайти в его кабинет. Я же ведь профессионал. Да? — Основные данные переданы в моё ведомство. Состояние Страны Гор — стабильное, местная власть готова на переговоры. Дата и место назначаются совместно со Страной Огня и Водопада. Информация по последней здесь, — оставила свиток Саске на полке с остальными. — Начат проект по переработке географических карт местности Скрытых Стран под моим руководством. Далее содействие Конохи не требуется, мы с коллегами будем реализовывать планы, описанные в стратегии до конца этого года и следующего квартала. О дате следующего собрания мы с Сориоду сообщим не позднее 31 декабря. В кабинете практически не горел свет. Аккуратно разложенные бумаги. Канцелярские принадлежности. Пальцы, сложенные замком. Я смотрела куда-то на них. Я могла бы посмотреть на его лицо. Но не хотела. — Спасибо за доклад. Welcome. — Спасибо за подарок. Бл — Ты… правда его подготовила так давно? Иногда идеи эквивалентом шедевра на миллион долларов поджидают нас не в том месте и не в то время. Например, на чууниновском экзамене, как меня. Прямо посреди леса. Позывая бросить дела, и делать зарисовку на первой попавшейся бумаге, пока не забылось. — Он… замечательный. В домах простых смертных, к которым я набивалась делать ремонт, в труднодоступных местах был оставлен пазл. У кого-то, вон, кусочек болотной жилетки. У кого-то горящий красным глаз, как у Саске за холодильником. У кого-то перелив пепельных волос. А они даже не догадались. Всё же ведь просто: возьми теперь все эти части, сложи воедино. И получится будущий Шестой, ведь это его деревня. Его дом. Ему ею управлять, быть здесь главой. Обеспечивать мир и процветание. Кто-то пишет иконы, а я занималась вот чем весь знойный август. Это была моя самая большая работа за всю жизнь. Самый масштабный рисунок, где-то на холстах, где-то прямо на дереве или плитке. Или просто на голой стене. Дальше — проще, фотографируешь каждый пазл, чтобы из полученных карточек сложить единую картинку: огромный его портрет, размером с целую деревню. Стопка фотографий лежала рядом с его рукой на столе. — Всё? Мне пора уже была идти. Ответа не последовало. Скрипя полом, развернулась. Успела ступить лишь шаг. — Подожди. Дверь из его кабинета смотрела на меня с жалостью. А я просто хотела отсюда убраться. Так сложно что ли? И вновь — тишина. — Я слушаю. Тихое дыхание в зоне слышимости. — Я пойду. Стоит помнить простую истину: когда мы что-то создаем, в том не должно быть деления, шедевр или нет. Мы созидаем умом, руками, сердцем. А если это находит последователей — то это уже следствие из создания, которое нельзя вогнать в ту же самую логику бинарности: это затрагивает нечто большее, чем просто голову. Это говорит с сердцем. Кто-то заплачет, кто-то погрузится в рефлексию. Кто-то обложит дерьмом, а кто-то пройдёт мимо. Смысл этого постепенно стремится к нулю, и сказанное мною всегда стоить делить на два. И ещё на два. И ещё на два. — Иллин. К тому же, то, что мы создали — оно на самом деле принадлежит нам? — Посмотри на меня. Бывает, всё та же трава, всё то же небо. Вода, заразные перелетные птицы, грязь, листья. Но видится уже иначе. Я обернулась. Это лицо было вымершим и бесконечно серым. В каждом зеркале, в которое я по неосторожности заглядывала, я видела точно такое же. Посмотреть на себя ниже — на плечи, на руки, на грудь, я не могла себя заставить. Уродство — есть великое творение, лишь количественно (минус один) отличающее от шедевра. Но качественно — оно едино. Не все это видят. Пустые, выцветшие некогда чёрные глаза, замеревшие во времени черты лица. Я не знала, что он ещё может сказать такого, чтобы это было уместным. Может, очередную ложь — о любви ко мне, глядя прямо в лицо, но даже если это абсолютно неправда — мне абсолютно похуй. — Я… Он первым опустил взгляд, переводя его на сжатые ладони. Мой же был неподъемным мрамором. И не от того, что я какая-то, блять, эдакая-такая, нет. Я повисла бесконечным распятием в своих реальностях, уже просто путаясь в них. Я всё ещё помнила ту, в которой все было по-другому, до того, как этот мир стал картонным, а можем ли мы вообще вернуться туда? Можем ли мы быть спасены? Тогда мир был чем-то большим, когда мы, вроде как, наконец-то жили, а не смотрели на жизнь. — Иллин, я… Небо за его окном отливало оттенками красного. На островах так было всегда — из-за повышенной влажности и близости двух морей с Тихим Океаном. Вот и получается, что

сказанное вами преследует вас в бардовом небе над Японским морем оно затоплено оно захлебнулось вашим неистовым горем

Это утомляло. Мне надо было в аптеку и на выход. Чем больше человек отрезает себя от человеческих взаимоотношений во внешнем мире, тем больше он погружается в эмоционально заряженные объектные отношения в своем внутреннем психическом мире. Часть «самости» остаётся для функционирования на сознательном уровне и должна взаимодействовать с миром реальных внешних объектов. Таким образом, происходит «расщепление» ранее целостного эго, на часть, контактирующую с внешним миром, и на другую часть, которая ушла во внутренний ментальный мир. Когда ты пережил столько, что твоё тело научилось выключаться, разъединяя тебя на куски, лишь бы ты не чувствовал боль. Сразу не входе, без возможности прожить эту боль, потому что больше уже невыносимо. Вот психика и находит лазейку. Когда эта реакция вдруг перестанет работать, вся отвергаемая годами боль обрушится на человека. И не факт, что он выдержит. У всего есть болевой порог, так ведь? — Что ты можешь ещё такого сказать, чтобы изменить хоть что-то? Господи, просто скажи уже хоть что-нибудь, если собрался это сделать. Что угодно: уже, в прочем, неважно. Когда-то было важно, сейчас я уже не знаю.

О леди Линкольн! Твою голову увенчали Терновым венцом при жизни И венком из крапивы посмертно.

И вот я стою перед тобой, и медленно начинаю раздеваться. Я снимаю с себя по очереди: пальто, скользящее на пол, разматываю под ним мантию, тяну с каждой пуговицей рубашки, запахнутой удавкой по самый верх, стягиваю манжеты. Сто слоев ткани, лишь бы просто не видеть того, что под ней. Я снимаю с себя по очереди: стыд. Страх. Злость. Вину. Снова стыд. И снова страх. Я не закрываю глаз. И я ничего не жду. Уязвимость обычно замирает в ожидании уязвлённости, однако я разрешаю тебе смотреть на меня. И я в состоянии выдержать твой взгляд. Потому что в моей голове Багдад уже взорвался, расстреляв к чертям всё живое, оставляя меня абсолютно одну сражаться с атомными бомбами и ядерными взрывами всего прошлого, настоящего, будущего. Там забытая кровь, вспыхнувшая сверхновыми. Там мясо, куски человеческий тел на моих руках, невообразимые чудовища, вонь, гам, дрянь, удары, расстрелы на моих глазах, пытки, сломанные кости, слёзы других, крики, снова удары, там всё есть там Осознание и проживание там Ужас там, наконец-то Обнажилось всё подавляемое, не умещаясь в голове, выливаясь наружу. Но если эту протечку не заткнуть, она перельется за моё тело. За мои края, как сосуда, и вы все нахуй сдохните к чертям. Любое действие имеет противодействие. Будучи dark SAALU part ты должен знать, чем может обернуться твоя эгоистичная выходка выпустить годами сжигающую изнутри боль. Ничто не должно покидать пределы тебя. Оно и не покинуло. Глаза Какаши округлились. Я дышала глубоко, полной голой грудью. Поднимались и опускались голые плечи. Подбородок — чуть выше, но не затем, чтобы казаться надменным. Просто так лучше видно. Раз я не могу себя заставить это рассмотреть в зеркале, так пусть я разгляжу это в отражении твоих стеклянных глаз. Неправду говорят вновь, что сердце у нас слева. Оно по центру. К нему стягивается вся кровеносная система, из каждого уголка нашего тела, собираясь там огромным клубком. Вся моя кровеносная система теперь будто перекачивала не кровь, а чёрный ликвор. По телу, очерчивая границу каждой вены, расползлись темные паутины сосудов, собирающихся в одной логической точке. Раньше я говорила, что посреди моей груди огромная Чёрная Дыра, метафорично, пытаясь описать всю ту боль, что омывала моё сердце годами, и пустоту, которую ничем не заполнишь. Раньше было так просто описать это состояние. Раньше многое казалось простым. Думаешь, мне плохо? В изгнании и ненависти, в пыльных дорогах, одной? Думаешь, страдаю, не выношу? Думаешь мне правда невыносимо?! — Я даже боли не чувствую. Теперь посреди моей груди плыло огромное черное пятно, как собранный со всего тела воедино пазл. У всего есть начало. У всего есть конец. Часто бывает, эти места пересекаются. Или вообще есть одно и то же. Старые ожоги, будто проявившиеся через время. Царапины, зашитые раны, десятилетней давности ранения. Они все будто проступали по-новой, превращая моё тело в один изуродованный, изрезанный, искромсанный сгусток величайшего шедевра человечества — истинного уродства. Но если всё вокруг меня и внутри — есть результат моего выбора, значит, я себя сделала такой сама. И никто за это мне ничего не должен более. Мы считаем боль худшим ощущением, но это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины? Я бы отдала все, что у меня есть и ещё будет, лишь бы снова почувствовать хотя бы боль. Вот ведь ирония, не правда ли? А в общем-то, проехали. Я натягиваю на себя по очереди: стыд, боль, страх, собственную ничтожность, обесценивание. Поднимаю рубашку с пола, запахиваюсь под самое горло. Полы мантии потуже, поверх безразмерное пальто. Одёрнуть манжеты, поправить воротничок. — Всего доброго. Вежливо попрощавшись, пора и честь знать. Легко приоткрыв дверь, ступила в тьму прилегающего коридора. — Останься хотя бы на ночь здесь. Просто отдохнуть. И потом можешь идти, если хочешь. Большой палец с черным кольцом отбарабанил по двери в моей ладони тройную компульсию. — Пожалуйста. коленопреклоненная — Просто отдохни. победа комнаты рассеивающие гора звезда луна милосердный падающее препирательство сбор испытуемая ряды собрание лицемеры взаимное обманывание развод запрещение письменная неизбежное гении завернувшийся человек посылаемые весть вырывающие нахмурился скручивание раскалывание разрушение идущий ночью разве мы не раскрыли сгусток могущество ясное знамение неверные очищение Мольбы стоит оставлять в храмах, а я не тот, перед кем стоит расшаркиваться в просьбах таким тоном. Таким умоляющим. Таким искренним и заботящимся. Оставьте себе. — В другой раз, Какаши. Тихо прикрыла за собой дверь. Коридор был пуст. Да и надо было зайти в аптеку. Когда ещё я окажусь здесь, в самом-то деле?

***

Саске хотелось курить. Проводив меня взглядом, назад дороги попросту уже не было. Он был свободен от своих заданий. Он был свободен от посторонних глаз на пустынной улице. Он был свободен от всего, кроме сжирающего неподъемного комка внутри, где одно противоречие порождало следующее, а оно — снежный ком. В нём было метание. Страх. Нетерпимость. Желание. Конфликт. Уйти отсюда, повернувшись направо. Оставить всё так, как есть. Снова подвешенным. Снова удалившимся от точки ясности. Или пойти и, черт возьми, расставить все точки над i. Хлопнуть дверью, открывая её, прямо об стену, сказать всё, как на духу. Что какого чёрта. Какого, мать его, чёрта?! Сколько ещё это будет продолжаться? Сколько ещё они будут в этом замкнутом круге? Во имя чего? Зачем? Зачем, если он так чертовски скучал. Он так скучал, что терпеть это было просто невыносимо, особенно в окружении ещё троих людей, не имея возможности скрести за шею, чтобы выбить всю дурь из них двоих сразу же, или просто громко послать всё нахуй, вот прямо во весь голос, чтобы вся эта хренова многоэтажка проснулась. Сколько ещё можно? Сколько ещё нужно? А нужно ли? А кому? Что это дало, кроме полутора месяцев скитаний по землям другой Страны. Не выходя на связь. Не присылая писем или хотя бы жалких заметок. Не думая — но по правде, просто стараясь этого не делать. Наруто давно уже прожёг дыру в его сердце, некогда пытаясь его просто вызволить из тьмы. Теперь оно горело, утром и днём, ночью, августом, сентябрем, октябрем. Конечно же, там была и обида. Тебе, считай, душу выворачивают, а ты? Почему молчишь? Почему ты вдруг начинаешь избегать? Почему ты, лишь неловко почесывая затылок, вдруг становясь недосягаемым, как и для всех других? Это они лишь думают, глупые тупицы, что ты принадлежишь им всем. Это не так. Ты не принадлежишь никому. И, Саске бы хотелось, чтобы по-настоящему лишь ему одному. И всё тут. Сердце полыхало в груди. Злость точила кулаки. Осточертевшее «друг ну мы с другом по-дружески ну мой лучший друг вы его знаете мы друзья вот потому что ты мой друг я твой друг по дружбе мы» БЛЯТЬ! Саске круто свернул влево, оставляя за собой на асфальте чуть выжженные полосы. Он же ведь не был таким. Или не планировал таким быть. Он хотел быть простым, несуществующим — так, калькой на фигуру человека, незамечаемым, истончившимся, потакающим, скрытным, закрытым, отстраненным, холодным. Так если он холодный, почему под его ногами практически горела сырая дорога, пока он шёл обратно в хренову однушку на третьем этаже, чтобы, в лучшем случае, выломать дверь, в худшем — поцеловать его так, чтобы ноги подкосились, а вся вот эта дружеская дурь испарилась, пала к его ногам, обнимая под бёдрами. Ну хотя бы раз уже нормально сказал о своих чувствах, без этого НАДОЕВШЕГО друг. Так сложно? А? А? А??? Саске попытался вздохнуть полной грудью и медленно выдохнуть. Пальцы в сжатом кулаке чуть расслабились, но рука всё ещё тряслась в миллиметре от его двери. От гнева. От раздражения. От непонимания. От приземлённой похоти до высоких чувств. Всё мешалось внутри, клокотало, и грозилось перевалиться за уши, не в силах удерживаться под кожей. Тройной стук в дверь вышел слишком спокойным. Он уже ничего не ждал. Откроет, не откроет, проигнорирует, выставит обратно, скажет что-нибудь или промолчит, покусывая губу, как это было после дня рождения Саске, победит или проиграет, вознесется или рухнет заново, переломав остатки их неправильного, странного, непонятного, сводящего с ума «мы». Дверь открылась медленно, но тут же. Наруто стоял напротив, но в четырёх шагах, кажущимися пропастью без дна. Поджимал пальцы на босых ступнях. Майка нелепо торчала с одной стороны из домашних шорт, а на одной лямке практически бесцветной кляксой отживало своё пятно от рамена. Смотрел прямо. Вселенные Саске замкнулись. Месиво подбивало тело начать трястись, но оно лишь стояло, облаченное в чёрное. Недостижимое. Но вот же — протяни руку, и сможешь, наконец, дотронуться. Взять своё за это время, что не было рядом. Наруто практически разучился спать. Наруто практически разучился есть. Наруто так и не понял, где он умудрился так объебаться. Точнее, знал, конечно, но ответить самому себе на этот вопрос не мог. Услышав такое прямое, искреннее и правдивое — просто до черта — признание, почему его, Наруто, будто выключили? Взяли штекер, дернули из розетки, и поминай как звали. Почему это — долгожданное, желанное, необходимое — выбросило его на берег, словно на необитаемый остров, где никому до него нет дела. Где аборигены, разбившись по парочкам (как на ковчеге, где каждой твари по паре), вновь его игнорировали, либо тыкали пальцем, либо снова шептались из каждого темного угла и из-под каждой раскидистой пальмы, что он презираем, ненавистлив, лишний здесь. И это казалось как будто бы правильным. Следом за опустошающим осознанием приходило спокойствие, приливами, омывающее бездушный берег необитаемого острова. Вскоре, казалось, он остался на нём совсем один. Весь мир будто переехал на материк, а его в спешке забыли взять на ковчег. Этим аборигенам он точно не нужен был. Этот остров — вот его колыбель спокойствия, хотя как минимум знаешь о том, что уже привычно. Что уже проходил, изучал. Знаешь. Знаешь о каждом повороте, тропинку истоптал от и до, вдоль и поперек, слева-направо и сверху-вниз. Спокойно. Пусть и так бесконечно пусто, что хочется выть. Зато спокойно. А Саске просто стоял напротив. Глаза горели в полутьме коридора. Челюсти были сжаты. Наруто стоял напротив. Голубые глаза искрились тонной невысказанного, тонной нетронутого, замурованного, бьющегося в припадках у рта, но оставаясь неозвученным. Боже, да будь его воля, он бы закричал. Но будить соседей не хотелось. Не сейчас. Весь мир вокруг будто спал, а бодрствовали лишь они вдвоём, бесконечно падая, так и не достигнув дна. В голове Саске было практически пусто — шаром покати. Лишь сердце стучало в висках и кончиках пальцев, и на повторе зажеванной пластинкой: ты имеешь право не оправдываться за то, что ты просто есть, Саске. — Так какое слово, Наруто? Голос низко хрипел. Саске не думал, что такая простая, нелепая, омерзительно глупая детская игра от Ируки его так загонит в угол. Ему нужен был ответ. Он хотел его знать, даже если бы пришлось выбить из пшеничной башки именинника. Так какое слово? Каким бы словом он себя описал? Одним-единственным? Какое? Каким? Как? Наруто, не отводя взгляда, ответил слишком просто. — Твой. Саске сипло фыркнул. Ну и убожество! А он-то ждал… «величайший», «сильнейший», «лучший», «неповторимый». Но получил то, что получил. — Отвратительно. Нос брезгливо поджался. Наруто лишь ухмыльнулся, медленно моргая. Казалось, если они отведут взгляд, то набросятся друг на друга, сметая половину его однушки. Этот контакт позволял держаться на расстоянии, распаляясь. Но дышать с каждой секундой становилось всё сложнее и сложнее. — Повтори. Саске не бросил — отчеканил по буквам, оголяя почти хищный оскал. Так стервятники слетаются на чужую кровь. Так голодный набрасывается на еду. Так любящее сердце начинает колотиться ещё сильнее, сводя желудок и подгибая колени. Наруто, чуть задрав подбородок в непреклонной позе свободы ответил низко и тихо. — Твой. Горло пересохло. Дыхание пролетало сквозь Саске как будто с присвистом, толкаясь в легких, где место катастрофически быстро заканчивалось. Наруто стоял каменной глыбой, не терпящей спора. Всё, что было в нём, окружало его, не требовало доказательств и не подвергалось сомнению. Величественный, гордый, сильный, повзрослевший на год, такой красивый блять Это всё было его? Нет, не так. Это всё было его. Саске. — Я понял, чего именно ты хотел. Я понял, Саске! Вся эта… про мир, про то, что мы его будем строить вместе, я же обещал! Последний тупица, я… Просто тогда не мог. Не могу прямо сейчас, понимаешь? Саске, понимаешь?! Ты верил, что Бога Небесного Рисового Колоса убил взорвавшийся фазан больше десяти лет. Ты можешь хотя бы на немного поверить в себя. Ты верил, что Бога Небесного Рисового Колоса убил взорвавшийся фазан больше десяти лет. Ты можешь хотя бы на немного поверить в себя. Ты верил, что Бога Небесного Рисового Колоса убил взорвавшийся фазан больше десяти лет. Ты можешь хотя бы на немного поверить в себя! Саске верил. Саске верил как никогда. — Ты любишь меня. Прозвучало как факт того, что Земля круглая, а Солнце всегда ночью сменяется Луной. Или людям нужна вода, чтобы существовать. Или что звёзд бывает не видно из-за сильного освещения, но это не значит, что их нет. Если этого не видишь — не значит, что его нет! Если этого не слышишь — не значит, что его нет! Но если ты это чувствуешь — вон оно, есть, здесь, тогда, теперь, сейчас и после. И оно будет всегда, потому что всё существует одновременно. Наруто, вздохнув полной грудью, наконец опустил взгляд. Чуть склонил голову влево. Чуть склонил голову вправо. Саске смотрел не моргая. Следил за тем, как челка перетекает золотом то в одну, то в другую сторону, как чуть подергивается от сквозняка свободный крой майки. Как мышцы обеих рук напрягаются, как выступают продольные вены, как сжимается челюсть, как твердеет контур подбородка и вычерчивается сильнее сильного кадык, выталкивая наружу слова — чеканку, твердью которой можно обтачивать горные хребты и менять орбиты каменных глыб в подвешенной бесконечности космоса. Наруто смотрел исподлобья. Голубые глаза полыхали так, как никогда раньше. — Я люблю тебя так, что скоро взорвусь. Они дёрнулись друг к другу одновременно, сметая вешалку с громким грохотом на пол. Дверь захлопнулась за Саске с такой силой, что вытолкнула его обратно в его дом. Обратно в жизнь. Обратно в эти крепкие объятия, сжимающие ребра. Они целовались так, будто от этого зависело, смогут они дышать или нет. Может, даже жить. Кусая, с надрывом, обветренными губами выпивая друг из друга остатки того жара, что разгорался вновь. От Наруто пахло дождем. От Саске — осенью. Но то не важно, Луна или Солнце, день или ночь, тьма или свет — осень и дождь тоже были неделимы. Тоже дополняли друг друга, соединяясь в один неприметный для многих октябрь, давно уже ставшим для них целой историей. Под подошвами хрустнул круглый дренаж, неаккуратно валяющийся рядом с кадкой какого-то растения, да чёрт с ним с растением, чёрт с ней с кадкой! Единственное, что её уберегло от падения и рассыпанной по всему полу земли — грубый толчок прямо в грудь Наруто, пригвоздивший его к противоположной стене. Наруто дышал взахлеб, прижимался лопатками к той самой стене, где Саске как-то перешёл очередную черту, смотрел, как Саске наспех разматывал на себе полы накидки, а потом, послав её к черту, с приспущенной лишь на плечах снова прижался к нему всем телом, впиваясь в шею. Рваное — Теме И гортанное — Добе рвало октябрь в клочья. Локти застревали в чертовой ткани, пока добе помогал стащить её до конца, чтобы дёрнуть рубашку из брюк и наконец пролезть под неё, ладонью очерчивая профиль, что был таким недосягаемым всё это время, пусть и слонялся всегда рядом. Саске, забыв дышать в поцелуях, просунул практически всю свою руку под майку добе, сжимая каждую мышцу, вспоминая и очерчивая, сжимая бок, оттягивая кожу, задирая повыше ткань, пока Наруто пылающими руками расстегивал на нём рубашку, не сводя взгляда с его груди. Как много дней и ночей без этого. Как много часов по отдельности, но вроде бы и рядом. Как много минут вдалеке друг от друга. Наруто хотелось как минимум съесть. Самому Наруто хотелось примерно того же — оставить на Саске столько следов, чтобы хватило на следующие четырнадцать жизней. Саске часто слышал о себе краткое «грубый», но оно не шло ни в какое сравнение с Наруто, распахнувшего на нём рубашку с треском, толкающего в следующую на пути стену, сжавшего его за бедра мертвой хваткой. Казалось, его горячие губы, язык, зубы повсюду одновременно. На шее, груди, животе, на плечах, кусая, и на подбородке, целуя. Озверевшим, таким, каким видел его только теме, сжимал талию и ребра, каждую кость и каждую забившуюся мышцу. Терзал, упивался, хрипло дышал. Саске эту силу не мог не принять. Запрокинув голову, он мог лишь покорно закусывать губы и держаться лопатками об опору за ним. Запустил пальцы ему в волосы, пытаясь оторвать от своего живота. Наруто, дернувшись, схватил его за запястья, пригвождая их над его головой, нависая над ним, и просто смотрел глаза в глаза. Улыбка сменялась вдохом, а тот чем-то, что идёт из сердца, не способное быть описанным на языке слов или логики. Проводив гостей, Наруто от двери-то и не отходил. Он просто замер. Замер, как добыча на охоте, поджидающая своего конца. Смирившаяся с ним. Он просто знал, что Саске вернётся. Он просто ждал. Замер и ждал, ждал, ждал, сверля входную дверь взглядом. Не нужны ему были никакие подарки, ни празднования, ни слова. Самый лучший подарок, самый желанный подарок теперь был перед ним, прижатый к стене. Горячий, распалившийся, стонущий и кусающий губы. Его — от кончиков пальцев до свежих царапин на костяшках — скорее на подарок, а дар. Отпустив запястья, обхватил его лицо обеими руками, целуя взахлеб. Зажевал ему волосы, рассмеялся, запустил ладони под рубашку, проводя по спине. Саске повел плечами, чтобы и эту лишнюю ткань с себя сбросить. Педант и аккуратист, праведник порядка и лежания вещей на своих местах — теперь его одежда, обувь, оружие валялись черти как по всему коридору Наруто. И ему было абсолютно плевать. Плевать, когда обнаженные торсы так близко, что слышно, как они скользят друг по другу. Добе, вновь обняв его лицо, привстал на цыпочки, чтобы оставить поцелуй в волосах, хранившим в себе вечный октябрь. Теме, пытаясь дышать, лишь держал его запястья, гладя — незаметно для себя — их большими пальцами. В Наруто всегда была эта сила, ставящая на колени даже самых несгибаемых. В тот день она разливалась во всей красе. Топила пол, воздух вокруг, все кашпо с цветами и зелеными растениями, а Саске в ней давно уже утонул. Всплыть пытался — невыносимо. Так, что хочется нырять снова и снова, пока тело не наберет этого вдоволь. Казалось, теперь оно могло дышать только там, ни в коем случае не выплывая, как это бывает у нормальных людей. Саске принял свою ненормальность. «Ненормальность». Кого вообще должно волновать то, что происходит у тебя в душе, кроме тебя самого? Верно, никого. Жить нужно так, чтобы каждый, кто с тобой встречался, жалел! Когда Саске в пути как-то вспомнил эту фразу, почти рассмеялся. Фраза эта фонила высокими нотами в порыве, тупым топорным смехом и чем-то особенно бесячим. Гадать не нужно было, от кого он услышал эту фразу и зачем-то запомнил. Он вообще вдруг понял, что носит в себе теперь целый словарник или сборник цитат, по которым можно составлять список для незнающий: список причин, почему меня бесит Нигай. В целом похер, что не бесит. В целом не похер, что не Нигай. Наруто потянул его перебинтованную руку за запястье вверх, укладывая себе на грудь. — У тебя… У всего есть начало. У всего есть конец. Часто бывает, эти места пересекаются. Или вообще есть одно и то же. — ...сердце колотится. Наруто улыбнулся. Колотилось, колотится и будет колотиться. Все, как и тогда, почти год назад в рёкане. Но оправдываться больше смысла нет. — Да, — он кивнул, улыбнувшись, — из-за тебя. Саске, фыркнув, не смог закатить глаза. Хотелось смотреть и видеть, чувствовать и проживать. Снова и снова. Потянул его забинтованную руку на себя, укладывая уже себе на сердце. Во всём мире были снова лишь они одни, а стук в ладони синхронизировался, и уже не различишь, где твоё, а где чужое. А вообще — чужого-то тут и нет. Дёрнуться навстречу друг другу, вновь, соприкоснуться лишь губами. Медленно и тягуче, как паста, как мёд, как патока, за ними — взрыв, водопад, пропасть и взрывы в небе, будь то взорвались тонны пороха, освещая путь. Наруто вновь прижался до упора, затылок шлепнулся об стену, но было абсолютно плевать. Руки спускались от лопаток до бедер, вниз — сжать и притянуть к себе ещё ближе — ухватиться большими пальцами за резинку шорт, чтобы смять то, что под ними. Добе, обхватив его локтем за шею, второй рукой сжал живот, снова оттянул бок и дёрнул за шлёвки брюк на себя. Пах горел огнём, и единственное, как можно было избавиться от этого невыносимого дискомфорта — лишь знание, что ты не один такой. Что здесь же, рядом с тобой, прижимаясь вплотную, трётся о грубую ткань и шипит — он чувствует ровно столько же, сколько и ты. Саске откинул его голову резко, крепко удерживая одной рукой за шею, второй не отрываясь от подтянутых ягодиц в бесящих шуршащих шортах, почти кусал за ключицы, шею и то место, где прикреплялось плечо. Ни дернешься, ни вздохнешь, ничего не скажешь, только сиплое «ох» и дрожащее «ах». Кровь плавила кожу. Глаза наливались чем-то густым и звенящим от нетерпимости. Наруто, столкнув его в себя, угодил практически в проход комнаты. Можно было уже, в конце-то концов дойти туда, швырнуть на кровать и разбирать по волокнам, но, блять, как. — Блять. Прошипев, часто заморгал, собирая с лица Саске реакции на каждый извлеченный им звук. Приоткрытые губы, нахмуренные брови, бьющиеся в конвульсии жилки, дыхание из пересохшего горла аккомпанементом. Обхватив его волосы на затылке, легонько стукнулся лбом об лоб теме. Тот будто специально уводил подбородок подальше, чтобы нельзя было соприкоснуться губами. Ждал и следил за тем, как глаза Наруто просто не могут сфокусироваться на чем-то одном, прокладывают дорожки от глаз Саске до губ, скул, челки и обратно по кругу, как соскальзывают на грудь, на ключицы, на плечи, снова на губы. Прекрасен. — Я так… хочу тебя, блять. Когда Саске искренне улыбался, можно было складывать к его ногам целые миры. Наруто, потеряв вмиг опору в пространстве, хотел начать их складывать, как перед алтарем, созерцать и млеть, но Саске, сменив улыбку на распахнутый покрасневший полумесяц губ, глубоко его поцеловал, круша несложенные миры катком. Для этого ему понадобился лишь язык, забирающийся, казалось, полностью в него, также медленно исчезая обратно, оставляя после себя горящий всеми перцами мира мокрый отпечаток на губах. Одна рука под брюки, вторую под домашние шорты, запутаться в слоях одежды, коснуться мягкой кожи, сжать, провести и снова сжать, выбивая стон. Локоть Наруто дрогнул, опадая на стену рядом с головой Саске. Тот прижимался лбом к его щеке, вдруг замечая щетину, колющую еле-еле, так по-новому, оставаясь сладкой болью, которую хотелось запомнить и записать в голове. Время не щадило их в том числе, но значения это не имело. Саске дернул шорты ещё ниже, чтобы ничего не мешалось под рукой. Наруто вторил. Теперь головки снова тёрлись друг об друга, прикосновение кожи смазывалось, всё опять летело под откосной прямой, а потом, Наруто, вздохнув, обхватил их обоих двумя руками, двигаясь бедрами навстречу. Саске скинул свою руку, цепляясь ему в плечо и бок, ломаясь и собираясь заново под этим напором. Казалось, Наруто вот так вот запросто мог его трахнуть прямо у этой стены. Да и теме, собственно, не против. Изломавшись в мышцах, Наруто будто пытался съесть его губы, сбиваясь с ритма и напирая ещё дальше, хотя дальше лишь проломить стену и упасть нежданными гостями к соседям. А следом, тут же укусив Саске в районе ключицы, спустил всё строго ему на живот и грудь, выжимая всё до последней капли, опустошая самого Саске до самого дна, вновь наполняя теплым морем спокойствия и умиротворения, растекшегося по венам от сердца и обратно. Руки Наруто на его животе дрожали. Взрыв опасен своей ударной волной. Саске хотелось курить. И ещё. Минутной дрочки на двоих сегодня вряд ли бы хватило обоим. Толкнул Наруто легонько плечом, чтобы они вдвоем на расплылись сцепленной массой по стенке на пол. Наруто, уверенно встав на ноги, бухнулся ему головой в ключицу, глубоко вдыхая. — Я так скучал. Саске кивнул. Ещё три вдоха — и Наруто, наконец, поднял голову, блаженно рассматривая черты лица Саске в полутьме. — Ты правда вернулся. От звуков его голоса Саске замер. Вдумчиво посмотрел на него, взглядом будто разглаживая и синяки, и залёгшую между бровей складку надлома. Чуть наклонив голову, невесомо поцеловал его над бровью. — Правда. Найти в груде сваленных у стиральной машинки полотенец чистое оказалось той ещё задачей. Рядом с корзиной для грязного белья почему-то были следы от земли. Видимо, что-то пересаживал на днях. Пособирав в коридоре разбросанную одежду, Саске, зевнув, утрамбовал всё в барабан, придавливая сверху. Переживать о том, что остаёшься совсем без одежды, голым, в квартире Наруто было бы странным. Он с себя не то, что последние трусы снимет — шторы поснимает, заматывая их наподобие кашая. Оглянулся через плечо. Наруто без какого-либо зазрения совести стоял в дверях и рассматривал его спину. Особенно тщательно рассматривал голый зад. Сложив руки на груди, плечом уперся в дверной косяк. И это тоже было здесь правильным. Ничего не говоря и не спрашивая, стоило Саске ступить левее в душ, сам закрыл барабан, кинул капсулу, включил. Синхронность их работы воспринималась уже как само собой разумеющееся. Что-то громко ударилось о кафель за перегородкой — Ты живой там? Саске, помедлив, отозвался кратко. — Таракан. А Наруто думал, что всех уже вывел. Либо с соседей набежали. Пожав плечами, двинулся к раковине. В отличие от Саске, он практически не пострадал — немного запачкал руки и низ живота. Наруто, проживая настоящим стереотипным холостяком, называл это «мужицкий лайфхак»: когда лень идти в душ, всегда же есть раковина в ванной. У Наруто таких «лайфхаков» было хоть отбавляй. Например, если засыпать одному, то можно скатиться с кровати на пол из-за неспокойного сна. Поэтому нужно с вечера возводить стенку из подушек, чтобы смягчать падение или вообще тормозиться об неё. Закрутив кран, обтер ладони об шорты, скидывая их тут же поверх крышки на корзину. Цокнул сам с себя, что не догадался сразу постирать вместе с Саске. Поцокал от щиплющей боли, вдруг почувствовав её на спине. Оглянулся в зеркало бочком — Саске в порыве страсти царапнул его так, что на коже теперь вздымалась розовая припухшая полоса. Хмыкнул, выходя наружу. Саске всегда мылся практически в кипятке, лишь на удивление не закипая там же. Наруто же всегда было жарко. Особенно когда он рядом. Открыл в комнате окно. Высунул лицо наружу, чтобы просто дышать. Доплелся до шкафа, выудил Саске что потемнее, и выделил свои вторые по любимости трусы — пусть и одноцветные серые, но со значком Конохи, вообще-то! Оглянулся на комод. Он стоял ровно напротив его кровати, поэтому каждую ночь, когда Наруто не мог уснуть, часто на глаза попадалось то, что стоит на этом комоде. Одной ночью просто не выдержав, рванул к нему, переворачивая лицом вниз фотографию в рамке. Из этой рамки на него смотрел Саске, который опять ушёл. Хмыкнув, потянулся к фотографии, обратно устанавливая её, как положено. Всё вокруг было немного пыльное, зато стекло, скрывающее фото, сияло чисто-чисто, ярко-ярко, отражая блики фонарей с улицы. Наруто, вздохнув, сел на край кровати. Подпер ладонями голову, закинув локти на колени. И просто смотрел. — Ты правда вернулся. Бесконечное чувство покинутости перезаписывалось чувством наполненности и единения вновь. И больше проёбывать свои обещания, розданные на дерьмовые миссии, посиделки с кем не попадя, неинтересные уже даже ему забавы и прочую чушь он не будет. Его повышение так и повисло на рассмотрении, зависнув где-то на островах. Конохомару долго возмущался, что ему не дали ранг чуунина, а Наруто отчего-то поймал себя на мысли, что «просто живи и радуйся». Успеешь ещё в это дерьмо. Наруто перевёл взгляд на дверь ванной. Шум воды то стихал, то усиливался, а потом, вдруг, что-то наконец бросилось в глаза в проходе. Пришлось прищуриться. Встать, поднять с пола. Наруто, охнув, плюхнулся с ношей в руке обратно на кровать, обеими руками сжимая его — протектор с перечеркнутым собственным когтем знаком Конохи. Он носил его. Он взял его с собой. Он носил его!! Стукнул себе по лбу пластиной протектора, сжимая в руке ткань и прикрывая глаза. Тело вновь окутал небывалой силы пожар, и неизвестно было, во что именно он сублимируется. Наруто хотелось бы узнать. Как минимум просто узнать, как далеко он сможет зайти. Саске всегда ходил тихо, но в какой-то момент — наверное, несколько месяцев назад — Наруто заметил, что когда тот находится у него дома, Наруто его слышит. Слышит, как он дышит, переступает, бурчит. Вот и сейчас он слышал, как тот гасит свет в ванной, сворачивает на кухню. Наливает воду, пьёт, останавливается. Ставит стакан на подоконник — по звуку точно рядом с горшочком черри, которые заплодоносили. Три маленьких красных помидоринки, зато каких. Наруто их не пробовал — не мог себя заставить сорвать. Раз уж выращивал для Саске, значит, тому их и пробовать. Наруто слышал шорох веток, как Саске срывает неуверенно один. Закидывает в рот, пережевывает, выдыхает. Наруто плыл в этой какофонии звуков, не желая, чтобы она прекращалась. Растворившись окончательно в ней, пропустил, как Саске уже оказался перед ним, рассматривая сверху-вниз его сидящего, слипшегося с протектором, не в силах разжать ладонь. — Эй. Потянул за торчащую из кулака ткань, заставляя Наруто приподнять голову и открыть глаза. Саске был реальнее каждого сна и красивее каждой мысли в свободную минуту, что того не было рядом. Взял у него из рук протектор, уложил его аккуратно рядом с фотографией команды в рамке. Наруто, шумно выдохнув, уперся ладонями позади себя, чтобы рассматривать Саске, как на выставке шедевров мировой культуры. — Всё ещё хочешь меня? Наруто рассмеялся, запрокинув голову. Боже, ну неужели по нему не видно? Зачем спрашивать-то вообще? Улыбаясь, рукой притянул его ближе к кровати, утыкаясь лицом в живот. Теме редко гладил его по голове, обычно просто подергивая волосы, как и в этот раз. Пропускал их сквозь пальцы, иногда притормаживал, когда волосы задевали шрамы и царапины на руках. Вода на спине и плечах ещё не обсохла, остужая хотя бы чуть-чуть, потому что Наруто, как всегда особо не церемонясь, стянул с него собственные же трусы, за бедра подтягивая к себе ещё удобнее, чтобы шумно втянуть в себя головку. Медленно, самозабвенно. Просто стой и не дёргайся, в общем-то. В общем-то Саске больше ничего и не оставалось делать. Стоять, кусая губы, переминаться с ноги на ноги, придерживать себя за поясницу, там, где лежала руке добе, накрывая её своей, пытаясь вплести все пять пальцев, второй рукой оглаживать его склоненную перед ним шею и смотреть в потолок, то часто моргая, то распахивая их широко-широко. Добе, чуть его отстранив, запястье вытер подбородок, задирая голову. Не сводя взгляда, откинулся снова на кровать подальше, опираясь на локти. Блять. Вот он лежит, просто бери и делай, что хочешь. Бери и делай. Скинув впопыхах с себя мешающее белье, завалил его целиком, подминая под себя. Целовал от кадыка до потемневшей полоски волос внизу живота, от левого бока до правого, водя руками по стройному телу, выгибающемуся навстречу. Привстав на коленях, стянул с него остатки вещей, остановившись, просто рассматривал то, по чему безумно скучал. По изгибу подкаченных ног, сбитых икр, широкой линии плеч и крыльев, груди (что на нараспашку), выступам ключиц. Теплой руке, тянущей его обратно улечься на него. Послав всё окончательно ко всем существующим чертям, перебросил через добе ногу, усаживаясь сверху, руками обхватывая плечи, чтобы притянуть к себе, поцеловать. Чувствовать, как пах трётся о живот, грудь о ключицы, ягодицы обхватывают широкие ладони, сминая их, разводя в стороны и сводя обратно. Они целовались, будто падали с обрыва. Сильнее с каждой секундой, глубже, горячее, и остановиться невозможно, потому что ты летишь. Саске вновь замирал, когда Наруто целовал его грубо в шею, хрипел и постанывал, сжимал бёдра и пытался сесть на него ещё теснее, ещё сильнее давить на пылающим под ним, истекающий на головке, член. Сам приловчился поступательно двигаться так, чтобы собирать её и размазывать ниже, а Наруто на каждый такой раз шипел, впивался в его грудь, тянул его за бедра самого ещё ниже, так, что даже кровать оседала под ними. Если падать, то падать до конца. — Где? Наруто тут же махнул рукой на комод. Так быстро в своей жизни Саске ещё не искал. Фоторамка дрожала от мимолетных движений его рук. Присмотревшись на свету, Саске остановился. — Серьёзно? Наруто, рассеянно моргая, пытался выстроить причинно-следственную связь размягченным мозгом. — А? На розовой ленте прямо по центру было коротко указано печатным синим: «ребристые». — А. Это Шикамару как-то сунул. Саске фыркнул, плюхаясь обратно на кровать. Сжал покрепче Наруто под рёбра коленями, перенося вес чуть вперёд. То ли от нечего делать, то ли, чтобы перекрыть волнение, брякнул отстраненное: — Все такие прогрессивные, я посмотрю. Наруто, улыбнувшись, кивнул. — А ты самостоятельный? Наруто давно уже принял как данность, что Саске бывает до охуения робким, поэтому уверенность ему нужно вливать чуть ли не насильно, показывая пример. Не было никаких вопросов, разбирательств или лишних слов — вымазав свою ладонь в смазке, Наруто легонько толкнул его в запястье, чтобы подготовить самому. Саске держался за его грудь крепко, волосы свисали, закрывая половину лица, шея горела красным, а у самого Наруто пылало лицо от одного осознания, что они вновь станут единым целым. Только уже в совершенно другом контексте. Нетерпение порывало сделать Саске хоть что-нибудь. Вытерев руку о простыни, разорвал печатное «ребристые» напополам, с ловкостью шиноби высшего ранга, натягивая не глядя, на Наруто, просто заведя руки за спину. И правда были ребристые. Раскатывая на всю длину, Саске ладонью убеждался по каждому сантиметру, что изготовители в надписи не наврали. Наруто на фоне светлого постельного белья казался загорелым, мускулистым пятном, невообразимо горячим, с томным потемневшим взглядом и приоткрытыми в улыбке губами. И Наруто улыбки были всегда абсолютно разными, но… Можно вообще трахнуть просто одной улыбкой? Эту Саске назвал бы именно так. — Прогрессивные… — ни с того ни с сего протянул добе, вглядываясь ему в лицо. Смело, открыто, прямо, чертовый лис, черт бы его побрал. А потом, вдруг, протянул философски. — Мы несемся на огромном камне в бесконечной пустоте на охереть какой скорости. Наруто в глазах Саске шло всё. Особенно чтение. Особенно то, как его губы медленно смакуют умные мысли, которых, на самом деле, в его голове пруд пруди. Просто удостоиться их услышать дано не каждому. — ...а людей всё ещё волнует, кто в кого и что суёт. Если бы ЛГБТ-сообществу выбирали слоган, Саске голосовал бы за этот. Это дало ему смелости смотреть добе прямо в глаза, медленно опускаясь, чувствуя его ладонь на своем бедре, вторую — оттягивающую для удобства ягодицу вбок. Наруто был всегда прост, чист и открыт в своих намерениях и в их выражении — закатывал глаза, шумно глотал, улыбался, день рождения же, боже, день рождения же, как никак. Угол показался каким-то странным, поэтому Саске аккуратно подвинулся, лишь немного, а тело под ним вмиг ожило, воспылало, выгнулось навстречу, осторожно притягивая к себе за бедра ещё ближе. Саске всегда рядом с ним чувствовал наполненность. Однако теперь уже — в прямом смысле этого слова. Медленно покачиваясь, привыкая, вслушивался в хриплое дыхание. Сжимал теплую грудь, выгибался дугой от мягких встречных движений — лишь на пробу — давая привыкнуть, и растягивая под себя дальше и дальше. Остановился. Глубоко вздохнул. — Теме. Молча кивнул, прикрыв глаза. — Я люблю тебя. Выдохнул. — Слышишь, теме? Есть выражение «пиздеть под руку», и Саске правда бесился каждый раз, когда кто-то начинал это делать. За такое хотелось проткнуть насквозь катаной, как шпикачку, или засыпать рот камнями, чтобы люди заткнулись. В этот раз ничего такого не хотелось. Может, тянущая боль в заднице или полыхающим адским пламенем грудь. Но, вместе этого, аккуратно наклонившись, коснулся губами его, давая вольную, моментально чувствуя поднятое колено, чтобы было легко перевернуть Саске, целиком, на спину, собираясь отодрать глубоко и качественно, так, как хотелось уже непозволительно давно. Саске прикрыл глаза, выгибаясь с первым толчком дугой над простынями.

***

Подарки дарить именинникам в Японии на день рождения особо не принято — обычно дарят что-то прагматично-полезное родителям, чтобы те распорядились по своему усмотрению. Но Ли искренне хотел в этот день сделать Наруто что-то приятное. Пусть даже мелочь, но попытаться выразить всё то, что он дал этой деревне, дал этому миру. Дал лично ему, Ли, напоминая никогда не сдаваться и двигаться только вперед к своей цели, невзирая на трудности и преграды на пути. Позавчера носился по всей деревне, выискивая подходящую бумагу и ленточку, чтобы красиво упаковать. Гай-сенсей порекомендовал к набору сладостей и маринованных морепродуктов в красивых баночках подарочный сертификат на массаж или что-нибудь такое. Исполнительный Ли и этот пункт тоже выполнил. Утром именинника уже дома не было, а Ли сам уже немного опаздывал на приготовления к церемонии. Сразу же после церемонии было как-то неловко и не особо вежливо, а после неё бесцельно побрел на полигон, оттачивая механически удары и приёмы. Просто, чтобы отпустить и выпустить то нахлынувшее, собраться с мыслями и очистить голову. А потом, уже дома, судорожно глянул на часы. О, Ками! Оставались десятки минут до окончания дня рождения Наруто. Пулей собрался, вылетел за дверь, бегом-бегом к его дому, на бегу сжимая подарок покрепче и пряча его под жилеткой от накрапывающего мелкого дождя. У двери остановился отдышаться. И тут подумал, что время уже позднее. А вдруг спит? Некрасиво будет как-то будить ради такой безделушки. А если не спит? А вдруг занят чем? Может, хочет побыть один? Тем более некрасиво как-то. Но уж очень хотелось от всего сердца его поздравить, поклониться за всё, что он сделал, и отправиться с чистой совестью домой, более не отвлекая именинника. Собравшись духом, постучал. За дверью что-то скрипело — похожее на кровать — и Ли не на шутку перепугался, что потревожил сон Наруто, раз тому приходиться так насильно отдирать себя с кровати с такими звуками, будто деревянные держатели матраса сейчас надломятся. Сам себя поругал, пока не услышал приближающиеся шаги, но пути назад уже не было. Наруто открыл дверь не целиком, как всегда это делал, просовывая наружу лишь половину туловища. Тяжело дышал, взъерошенный, взмокший, еле держался ладонью за дверной косяк. — Ли, привет! Улыбнулся, приветливо, радостно, глаза бегают туда-сюда, отдышаться не может, как будто скользит по стене. Странно. — Прости, я не хотел тебя беспокоить! Вот! — Ли, подняв подарок повыше, постарался поклониться всем телом. — С днём рождения, Наруто-кун! Наруто отвечал, зажевывая звуки и всё ещё задыхался. — Ав… ну… ой да не над было, тбайо, спасибо! Одной рукой забрал подарок, опираясь теперь ещё и на него. — Долгих лет жизни и здоровья тебе! А… — Ли выпрямился, — что с тобой? Всё в порядке? — А? — Наруто постарался выровнять дыхание. — А, это, — качнул головой, — тренировка обычная, пустяки. — Тренировка? — глаза Ли зажглись с новой силой. — Можно присоединиться? В квартире будто что-то упало. Наруто закашлялся. — Ли-эээ, знаешь, я уже спать тут ложусь, так что… — А как же тренировка? Ли действительно не понимал, какой может быть разговор о снах, когда есть тренировка! — Это специальная такая тренировка, — Наруто вздохнул, — во сне. Ли активно покивал. Новые, доселе незнакомые ему виды, пробуждали в нем первобытный энтузиазм. — А её одному нужно делать? Или с кем-то в паре? В квартире что-то опять навернулось. — Ну-ууу, — Наруто вздохнул, — вообще, когда как. Можно одному, но… ощущения не те. — Потрясающе! — Ли хлопнул в ладоши. — Это просто потрясающе! Не смею тогда тебя отвлекать! Трать свою юность с умом! Доброй ночи, — снова поклонился до самого пола. — Спасибо за подарок, Ли. Завтра в… Ичираку можем сходить, если ты не занят. — С удовольствием! — Ли, отсалютовав на прощание, пошел к выходу спиной вперед. — Доброй ночи! — Наруто, махнув ему рукой, с улыбкой проводил гостя, наконец скрывшегося из виду. Стянув улыбку, закрыл дверь, стукаясь по ней изнутри лбом раза четыре. И произойдет же такое. Ирония, да и только. Оставив подарок на тумбочке для обуви, поплелся сразу до кухни, стягивая с себя презерватив. Он даже трусы натянуть не успел, вылезая наружу лишь торсом, чтобы скрыть вот это. Причитая и радуясь одновременно, что всё прошло гладко, вернулся в комнату. Саске лежал на спине, прикрыв лицо ладонями. Заметив, что Наруто наконец вернулся, приподнялся на локте, кивая ему. Наруто вопросительно дёрнул бровью. А Саске, бухнувшись обратно на спину, рассмеялся. Так чисто, искренне и по-настоящему, что Наруто не смог сдержаться, присоединяясь. Неловко, на кончике адреналиновых горок, чтобы остаться в тайне, выйти из ситуации незамеченными — всё так смешалось, присоединяясь к и без того комку эйфории размером с Японию. Опустился на коленях на кровать, пытаясь успокоиться. Саске, кажется, только того и ждал. Набросился на него через всю кровать, сжимая его голову двумя руками. Он целовал также, как и смеялся до этого, и Наруто не мог найти ни единой причины, чтобы это останавливать. Возбуждение окатило с ног до головы, опалило жаром и снова завело мотор в груди. Саске, более-менее уже свыкшийся, подливал масло в огонь, вертя перед ним задницей и рассматривая свысока уж слишком вызывающе. Наруто прищурился. — Ну? Саске лишь дернул подбородком, понимая, что где-то перегнул. Это простое «ну» сводило внутренности, завязывая их в один неразборчивый клубок. — И как теперь? Теме, потянув спину и расправив плечи, стоя перед ним на коленях казался горным, гордым орлом, испепеляющим добычу лишь взглядом. Эта сила Наруто завораживала изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Сводила с ума и распаляла. Движила вперед и так органично смотрелась рядом со своей, не подавляя её, а дополняла острыми покалываниями, от сердца, ниже и обратно. А Саске, медленно опустившись обратно выточенным в темноте фарфором, легко перевернулся на живот, укладываясь на грудь. Оглянулся на него, хищно улыбнувшись. От такого вида и от такого ракурса Наруто не мог вымолвить и слова. Лишь распахнул губы, чтобы бросить ответку, но так не и смог. Хмыкнул. Улыбнулся. Наклонился к полу, продолжив надрывать некогда «ребристые», от которых осталось лишь «-бристые», и, душевно шлепнув его по заду, аккуратно вошел, насаживая за талию на себя. Никогда ещё спина Саске так не завораживала, как тогда. Бледная, сильная, с парой родинок на пояснице, разведенные лопатки, чтобы удобнее было опираться на локти, чуть отросшие волосы на затылке. Старался двигаться медленно, не на всю длину, иногда забываясь и входя так, что бедра прижимались вплотную к его бедрам, пах накрывала мягкая горящая кожа, и голову начинало сносить. Вошёл сильно, наотмашь, наконец вслушиваясь в тихий на придыхании стон. Вошёл ещё раз, резче, а потом не резко, а глубоко, всматриваясь, как позвоночник гнется ближе к кровати, пытаясь отодвинуть тело подальше и придвинуть как можно ближе обратно к Наруто. Три шлепка, снова стон. Запрокинутая назад голова. — Тебе хорошо? Принципиально молчал. А что, разве не видно? — Саске? Слепой? Глухой? Но одного Саске не учел — с огнём играть дело не самое простое. Добе, притянув его за талию на себя, приподнял, прижимая к груди. Второй рукой скользнул вниз, обхватывая головку. Укусил за шею, втягивая кожу, входил и выходил часто-часто, со шлепками, не глубоко, но будто целиком обхватывая его везде, где только можно забраться. Наруто правда был везде, плавя и вживаясь под кожу. — А так? Тихо спросил прямо под ухом, прикусив мочку. Саске, задыхаясь, чеканя стоны иссушенным горлом вообще не знал, что ответить, чтобы это было похоже на правду. Бессильным комком рухнул обратно на кровать, лицом вдавливаясь в подушку, ища в ней спасение. Но рука Наруто не дала и там покоя, поднимая за волосы, вдалбливаясь так сильно, что скрипела не только кровать, но и пол под ней тоже. — Всё ещё нет? Да блять! Саске, рыкнув, отпихнул его ногой от себя, рывком толкая на спину. Обхватил его предплечья, сводя руки над головой. Хотелось осушить эту чертову-дьявольскую улыбку, выпить и заткнуть, чтобы он понял, насколько хорошо. Обкусав ему губы, сам подался назад, рукой помогая себе опуститься до самого конца. Спружинил вверх-вниз, осваиваясь, и вот тут Наруто просто пропал. Будто не только его улыбка, но и он сам, стерлись с лица земли, испарились аннулировались, сбросились до базовых настроек. Голова ползла по подушке вверх, ударяясь об изголовье кровати, руки хватались за всё, до чего дотягивались. Мяли простыни и бока Саске, царапали стену слева и надрывали подушку. Как-то раз, поговаривают, Саске на день рождения в качестве своеобразного подарка оторвал ему руку. Наруто просто надеялся, что тоже самое в этот знаменательный день он не решит проделать с его самым дорогим — что между ног. Он обскакивал его так, что в глазах темнело, ноги в конвульсиях бились на кровати, наматывая простыни и путаясь в не до конца сброшенном на пол одеяле. Горящими легкими набрав побольше воздуха, приподнялся на лопатках, схватил его за бедра, чтобы притормозить. Очередная борьба, но победивших или проигравших тут не было: стоило Саске заменить скорость амплитудой, как Наруто, уловив момент, поудобнее оперевшись на ноги, снизу начал выдавать толчки на таких скоростях и такой силы, что теме лишь дрогнул всем телом, дрожащими руками оперся на его грудь, рухнул на локти, прижимаясь лбом к груди, и просто растворился, аннулировался, сбросился до базовых настроек. На сверхзвуковой вновь перевернув Саске на спину, подтянул ниже по кровати, закидывая его ноги себе на плечи. Саске вряд ли был вообще в состоянии отказать хоть чему-нибудь. Да и не хотел. Хватался за плечи, за спину, проваливался в матрас от напора, тонул и дышал рвано, снова тонул и обнимал его голову, дыша на ухо, что-то неразборчиво шепча междометиями. Тело Наруто почти дрожало, толчки слетали на рваные, Саске правда уже не мог дышать, мыслить, существовать, функционировать. Рукой вышибая из него оргазм такой силы, что в ушах зазвенело чистыми нотами четвертой октавы, Наруто рухнул следом, выстонав его имя по буквам так, что имя своё Саске вообще посчитал самым лучшим в мире на всех языках. Двигаться было невозможно. Лежа на спине, вслепую нащупав плечо Саске, бухнулся в него, механически стягивая презерватив, тут же закидывая на бедро Саске ногу. Тот глубоко дышал, потом накрыл ладонью его колено, прислонился виском к его голове, практически отрубился. — С днём рождения, добе. И уснул. Наруто, подтянув подбородок на его плече повыше, тоже.

***

Утром забилось в окно октябрьским солнцем. Наруто, почесав от щекотки нос, перевернулся на живот, намотав на себя одеяло. Недовольно поморщившись, отпихнул его ногой как всегда вниз, рукой проводя по второй половине кровати. Распахнул глаза. Она была пустой. Сел, потирая глаза. К бедру прилипло засохшее красноречивое пятно на простыни. Значит, как минимум, не приснилось. Принюхался. С кухни тянуло кофе и омлетом. С подушки тянуло Саске. Весь Наруто пах им в том числе. Осмотрел руки: на запястьях следы от захватов. Осмотрел грудь: царапины, снова следы и засосы. Вздохнул. Саске правда был здесь. Тихо вошёл в комнату в одних штанах, найденных в шкафу Наруто. Такой же пятнистый, цветастый, в пятнах и отметинах. С чашкой кофе в руке и тарелкой тамаго-яки, активно пережевывая черри, сорванный с подоконника. Наруто улыбался, наблюдая как тот почти кидает тарелку перед ним на одеяло, протягивая как бы между делом чашку. Мол, кушать подано. Жрите. И, не выдержав, рассмеялся. Саске фыркнул. — Ну? Наруто, вздохнув, провел ладонью по лицу, отделываясь от остатков сна. Протянул руку, чтобы забрать кофе, но Саске вдруг остановился. — Ты же не пьешь. Какого черта, Саске. Попроклинал сам себя, но виду не подал. — Давай сюда, теме, — Наруто махнул рукой на себя. — Сегодня пью. Так в комнате появилась и вторая чашка, которую цедил Саске, пока Наруто уплетал принадлежащий ему по праву «завтрак в постель в честь дня рождения». Лучше поздно, чем никогда. — Трусы хотя б надел, — буркнул Саске, а Наруто, вообще не парясь, скинул вообще с себя всё одеяло, которое Саске так аккуратно, чтобы не будить, укладывал на него. — Плевать, — Наруто мотнул головой, запивая омлет кофе. С молоком, на заметочку. Саске, ничего не ответив, отошел к окну, чтобы покурить в открытую створку. Коноха сегодня была абсолютно другой: солнечной, золотой, свежей и даже немного тёплой. — Блин, Саске. Ты… — Что? Наруто указал ему на спину. Саске посмотрел в ближайшую отражающую створку, чтобы разглядеть, что там у него на спине. Вся она была исцарапана просто в клочья. Хмыкнул, отпивая кофе. Затянулся. — Ты оторвал мне руку, добе. Это уж как-нибудь переживу. Наруто рассмеялся. — Хватит возвращать мне мои фразы по кругу, теме!! Это я вообще-то так говорил! — прокашлялся. — Не, ну правда. Как я… — Ешь и не трещи с набитым ртом. Саске, деланно передёрнув плечами, отпил ещё. В тишине докурил сигарету, вслушиваясь в клацанье палочек по тарелке. Подкурился второй — у окна было слишком хорошо. — Ты не забыл, теме, да? — Не забыл. Такое не забудешь. У него теперь напоминание на всю жизнь: перебинтованный протез. И ещё что-то более важное, у сердца и прямо в нём. Наруто, закинув в себя остатки омлета вперемешку с кофе, оставил посуду на кухне, отметив эту неизвестно когда именно закрепившуюся привычку сразу убирать грязную посуду. Отмок наспех в душе, цокая от щиплющих царапин и засосов по всему телу. Саске встал равно раньше, успев развесить белье, сделать завтрак, позавтракать, сварить кофе и даже полить цветы. Бесшумно подошёл к нему со спины, зная, что Саске позволяет так делать. Редкий шиноби в свою слепую зону подпустит кого-то просто так. Обвил руками, сцепив на животе. Ткнулся головой в ещё влажные на затылке волосы. Такой день рождения был слишком хорош, чтобы быть правдой. — Я уйду после обеда. — Сверхважные мегасупер задания? — Наруто часто непроизвольно скрывал своё расстройство за скупым смехом. Саске коротко кивнул, прислоняясь к нему затылком сильнее. Уложил ладонь поверх его на своём животе. Прикрыл глаза. Наруто вздохнул. — Может, всё же останешься? Дай мне просто время. Саске промолчал. Затушил окурок, отпил кофе. Повернул голову у него на плече, давно уже перестав бояться говорить ему правду прямо в глаза. — В другой раз. И, прикрыв глаза, оставил на его щеке смазанный кофейный поцелуй, чтобы подольше запомнился.