All Hallows Eve

Время близится к полуночи, когда народу в баре становится все больше и больше — они забегают с празднично украшенной улицы, кочуя с места на место, пытаясь охватить больше праздников и веселья. Район Кэпитол Холл славится своими вечеринками, свободой и развлечениями. Белый дым клубами стелется по полу, а отовсюду разносится запах грима, искусственной крови и дешевой марихуаны. Красные огни, едва освещающие темные силуэты, мерцают по стенам, очерчивают немногочисленные зеркала, отражающие адскую вакханалию ночи перед Днём всех святых. Дня, в который впервые за много лет ей невесело. Импровизированный танцпол находится в центре помещения, плотно примыкая к сцене, на которой сейчас очередная, никому не известная группа сменяет диджея. В гуще толпы кружится Джозеф, зазывая Кристиана на танец. Брэндон пытается отойти в сторону, держа телефон у уха и расталкивая всех на своём пути, будто это не ему ничего не стоит одним лишь взглядом устранить проблему, остановить, прекратить. Молли замечает Мишель возле бара, когда та тянется за поцелуем к только что подошедшей красотке, в которой девушка едва узнаёт Клэр: ее тело обтягивает плотная ткань чёрного платья, грудь тяжело вздымается, едва прикрытая круглым вырезом и спадающими на ключицы белыми волосами с одной пестреющей чёрной прядью. С плеч скользит экстравагантная белая шуба, дополняющая ее образ, как и красные атласные перчатки, сейчас касающиеся спины хореографа, гармонирующие с винной помадой. Она сидит здесь одна — одинокая в толпе — на угловом диванчике с самого дальнего края бара, отбривая каждого, кто жаждет пригласить ее потанцевать, иногда слыша, как с лаунж-зоны на втором этаже раздаётся смех и едва слышный голос ведущего. Уже противно тёплое мартини едва переливается в бокале в такт медленному покачиванию руки, когда оливку зажимают пухлые губы, осторожно снимая со шпажки. Телефон предательски молчит — совершенно молчит уже пару дней. Напряжение в отношениях с Тони, нарастающее с каждым часом, заставило их две недели назад поставить все на паузу, остановиться и подумать. Не отвлекать его от самого важного. Энди будто испарился, пропал в небытие, не появившись на последней тренировке, не написав ни слова и не ответив. Пропал, будто и не было его в ее жизни. Яркие фотографии Франции сменились облачками ее редких сообщений, не просматриваемых и будто игнорируемых, когда время последнего пребывания меняется и меняется — бесконечно меняется, — а ее саму обходят стороной. Молли с усталым стоном снова откидывает это бесполезное устройство в сторону, оглядывая стол, в центре которого от сухого льда в котелке бурлит зелёное варево. Ее взгляд пробегается по устланной паутиной спинке дивана, по которой она тут же скользит тонкой рукой, по паукам и привидениям, свисающим с потолка, по размалеванным лицам вампиров и оборотней, ведьм, дьяволиц, ангелов, русалок и прочего сборища лиц голливудской индустрии, клепающей их как конвейер. Кто-то бежит поправлять грим в туалете, откуда с возмущённым криком вылетает пьяная парочка. Кто-то пьёт ряд шотов возле бара, громко смеясь с друзьями. Люди танцуют перед сценой, зажимаются около стен и спешат наверх за новой порцией веселья, подаренного участием в конкурсах, пока музыка долбит по ушам. В глазах рябит от мелькающих огней и десятков лиц, сменяющих друг друга за секунды, а Молли расслабляет сдавливающий корсет короткого зелёного топа, будто дышать ей сейчас станет легче. Будто ей просто станет легче. Но легче не становится. Особенно тогда, когда ее плывущий взгляд с расползающимся зрачком, перекрывающим голубую радужку, возвращается к полупустому бокалу с осточертевшим пойлом, с громким звоном касающимся темного дерева стола, а в руках снова оказывается телефон, в котором она опять бездумно проверяет сообщения, листает ленты социальных сетей, натыкаясь на снимки радостных лиц друзей, среди которых она вылавливает один, после которого сердце пропускает удар. Она судорожно двигает пальцами, приближая фотографию убеждаясь в ужасающей догадке. Тони развлекается без неё. Без неё и не с ней, нагло исследуя языком рот прижимающейся к нему девушки. Когда они взяли перерыв на месяц, чтобы потом все окончательно решить. Просто прекрасно. Молли хватает бокал со стола, жадно заливая остатки алкоголя в рот, чуть морщась, и с громких стуком ставит его, не выдерживающего такого напора, переламывающегося в ножке, обратно. Одергивает неоновую юбку, поднимаясь на ноги и чуть покачиваясь в сторону, отталкивая от себя руки, пытающиеся поддержать ее. Не нужно. Маленькая фигурка, трепеща полупрозрачными легкими крыльями, скрывается в толпе, в мерцающем, выжигающем свете глаза, направляясь к выходу. К свежему воздуху и прохладе ночи, что бьет в ее раскрасневшееся лицо, колышет рассыпающиеся по спине темные тяжелые кудри, щекочет плечи мелькающими в прическе тонкими косами. Она от злости пинает тыкву с издевательски — она уверена, — улыбающейся ей вырезанной мордашкой, слушая, как та с глухим стуком катится по ступеням, угождая в настил желтых и красных листьев, задевая стоящую статую — ведьму, что издаёт глухой смех, заставляющий ее вздрогнуть. Балки на потолке маленькой террасы оплетены мелькающими оранжевым гирляндами, спускающимися вниз, словно лианы, и переходящими на деревянные перила лестницы, на которую она усаживается, вынуждая всех обходить ее. Вынуждая, когда Энди останавливается на середине пути, недавно наблюдавший за резко подскочившей девушкой, что неслась в толпу, где, кажется, ещё чуть-чуть — и ее могли задавить. Мужчина недоумевающе — с немым вопросом в глазах — оборачивается к Мишель, тоже уже готовой сорваться за сестрой, удерживаемой Клэр. Она что-то ей тихо шепчет и успокаивающе поглаживает, притягивая ближе к себе и целуя в оголенное плечо, кивая Энди на выход. Он тихим шагом пробирается дальше, повторяя траекторию недавно сбежавшей с вечеринки феи, прикидывая, где будет ее искать. Но искать и не приходится. Она сидит здесь, недовольно сопя, подрагивая плечами и упираясь локтями в колени, освещаемая лишь гирляндой и едва заметными электронными свечами. Крутит в пальцах телефон, прикидывая, то ли запустить его как можно дальше, то ли потерпеть и отправить в полёт в голову предателю, не соизволившему даже поставить ее в известность об окончательно нарисовавшейся точке. Энди щурится, разглядывая ее, а потом снимает с себя кожаную куртку, оставаясь в одной полурасстегнутой хлопковой рубашке, опуская ее на худые плечи, окутывая терпким, тяжелым запахом парфюма. От неожиданности Молли испуганно пищит и оборачивается, выхватывая из полумрака графичный череп, что глядит на неё полностью белыми глазами, выделяющимся на фоне чёрных глазниц, будто светящихся. Весь воздух выбивает из ее груди вместе с истошным коротким воплем, когда хриплый смех заставляет ее замолчать, подскакивая на ноги. — Энди, ты? — едва кричит она звонким голосом, отскакивающим от стен, и возмущённо ударяет его в живот, заставляя шуточно согнуться и удивленно выдохнуть, удовлетворенно кивая. — Дурак. Ты где был? — Разве так встречают старых друзей? — играет бровями он, расставляя руки в стороны, принимая в объятья метнувшуюся к нему девушку, упирающуюся носом в широкую грудь. Мужчина поглаживает ее по волосам, чуть путаясь в них пальцами, и вдруг отстраняет от себя. — Скажешь мне «Кошелёк или жизнь»? — насмешливо тянет он, покачивая на пальцах маленькую корзинку в виде тыквы, в которой шуршат обёртками конфеты. Она ещё раз едва ударяет его, шумно выдыхая и закатывая глаза, складывая руки под грудью, а потом заливается громким смехом, подхватываемым его. — Так... «Кошелёк или жизнь»? — важно заявляет он, подбоченившись. — Кошелёк или жизнь? — так же важно кивает она, выхватывая маленькую корзинку, выуживая апельсиновый мармелад, отправляя его в рот и целуя его в щеку. Целуя того, с кем все переживания уходят на второй план, кто смешит каждый раз, кто рассказывает интересные истории и с кем с ее лица никогда не сходит светящаяся улыбка. — Мисс, — Энди подставляет ей, замечтавшейся, свою руку, едва покусывая губу от тепла, что разлилось в груди от ее поступка. От поступка, что задел его как маленького мальчишку, разворошил что-то в душе, вызывая ещё большее желание улыбаться. Прижать к себе и никогда не отпускать. Молли почти хватает его под локоть, в последний момент вдруг решая действовать. Решая потянуть на себя, хватая чуть потной скользящей ладонью его, словно великанскую — она задорно усмехается своему сравнению, — и притягивая ближе, к себе, когда ее тёплых губ в ответном порыве касаются другие, согревающие в прохладе ночи. Согревающие, как и руки, обхватывающие ее талию, приподнимающие выше, чтобы впиться сильнее в эти апельсиновые на вкус губы, скользнуть в рот языком, не желая отрываться, пока лёгкие не начинает жечь огнём, пока в них ещё есть воздух. Воздух, что пропитан чем-то ещё неосознанным и зарождающимся, но тёплым, словно терпко пахнущая куртка на плечах, словно большие ладони, помогающие ей вырезать на очередном конкурсе светильник из тыквы, когда мужчина касается грудью спины, а горячим дыханием — уха, шепча какой-то абсурдный бред — не едва ли абсурднее их занятия, — заставляя ее запрокидывать голову назад и громко смеяться, чуть пихая его в бок. Когда ей в лицо летят мелкие ошмётки мякоти, которые они тут же начинают перекидывать между друг другом, а он пытается поймать ее губы в плен. Множество маленьких пленов, коротко целуя, покрывая легкими касаниями лицо и снова смеясь. Смеясь и больше не пугаясь адской вакханалии в канун Дня всех святых, участвуя в ней. Потому что в старой традиции «кошелёк или жизнь» она определенно выбирает другую сладость. Сладость, что втягивает ее недостающей деталью в пучину веселья.