От Кореи до Гонконга

*** Он слышит шелест листьев, будто окно его покоев распахнуто настежь. На губах сама собой рождается улыбка, приветствующая начало нового и прекрасного дня. Но в следующий миг она застывает и сползает с побелевшего лица, сменяясь леденящим страхом, который сковывает разум стальными тисками. Как же так? И, главное, что же произошло с самим Юнги? Прошлое, словно безжалостный гравий летит в лицо с высоты, чередой мимолётных и острых воспоминаний отчеканивая на его душе новые шрамы. Сколько можно ненавидеть? Сколько можно терпеть боль? С каждым разом подниматься с колен становится невыносимее. Мир вокруг исправно трещит по швам, угрожая рассыпаться в прах. *** Воспоминание накатывает чёрной, ядовитой волной. Мин снова чувствует, как крик ласкает его уши, а на спине пылает багровый след от тугого хлыста. Он с наслаждением наблюдает за слезами омеги, с болезненным упоением не понимая, кому наносит эти раны. Удар. Ещё один. И ещё. Без передышки, в такт отчаянным крикам. На изорванной коже проступают первые алые капли, но ему всё мало. Сознание захлёстывает адреналиновый прилив, больная психика пульсирует, отражаясь кровавыми отсветами на дне карих глаз: «Беги, сучок». Нужно, чтобы мир поплыл перед глазами жертвы. Чтобы тот умер от боли. Чтобы наконец-то осознал, прочувствовал кожей и нервами, как невыносимо тяжело самому Мину. Цепи, сдерживавшие последние крупицы рассудка и удерживавшие взаперти воспалившуюся ярость, лопаются. Разум застилает мутная пелена, заглушая все чувства кроме одной, всепоглощающей жажды разрушения. По комнате раскатывается безумный смех. Альфа приказывает принести раскалённое железо. — Как ты смеешь быть на него похожим? Зачем тебе это?! — хрипит он, впиваясь пальцами в рыжие волосы омеги, с силой оттягивая за них голову. — Почувствуй же мою боль! Под молящий, животный вой парня, глава сжимает в руке докрасна раскалённый прут и подносит его к лицу, искажённому ужасом. Омега рыдает, захлёбываясь словами: — Господин, пожалуйста, не надо! Я исчезну! Навсегда! Вы больше никогда меня не увидите! — Да кто ты такой?! — Юнги уже путается в лабиринтах собственного безумия. — Я ваш настоящий! — надрывается омега, пытаясь достучаться до сознания обезумевшего мужчины. Железо касается кожи на животе. Раздаётся хриплый, сорванный крик, а за ним ужасающий запах палёной плоти. Кожа тянется за металлом, оставляя страшный, дымящийся след. По ране струится густая жидкость мутно-красного цвета. Разве кровь может быть такого оттенка? *** Глаза Юнги наполняются ужасом и слезами. Неужели это делал он? С тем, кого любил всю жизнь? Страх от этого осознания, от понимания, что вспомнил он далеко не всё, ломает его изнутри. Сунув пальцы в собственные волосы, он падает на колени, а затем срывается на крик, будто раскалённое железо коснулось теперь его собственной кожи. Сознание гаснет, не в силах выдержать груз чудовищной правды. — Это лишь часть! Я вспомню всё! Я должен тебя вспомнить! — Вспомни меня… — эхом из глубины больного сознания отзывается чужой, измученный голос. *** В кабинете теперь царила гробовая тишина, расползавшаяся, казалось, на весь мир. Босс, пытаясь переварить удар, нанесённый несколькими строками на официальном бланке, поднял на собеседника растерянный взгляд. Прошло минуты две с тех пор, как он уставился в бумагу, не видя букв. Ирония судьбы, сегодня у Мина не было ни одного приступа, а ночь он провёл в обществе молодого, не по годам талантливого омеги, который мог бы стать тихим уютным домом для души, но. Поймав его взгляд, Джин мягко улыбнулся человеку, ставшему ему таким близким и тут же стыдливо отвел глаза, будто не имел ни малейшего права на это спокойствие и счастье, будто навеки оставался заложником законов теневого мира. Кто бы мог подумать, что за этой милой, чуть лукавой улыбкой скрывается одна из самых весомых фигур в иерархии криминального мира альфы. — Значит… отставка? — тихо, уже боясь услышать подтверждение, начал Мин. Короткий кивок. Информатор опустился в мягкое кресло напротив главы немного поерзав на нем, положил на стол изящную папку алого цвета и поднялся. — Да, — его голос звучал неожиданно спокойно. — Буду скучать по тебе, обитое бархатом кресло. Юнги молча проводил его до двери. В голове, словно заевшая пластинка, крутилась одна бессмысленная фраза: «Поддельное золото». Что это? Намёк? Обрывок ещё одного потерянного воспоминания? Вопросов было больше, чем ответов, но разгадывать эту загадку сейчас не оставалось ни сил, ни времени. — Ты много раз спасал мою шкуру. Но теперь я хочу жить. Просто жить… с любимым человеком, — бросил Сокджин, не оборачиваясь. — А как же Чонгук? — спросил Юнги, глядя в окно, где по стеклу уже струились первые капли дождя. Дождь. Его самая ненавистная погода. Она пахла страхом маленького альфы, подтекающей крышей, грохотом грома и дикими выходками соседских торчков, колющихся чем попало в вонючих подъездах. Сколько ни ругалась бабка из двадцать третьей, ничего не менялось. Когда-то и он сам курил самокрутки со своей собственной «заготовки». Далёкое, пёстрое и ядовитое прошлое. — Не начинай, — голос омеги стал резким и неприятным. — Он мёртв. Давно. А на прощание, Мин, дам тебе совет: в твоём окружении завелась гниль. Ищи предателя. Он чертовски близко. — О чём ты? Я не понимаю, — пробормотал Юнги, но дверь уже мягко закрылась. На столе, как шрам, лежала алая папка. А в ушах звенела тишина, внезапно ставшая зловещей. Омега ушёл, оставив за собой не просто пустое пространство, а густой, тяжёлый шлейф непонимания и беззвучных вопросов. Информатор точно знал, кто этот человек. Так почему же умолчал? Какое, к чёрту, золото? Какая гниль? Виски колотились тупой, навязчивой болью, смывая последние крупицы концентрации. Что делать с убытками? Как потушить разгорающийся конфликт на территории Мекка? И что скрывает эта проклятая красная папка, лежащая как незаживающая рана? Когда-нибудь станет проще. Хотя бы когда-нибудь. *** — Тэхён, — тихо, почти беззвучно, шепчет мужчина, запуская пальцы в мягкие волосы Кима. — Что такое? — в ответ почти мурлычет альфа, не открывая глаз. — Я беспокоюсь за Юнги. Он яростно против, но мы не можем больше закрывать глаза. Он сходит с ума, теряет себя. Дай мне отвезти его на полное обследование головного мозга. — Имеешь в виду МРТ? — Тэхён открывает глаза, и в них мелькает тревога. — Он будет в ужасе. Эта капсула и она, как гроб. Тесная, душная. — Мы справимся, — Чонгук пытается улыбнуться, но в уголках его губ таится усталость. — Мы ведь должны. *** Аппарат издаёт глухое, монотонное гудение. Капсула белая, стерильная, невыносимо узкая. Воздуха не хватает с первой же секунды, словно его и правда заживо замуровали в древний склеп. Спертый воздух, смешанный с запахом хлора и медикаментов, подступает к горлу тошнотой. И вот это белое, чистое, технологичное чудо медицины внезапно преображается. Оно становится отвратительным, мерзким, враждебным. В груди взрывается острая, раздирающая боль, как будто плоть рвут голыми руками, вытаскивая наружу всё нутро. С потолка устройства начинает сочиться тёплая слизь, густая и тёмная. Она стекает, заливает глаза, забивает нос и горло. Мин задыхается, захлёбывается, бьётся в панике, но теперь отсюда не вырваться. Он умрёт. Он умрёт в этой чёртовой, белой херне. Врачи, услышав тревожные сигналы, извлекают из аппарата уже бездыханное тело альфы. Суетятся, приводят в чувство, ошибочно полагая, что спасают пациента. За эту роковую глупость им вскоре предстоит расплатиться самой высокой ценой. Чонгук часто донимал главу: «Тебе нужно обследоваться. Твои кошмары не шутки, это уже даже не сны, а галлюцинации». Мин сеял тревогу в сердцах друзей, но для него дела организации всегда были важнее этой клоунады в белых халатах. — Юн, однажды ты выстрелишь в своих. А если в меня или в Тэхёна? Что тогда? — чуть ли не истерично бросает Чонгук. — Ты что, не доверяешь мне сейчас? Я за вас кровь проливал! За вас пули ловил и буду ловить, а ты! — мужчина шипит, вытирая кровь со щеки. Юнги был на взводе, как и Чон. Так и случилась их первая драка. Первая трещина, побежавшая по нерушимой когда-то дружбе троих. *** Его пластика, каждый изгиб тела магнитом притягивал взгляды. Яркая, солнечная улыбка, миловидная, почти феминная внешность. При виде этого омеги в подкорке мозга Юнги намертво выжигалось одно слово: «Недостоин». В любой толпе Мин искал только его. Ему снились только с ним сны. Запретный, сладкий плод, ставший причиной бесчисленных мысленных кругов ада. Со временем психика начала воспринимать этого юношу как угрозу, как открытую рану и безжалостно стирать его черты из памяти. Чем сильнее прогрессировала болезнь, тем больше воспоминаний утекало сквозь пальцы. Катализатором стало общее ухудшение, бессонница, падение работоспособности. Мин превратился в безвольную игрушку собственного эмоционального состояния. Его психика дробила мир на чёрное и белое, путая лица, путая своих и чужих. Жизнь успешного, молодого, влиятельного человека стремительно катилась под откос. Казалось бы, есть всё: богатство, статус, власть. Но диагнозы не оставляли места иллюзиям о хорошем. На фоне хронического стресса и чреды травм у парня развились первичная прозопагнозия и шизофрения. Прозопагнозия — заболевание мозга, при котором человек перестаёт узнавать лица. В случае Юнги её причиной стала аневризма, своим давлением на отделы мозга, ответственные за распознавание лиц. Он забывал лица родных, друзей. В запущенной стадии это часто приводит к ананкастному или пограничному расстройству личности. Человек забывает даже собственное отражение в зеркале, его эмоциональное состояние становится хаотичным, а самоидентификация распадается. Юнги, кажется, собрал в себе полный букет. Пограничное расстройство, которое в детстве было его единственной защитой, теперь сплелось с новой болезнью. Ему ещё повезло, что аневризма не давила на жизненно важные центры, но и этого в страданиях было уже слишком. При благоприятном стечении обстоятельств прозопагнозия излечима. Нужна операция, эндоваскулярное клипирование аневризмы, когда нейрохирург через микроразрез укрепляет растянутый сосуд, снимая роковое давление. Операция, на которую Мин никогда не согласится. И сколько бы Ким ни бился над вопросом, как помочь другу, как облегчить его состояние, доктора лишь разводили руками. Аневризмы у Юнги были слишком велики и уже нанесли непоправимый ущерб определённым участкам мозга. Удалить их было необходимо чтобы остановить рост и предотвратить разрыв. Но искоренить саму болезнь было уже невозможно. Всё, что оставалось это пожизненно пить коктейли из антидепрессантов, нейролептиков и прочей химии, смирившись с шизофренией и пограничным расстройством. Мучения альфы не отступят. Счастье для него, видимо, не предначертано. *** Тело омеги выгибается на постели до хруста в позвонках и ярких искр в потемневших глазах. Требовательные руки скользят по горячей коже, по-хозяйски сжимают бёдра, завтра здесь точно останутся сине-багровые отпечатки пальцев и это чертовски заводит. Не тратя времени на прелюдии, оторвавшись наконец от сладких губ, Мин с неистовством шарит под подушкой, пытаясь на ощупь найти чертов презерватив. И чем быстрее, тем лучше. — И давно у тебя под подушкой стратегический запас? — пошло хмыкает рыжеволосый. В ответ альфа лишь недовольно цокает языком, закатывая глаза. Скатав ненавистную резину, он резко притягивает к себе Хосока за бёдра и слышит неожиданный, тонкий писк. Всегда ли Мин был таким нетерпеливым и грубым? Хосок, кажется, и правда забыл, каков его босс в постели. Руки главы скользят к талии, сжимая её так, будто хотят сломать, а в ответ звучит новый стон, то ли от боли, то ли от нарастающего наслаждения. Взгляд Юнги цепляется за страшный, всё ещё, как свежий, ожог на животе омеги. В ответ он слышит едва уловимое: «Не смотри так…» и лишь молча кивает. Да, уродливые следы, но, чёрт возьми, в этой эстетике есть что-то, от чего Юнги теряет последние остатки рассудка. Он вбивает его в матрас чёткими, размеренными, почти механическими толчками, заставляя вилять задницей и подмахивать, как дешёвая шлюха, жаждущая большего. «Хотя нет, — проносится в голове у Мина, — разве шлюхи получают такое удовольствие? Херовое сравнение». Хосоку сейчас не стыдно. Не так, как было когда-то. Он отбрасывает прочь все ненужные мысли, отдаваясь происходящему полностью, телом, душой, каждым вздохом. Он развязно крутит бёдрами, насаживаясь на член ещё глубже, его собственная рука синхронно работает над своим возбуждением. Всё происходит в сумасшедшем, сбивающем дыхание ритме. С недавних пор Хосок полюбил жёсткий, почти животный секс. Потому что безумно любит секс с этим конкретным мужчиной. И его самого тоже любит. Он кончает себе на живот, замирая в секундной пустоте, переставая дышат и лишь потом издаёт запоздалый, громкий, срывающийся стон. Бессильно откидывается на подушки. В голове лишь приятный туман и сверкающие звёзды. Чон наблюдает из-под полуопущенных ресниц, как Мин делает ещё несколько резких движений и срываясь на хриплый выдох, находит своё завершение. Альфа тяжело опускается рядом. Каждый раз между ними вот эта всепоглощающая страсть, ненасытность, после которой мир сужается до размеров сплетённых тел. Хосок ловит странную мысль, а почему в порно все так неестественно орут в момент кульминации? В реальности ведь всё иначе. Его внутренний монолог приходит к логичному, циничному выводу: «Орут, потому что так надо, чтобы всякие кончили». Омега довольно хмыкает собственному озарению и начинает тонуть в сонной дремоте. И тут его вновь осеняет. Он лежит, уставившись в потолок и вспоминает множество романов с красочными любовными сценами. Там тоже всё описано слишком пафосно, ну слишком. Неужели кто-то дрочит на книги? Двадцатидевятилетний омега с внезапной ясностью понимает, насколько искажена реальность в угоду чужому взгляду. Кажется, уснуть теперь не получится. Прошло уже около двух месяцев с того дня, когда Юнги получил на прощание подарок от Джина ту, тонкую красную папку. Но чёрт возьми, как же зовут этого рыжеволосого омегу? *** Почти каждый, у кого на счетах достаточно длинные нули, хотя бы раз слышал имя Мина Юнги. Вся так называемая золотая молодёжь знает или думает, что знает этого безнравственного, аморального альфу. Большинство пересказывает леденящие кровь байки о жестоком мужчине с руками, по локоть замаранными в крови. Многие юнцы просто не верят в существование такого призрачного гангстера с титановыми яйцами. Вся ирония в том, что люди представляют главу преступной организации совсем иначе. Да, он тщательно замел все следы и укрылся за броней авторитета. Но под ней, он всего лишь один из многих больных ублюдков в этом городе. Их, таких, много. Сейчас же этот самый ублюдок корил себя за то, что курил на балконе в одних трусах. «Что за позёрство, — думал он, — надо же выебнуться перед любимым». Детский сад. Но именно с этим человеком Юнги было необъяснимо, тихо хорошо. Даже приступы почти отступили. Он счастлив. Но это не значит, что он здоров. Ремиссия, не всегда хороший знак. Чаще это затишье перед бурей, что сметёт всё на своём пути. Больше всего на свете он боялся навредить ему. Своему возлюбленному. Сейчас эти чёрные, ползучие мысли, сводящие с ума, Юнги яростно отгоняет прочь. «Дорогой, я так соскучился. Мне так плохо…» — лжёт он в смс, бессовестно и сладко. На самом деле не так уж и плохо. Просто хочется тепла. Ответ приходит мгновенно, звонкой тревогой: «Боже! Я сколько раз говорил не стоять раздетым на балконе?! Какая температура?! Ты пил таблетки?! Кушал хоть что-нибудь?!» Кажется, парень волнуется. Искренне, до дрожи в пальцах. Юнги улыбается в полумраке комнаты и снова лжёт, выводя буквы: «Сладкий, не кипятись. Температура низкая, таблетки выпил. Покушаю чуть позже, обещаю». Он сидит и улыбается, как идиот, перечитывая короткий диалог. Этот омега стал его кислородом, тем, что давало силы дышать и двигаться дальше. Все мысли были заполнены одним запахом — его запахом, хотя в голове всё давно превратилось в стройный, жестокий беспорядок. Этот омега влез под кожу, въелся в кости так, что никакие тончайшие иглы для пыток не сравнялись бы с этой мучительной привязанностью. Сомнения. Сомнения. А если, если выложить всё? Признаться во всей этой боли, в любви, в страхе, в пустоте? Он же испугается. А вдруг его вообще нет? Вдруг это долгий, болезненный сон, вот-вот случится пробуждение в холодном поту? *** Словно фонари зажигаются в омуте уставших и безумных глаз. Его натянутая улыбка всегда была немного неестественной, слишком идеальной. Но омега влюбился именно в это «неестественно». Таким он и запомнил мужчину, который тогда, давно, гордо и холодно окидывал взглядом толпу. Это было жутко. Сердце колотилось, как бешеное, наверное, от страха. Впервые увидев альфу таким загадочным, недоступным, пахнущим бензином и опасностью, омега почувствовал, как внизу живота всё сжалось и заныло. Тёмно-серый асфальт, пропитанный маслом и резиной, рёв перегруженных моторов, визги и крики зевак. «О, Боже! Кто же победитель?!» — визжали омеги вокруг. Чон лишь брезгливо закатывал глаза. Но когда из машины, искореженной и дымящейся, вышел он, победитель, сердце Хосока замерло. Лёгкие защипало от едкого коктейля запахов табака, ментола, пота и крови. Влажная от пота футболка липла к худому, но рельефному телу гонщика. Рассматривая каждый изгиб его торса, резкие черты лица, Хосок подмечал, что парень ещё очень молод. Почти на каждые нелегальные гонки он потом приходил тайком. Смотреть на него. Это стало его самым сладким и горьким секретом от родителей, от друзей, от всего мира. *** Тэхён заходит в грязный, пропахший нищетой и плесенью подъезд. Для человека, рождённого с золотой ложкой во рту, находиться здесь было пыткой. Вонь немытых углов, опавшая с потолка штукатурка, стены, испещрённые похабными надписями и признаниями в вечной любви. Мерзость. — Блядь, почему он, сука, живёт именно здесь? У него же есть всё, — бурчит альфа себе под нос, едва не подпрыгнув, когда его ботинок коснулся дохлой крысы. — Сука! Эхом разносятся его шаги и тихие матерные ругательства. Лицо Кима необычайно серьёзно. Со стороны можно было подумать, что в нём бушует его внутренний «Тэ-Тэ» так в шутку дразня, называл Юнги в юности его второе, жёсткое «я». Близкие знали о его особенностях, скрывать их смысла перед ними не было. Несколько пролётов и вот он у нужной двери. Он не звонит, а начинает методично, с размаху пинать дверь ногой, руками касаться противно. Минуту, другую. Наконец раздаётся щелчок замка. В проёме возникает Джин красивый, холодный, с глазами, полными усталости. — Проходи, — без эмоций говорит омега, отступая. Тэхён, не церемонясь, проходит в гостиную. Он слишком хорошо знает эту планировку. Следом за ним, Сокджин задаёт вопрос, в котором уже звучит ответ: — Зачем ты здесь? Я отстранён от дел. Всю информацию, что знал, унёс с собой. Это прошлое, которое оборвалось. Ким плюхается в кресло. Внутри него бурлит что-то тёмное и горячее. Вена пульсирует на виске. Он сдерживается, но это даётся альфе с трудом. И он видит животный страх, что плещется внутри зрачков бывшего информатора — Я пришёл не за информацией. Зачем ты дал ему эти сведения? Зачем вручил папку по Чон Хосоку? Зачем, чёрт возьми, раскрыл его местоположение?! — голос младшего срывается, становясь громче, острее. Джин смотрит в запылённое окно. Его тело дрожит, а осанка слишком правильная, кажется, пошла трещинной надламывая омегу. — Так было правильно. Ты ничего не понимаешь! — голос омеги дрогнул, на глаза накатились предательские слёзы. — Объясни! Чонгук пожертвовал всем, защищая его! Зачем ты всё разрушаешь?! — Чонгук умер от руки самого Юнги! А тот, даже не помнит этого! Пусть мучается. Пусть страдает дальше. Это моя месть. За моего любимого. Я знаю, ты сделаешь всё, чтобы Хосок исчез. Но я надеюсь, что во время очередного приступа Юнги прикончит его так же, как и Чонгука. — Ты же сам его хоронил! — крик Тэхёна сорвался, грубый и раненый. — Он лежал у тебя на коленях, захлёбываясь кровью, и умолял тебя защищать его брата! Он просил меня спрятать его. Он просил не винить Мина! А ты все эти годы просто копил злобу? — Я держал в себе всю эту боль, всю эту ярость и отчаяние! Что ты можешь понять?! Альфа в ярости бьёт кулаком по стене, пытаясь выбить из неё свою ненависть. Это уже не дело, это личное, кровавое и беспощадное. — Я никогда не пойму тебя, — шипит Ким, а его глаза, полные злобы и боли, сверлят омегу. — Никогда.