Осенняя хандра

«Я никому не нужна и хочу умереть». Еще в трех строчках Соня раскрывала эту мысль подробнее, но Дима не отрывал взгляда от первого предложения. Это было приятнее, чем смотреть на суетящуюся бригаду скорой. Врач тихонько матерился и ругал Соню. Дима простил. Мало кто понимает самоубийц. Он вот не понимал. Оказывается. — Вы поедете в больницу? — голос врача звучал зло, нетерпеливо. Дима кивнул. Потом сказал: — Спасибо, — поразился тому, как пересохло во рту и как ужасно звучит собственный голос. Врач махнул рукой. Уже в машине Дима вспомнил, как Соня обнималась. Он не знал, почему это воспоминание пришло сейчас. Она обнимала его, как обнимают маленькие дети. Обхватывала за талию, вжималась всем телом, из-за разницы их роста он утыкался носом ей в макушку. Волосы ее пахли… Просто чем-то пахли. Диме всегда нравилось обнимать ее. Он помнил, тот момент, когда это изменилось, и он стал стараться отойти побыстрее, пока Соня не почувствовала, как его заводит и этот простой запах, и прикосновение ее маленького хрупкого тела. — Вы муж? — спросил врач неожиданно. — Жених, — соврал Дима. Нельзя же было сказать: «Я ее однокурсник, я решил зайти за конспектом». Конспекты Сони — лучший повод прийти к ней, все это знали. Но Дима знал, что она никого из них не обнимала так. И вообще не обнимала. Просто в общаге часто обсуждали, как иногда хочется зайти к Соне… — Поругались? — голос у врача был строгий. — Нет, — ответил Дима. — Я не знаю, как так вышло. Ее все любили… Обожали почти. Каждый искал ее внимания. Дело было даже не в конспектах и ни в чем… Просто Соня была… Всем нужна. Он вспомнил про записку, он забыл ее в комнате. Такая ирония. — Где она могла найти лекарства? Дима странно посмотрел на врача. Неужели не знает из какого общежития забрал? — В больнице, она подрабатывает в ПСО. Мы учимся… на врачей. Он следил, как меняется выражение лица врача. Тот вдруг ласково провел рукой по волосам Сони. — Вот оно что, — сказал теперь тихо. — Ну, откачаем. Дима кивнул. В реанимацию его пустили. «Свой, — сказал врач скорой, — они оба учатся. Она в ПСО работала». Реаниматорша лишь скривила ярко накрашенные губы, и без всякого сочувствия стала распоряжаться. Дима не считал время. Сидел за столом медсестры и тупо рассматривал бланки. Соня носила смешную шапку. То есть шапка была обычная, а волос у Сони, как у правильной еврейки, было очень много, и она смешно запихивала их все под резинку. Еще она теряла перчатки. Все теряют перчатки, конечно. Но она — не так как все. И пела иногда, тихо и не очень хорошо. Дима вдруг подумал, что все это закончилось. Она пела, смеялась и обнималась. А теперь — раз. Так просто… Никто даже не заметил, как она набрала лекарства: все это были четвертинки, половинки, восьмушки. Она еще рассказывала, как трудно бывает делить по назначению нужную дозу. И трудно, и ведь неправильно. И все эти крошки… Ни одной целой облатки. Только пара пузырьков корвалола. Дима просто догадался, что она выпила еще. Когда начал перечислять, врач скорой округлил глаза. Реаниматорша сделала так же, когда увидела анализ на токсины. Дима не спрашивал, что будет дальше и как успехи. Сидел и ждал. И все чаще вспоминал про объятья. И как он никогда не знал, куда девать руки. А в первый раз от неожиданности поднял их вверх. Мол, сдаюсь на милость твою. А теперь? Как будет теперь? Его не прогнали и утром, он сам встал и поплелся на учебу. Только посмотрел на нее. Соня лежала раздетая, под одной простыней, с зондом, капельницами… Простынь лежала неаккуратно, но Дима отвернулся, не стал разглядывать. Он не так хотел это увидеть. В институте все говорили. Спрашивали. Дима не знал, как ответить. Теперь каждый раз он вспоминал край простыни, открывавший Сонину грудь. Он не хотел смотреть, но видел же. Как иногда легко увидеть то, что не хочешь. А иногда трудно. Нина сказала, что видела записку, заплакала. Ее кто-то стал утешать. Диму не утешали, и Соню никто никогда не утешал. Она не плакала. Дима знал, больше его в больницу не пустят, найдут родных. Они приедут. Или прилетят? Что он знал о Соне: кроме цвета глаз, привычки обниматься, перчаток и шапки. И идеальных конспектов? Кто вообще знал что-то о Соне, если каждый поражен до глубины души? А ведь она… Дима пробовал посчитать — полгода? Собирала эти лекарства, готовилась. И можно ли ей мешать? Он не знал, просто подумал, что должен ее обнять. Хотя бы еще один раз. И чтобы он первый.