Не шевелись, любовь моя, не шевелись [Be still, my love, be still]

— Что, прости? — на мгновение Азирафелю показалось, что он ослышался. Анафема посмотрела на него поверх чашки, ни тени улыбки на её лице. Было видно, что ей не по себе, но при этом она была полна решимости. — Я спросила, замешан ли Кроули в оккультизме? Азирафель, конечно же, прекрасно услышал её и в первый раз. — Что за странный вопрос. Он не смог придумать, что ещё сказать в ответ. Сердце до неприятного быстро забилось в груди. Замешан? Нет-нет, Кроули сам по себе во всех смыслах оккультный. Дела, в которых Кроули был замешан, обычно держали от него на безопасном расстоянии, и поэтому он решил уточнить: — А почему ты спрашиваешь? — Я не собиралась ничего говорить, я понимаю, что не должна совать нос не в свои дела, но у тебя в книжном словно… — казалось, Анафема не хотела произносить это вслух. — В общем, я чувствую эту недружелюбную, гнетущую ауру, и мне это знакомо. Напряжённая тишина, наступившая после объяснения, подсказывала Азирафелю, что знакомой эта аура ей кажется не в хорошем смысле. Чашка звонко ударилась о блюдце, когда Азирафель опустил её, не рассчитав силы. Хотя никто из людей, сидевших за соседними столиками, ничего не заметил. — Анафема… — Я не осуждаю, Азирафель, — тут же сказала она, поднимая на него извиняющийся взгляд. — Я не намерена произносить речи о том, как опасно злоупотреблять оккультизмом ради личной выгоды, ты достаточно умён, чтобы всё это знать. Я просто хочу убедиться, что ты понимаешь. Ну конечно же он понимал, как же иначе. Но ему тут же пришла в голову мысль, что Анафема об этом никак не может знать и она просто волнуется за него. Она одна из немногих, кто искренне за него беспокоится. Напоминание об этом помогло успокоить панику, нарастающую у него в груди. — Я знаю, — тихо ответил он. Он силился придумать, как ей объяснить. Но он не мог сказать ей правду, по крайней мере не сейчас. Она просто не поймет. — У Кроули есть прошлое, неприятное прошлое, как я понимаю, ему больно вспоминать о нём, и он предпочитает не говорить об этом, а я не хочу давить. Но он… провёл большую часть своих ранних лет в очень тёмном месте. Где от него ожидали определённых вещей. — Ох, — голос Анафемы стал совсем другим. Брови нахмурились за стёклами очков. — Но я понимаю, что он всё ещё… — Азирафель с усилием проглотил слово «демон», чувствуя, как его уносит, но ему так отчаянно хотелось с кем-то поговорить, он уже не мог сдерживать в груди слова, которые, казалось, неделями не могли найти выхода. — Он всё ещё часть того мира. Это не было ложью: Кроули несколько раз уходил из книжного магазина по своим делам, о которых Азирафель его не спрашивал и был совершенно уверен, что ему будет лучше о них не знать. — Он всё ещё связан с ним и всегда будет. Нельзя сказать, что он практикует, но это довольно жестоко, когда твоя репутация страдает только лишь из-за связи с кем-то, не так ли? Взгляд Анафемы вдруг стал ужасно неловким, как будто она ожидала чего-то совсем другого. Азирафель не был уверен, что именно она подумала. Может, решила, что Кроули воспитали сатанисты, или что его родители заставили его поклоняться могущественным оккультным силам. Это скорее похоже на полуправду, чем ложь, но ему всё равно было стыдно. Насколько близко ему стоит подходить к правде, если истина настолько, чёрт возьми, демоническая? Он выпил половину чая несмотря на то, что тот был слишком горячим, лишь бы только не продолжать этот разговор. Но в итоге всё же поставил чашку на стол и продолжил. — Он не хочет быть таким, как они. Он хочет быть другим, хочет стать лучше, он заслуживает шанса стать лучше, он просто… — Азирафель, я понимаю, — тихо сказала Анафема, останавливая его отчаянные горячие объяснения. — Не всегда правильно оставлять в своей жизни старые, привычные вещи или оставаться в знакомом месте, где не всегда безопасно, но из-за привычки сложно оставить всё это позади. Мы оба это знаем. Азирафель не был уверен, что заслуживал её сочувствия, когда ему приходилось изобретать очередную изворотливую ложь просто, чтобы поговорить обо всём этом. Чтобы хоть один раз с кем-то этим поделиться. — О, поверь мне, Кроули понял бы твоё беспокойство, он не ожидал бы ничего другого, и скорее всего посчитал бы, что ты права. Что он и правда может на меня влиять только негативно. Что я заслуживаю кого-то лучшего, чем он. И я ненавижу, что не могу дотянуться до него, взять за руку… — Азирафель оборвал себя, повертел в руках ложку, которую положил перед собой. — Иногда его трудно переубедить, — закончил он. От такого достаточно искреннего признания ему стало больно, и Анафема, похоже, тоже это заметила: она протянула руку через стол и сжала его пальцы. Этот жест чуть не заставил Азирафеля расплакаться на людях: настолько растрогала его забота подруги. — Ты всегда можешь поговорить со мной. Знаешь же, что я не стану тебя расспрашивать, если ты этого не хочешь, но можешь рассказать мне всё, что тебе нужно выплеснуть. Ты ведь всегда делал то же самое для меня. И может, я смогла бы помочь тебе, вам — обоим, я знаю, что ты не слишком-то веришь в такие вещи… Азирафель тихо рассмеялся. Ещё несколько месяцев назад он бы с ней согласился, а теперь он влюблён в демона. От этого внезапного смеха Анафема замолчала. Несколько секунд она не отрывала от него удивлённого взгляда и наконец выдохнула с лёгкой дрожью в голосе. — Трудно отпускать из жизни тех людей, которые перевернули весь наш мир с ног на голову, — наконец сказала она, словно бы догадываясь, что многого Азирафель попросту не захочет ей рассказать. Она была гораздо умнее, чем сама считала, и Азирафель отчаянно хотел бы, чтобы он мог просто с ней всем поделиться. — С этим он точно справился, — согласился Азирафель и решил, что может открыться ей ещё немного. — И я не сожалею ни о единой секунде. Ни об одном мгновении с тех пор, как встретил его. — Ты точно уверен, что способен принимать здравые решения? — тихо спросила Анафема. — Особенно в тех вещах, которые касаются его. Азирафель моргнул, удивлённый вопросом. — Я… — он замолк и всерьёз задумался над этим, потому что Анафема заслуживала искреннего, обдуманного ответа. — Да, я уверен, — пришёл к выводу он. — Кажется, ты сам этим удивлён, — Анафема чуть наклонила голову набок с внезапно довольным выражением лица. — Немного, — признал он. — Но… благодаря Кроули я стал смелее, чем был раньше, он вдохновил меня говорить о том, чего я хочу, не бояться говорить вслух даже тогда, когда мне неловко. — Похоже, он самый настоящий злодей, — усмехнулась Анафема. Азирафель, не удержавшись, улыбнулся ей в ответ. — Он гораздо добрее, гораздо мягче, чем можно подумать. Хотя он бы разозлился, если бы я ему это сказал. Кроули всё ещё ожидает, что его будут осуждать за то, какой он есть. Всё ещё полагает, что его будут считать монстром из-за его происхождения, за то, каким он должен быть и что он должен делать. Порой он винит себя даже за то, в чём никогда не был виноват. И я всегда говорю ему, что он гораздо лучше этого… Анафема допила свой кофе, не перебивая и давая ему время закончить, за что он был очень ей благодарен. — Он кажется таким одиноким, — сказала она. — Думаю, ему повезло, что он встретил тебя. — она поставила чашку, отодвинула её в сторону и сложила руки на столе. — Но если он тебя обидит, я его прокляну, серьёзно, без шуток, я могу это сделать, осыплю его буквально всеми проклятиями, так и знай. Азирафель был не совсем уверен, что Кроули можно проклясть, или что проклятия вообще как-то на него подействуют, но сам порыв его чрезвычайно тронул. Последний кусочек чизкейка он оставил для неё. *** Лето выдалось гораздо более длинным и влажным, чем ожидалось, и лениво, словно забывшись, перешло в осень. У Кроули вошло в привычку оставаться на всю ночь с Азирафелем, переплетаясь вокруг него конечностями, и уже не было сомнений, что кровать теперь принадлежала им обоим. По ночам Кроули рисовал в небольшой тетради, которую Азирафель купил для него, или читал что-нибудь из его коллекции, или пробовал нежные пирожные и многочисленную выпечку, которые Азирафель учился делать на своей совершенно не приспособленной для этого кухне. Демон не стеснялся высказывать своё, зачастую бесполезное, мнение о результатах его кулинарных трудов. Хотя готовил Азирафель гораздо лучше Кроули, который обладал нестандартным чувством вкуса и слишком сильно увлекался экспериментами. Благодаря Кроули теперь в разных углах книжного магазина стояли комнатные растения. Азирафель мгновенно был ими очарован, но прикасаться к ним ему было запрещено, а иначе они немедленно завянут и умрут. Азирафель пытался возразить, что это было только один раз и очень-очень давно. Он почти пожалел, что рассказал о том случае. Но Кроули решил, если и с целью только позабавиться, что Азирафель безнадёжен в растениях и его прикосновение обернётся для них неминуемой гибелью. Азирафелю было очень приятно, что теперь в доме есть что-то от Кроули, о чём тот может заботиться. А какие-то ночи они проводили вместе как все влюблённые: Азирафель открывал глаза и обнаруживал, что Кроули голый забрался к нему на колени, намереваясь прочитать ему что-нибудь на ночь, зачастую самые возмутительные главы из книги, вытащенной из его более непристойной коллекции. Как бы хорошо Азирафель их не перепрятывал, как бы сильно не возмущался, что они не пережили плавного изменения языка с течением времени, сколько бы не говорил ему на следующее утро, смеясь, что он не сможет больше воспринимать от него ни единого слова всерьёз, в итоге Кроули всегда побеждал. Этот острый на язык рыжеволосый дьявол, завоевавший его сердце. Азирафель был просто счастлив, что демон здесь, с ним, так близко к нему, что ничто другое не имело значения. Сегодня Кроули тайком принёс в их спальню Фанни Хилл , Азирафель не до конца уверен, как ему это удалось, но был слишком удивлён, чтобы обвинять его в этом, и даже не стал заменять эту книгу чем-то более хорошо написанным. Он просто положил рядом собственную книгу о норманнских замках, снял очки и лёг спать. Гораздо позже, когда полная темнота вступила в свои права, на краю сознания послышался шум, негромкий и монотонный. Через несколько секунд он понял, что на улице идёт дождь, и судя по его силе, в ближайшее время он не прекратится. Азирафель не был уверен, проснулся ли он из-за шума ливня или нет. Он точно знал, что проснулся по-настоящему: его ноги дёрнулись на простыне, руки потянулись к другой половине кровати, хоть он и знал, что там никого не будет рядом. Он вздохнул, перевернулся на спину, что-то пробормотал, сам не зная что, но после этого в спальне стало тепло и уютно. Мир снова исчез, лишь на короткий миг, словно кто-то отрезал плёнку кинофильма и соединил воедино две части, лежавшие порознь. Когда он проснулся в следующий раз, он не мог пошевелиться, расслабленное тело было прижато к матрасу, тонкая рука лежала на его щеке, тёплая обнажённая кожа скользила по его бёдрам. Какое-то время он просто наслаждался этими ощущениями, тонул в них. Хотелось сделать вид, будто он может хмыкнуть и возразить против такого резкого пробуждения, хотелось дотянуться до худой талии, схватить и притянуть к себе, потребовать поцелуя. — Открывай глазки, ангел. Азирафель послушно моргнул и поднял веки. Кроули расположился на его коленях, голый и нетерпеливый, выражение его лица обещало лишь очередные шалости. Его длинные волосы рассыпались по кровати вокруг них, ниспадая волнами и изгибаясь вокруг локтей и шеи Кроули. Он был так красив, и Азирафель так ужасно хотел к нему прикоснуться, что ему стало почти физически больно. Вместо того, чтобы притянуть руки Азирафеля к себе, позволяя ему почувствовать под пальцами грудь, талию и бёдра Кроули, демон поднял книгу, которую явно взял со столика, пока Азирафель спал, открыл её и начал читать. Это просто невыносимо. Но Азирафель любил каждую секунду этого мучения. И Кроули знал его достаточно хорошо, чтобы прочитать это на его лице. Он знал, что Азирафель любит его голос, его смех, любит каждое движение его губ, когда он читает, любит, как его волосы вьются и мягко оборачиваются вокруг рук и ног Азирафеля, словно бы они сами хотят его обнимать и гладить. Азирафель бы сейчас смеялся, если мог. Но вместо этого он чувствовал, как приливает кровь к телу, как оно гудит от вожделения и обожания, в то время как длинные пальцы Кроули с острыми ногтями проводили по бедру, животу, по мягкому изгибу, где рёбра переходят в грудь. Тонкий палец обвёл сосок, и Кроули притворно вздохнул, сетуя, что потерял то место, где читал. Азирафель уже был полностью возбуждён, беспомощно лёжа под стройными ягодицами демона. Азирафель приложил все возможные усилия, чтобы его следующий выдох прозвучал как стон, но вместо этого воздух просто тихо вылетел из лёгких. Он лежал, потрёпанный, беспомощный, залитый румянцем и страстно желающий, а ведь Кроули не сделал практически ничего. Длинный палец щекотно прошёлся от переносицы к кончику носа, в то время как другой рукой Кроули пролистал на несколько страниц вперёд и в радостном изумлении прыснул от того, что нашёл на следующей странице. От того, что он, вероятно, и так прекрасно знал, что найдёт. — Боже мой, мистер Фелл! Неудивительно, что вам не спится с таким ночным чтивом! Вообще-то эту книгу принёс сам Кроули, хотел бы заметить Азирафель. И что этот злобный демон оставил её здесь только для того, чтобы его подразнить. Кроули продолжал заливаться горячим, дымным смехом, пролистывая страницы большим пальцем, чтобы каким-то образом найти самые до абсурда возмутительные непристойные отрывки, какие только можно. Любовь переполняла Азирафеля настолько, что он чувствовал её каждым дюймом кожи, особенно в тех местах, где его касались подтянутые бёдра или завивающиеся пряди рыжих волос. Наконец, отсмеявшись, Кроули отложил книгу в сторону, произнёс имя «Азирафель» низким, рокочущим голосом, страстным и жадным. Он прекратил томить и опустил руку, внезапно ставшую влажной, на член Азирафеля, заскользил, сжимая пальцами, оставляя блестящий след. После чего Кроули привстал на коленях и направил пальцы за свою спину, вниз, быстрыми движениями растягивая себя. Азирафель ощущал, как кровь приливает к телу, как длинные волосы щекотно пытались обвиться вокруг его возбужденного органа, и он ничего не мог сделать, лишь только чувствовать отчаянное, мучительное желание. Он знал, что у них не так много времени: Кроули уже продержал его в этом состоянии довольно долго. Кроули положил ладонь ему на грудь, оставив размазанный, скользкий след от влажных пальцев, словно поставил печать, это — моё. По крайне мере, так нравилось считать Азирафелю. Другой рукой он взял и направил член Азирафеля между своими худощавыми — чудесными — бёдрами к упругому колечку мышц, которое легко открылось, когда он плавно опустился и позволил заполнить себя. Азирафель наслаждался каждым мгновением: как грациозное тело Кроули напрягалось и растягивалось, дрожа от удовольствия, приспосабливалось, чтобы принять его на всю длину. Как он вздыхал дрожащим, удовлетворённым голосом, прогибался в позвоночнике, глубже пропуская в себя. Азирафель тонул в этом потоке ощущений, которые в равной мере возбуждали до невозможности и заставляли страдать. Его тело так отчаянно желало этой близости, но он не мог сделать ничего, лишь наблюдать. Наконец Кроули до конца сел на его член, и Азирафель залюбовался изгибом его спины, его стройной фигурой, напряжёнными сосками, узкой талией и гибкими бёдрами. Азирафель был настолько переполнен желанием, что конец мог настать слишком скоро. Он чувствовал, как член отчаянно пульсировал и дёргался внутри. Кроули тоже уже давно был на взводе, длинный, тонкий член подпрыгивал в такт его толчкам, ударяясь о живот. Всё это было невероятно возбуждающим зрелищем. Азирафель точно не продержится этой ночью долго, но он никак не может об этом сказать. Невозможно попросить его замедлиться. Невозможно схватить его за бёдра и умолять подождать. Ох, всё закончится так быстро, и он хочет этого и не может этого выносить. Он так отчаянно влюблён, что это похоже на безумие. С губ Кроули сорвался стон, всё тело двигалось и извивалось, спина гнулась дугой, каждый толчок его бёдер позволял ухватить краем глаза выпирающий, налитый кровью член над напряжёнными яйцами, и ниже едва заметный проблеск тела Азирафеля, проскальзывающего внутрь него. Это стало последней каплей, и его оргазм поднялся из глубины, выплеснулся наружу, казалось, что словно внутри него что-то расцвело, кожа растягивалась до предела, хоть остальная часть его тела оставалась обмякшей и неподвижной, он чувствовал, как горячими толчками изливался внутрь… Кроули остановился, задыхающимся, отрывистым голосом извинился. — Прости, ангел, кажется, я немного пожадничал. Мне стоило притормозить. Успокаивающими движениями он погладил горящую кожу Азирафеля, с сожалением вздохнул, когда Азирафель обмяк и выскользнул из него. На кожу и волосы на лобке медленно стекала жидкость, одна капля щекотно скатилась вниз, и было в этом что-то невыносимо эротическое, настолько, что ему хотелось, чтобы он мог возбудиться ещё раз. Кроули слегка сдвинулся вниз, обхватил внезапно влажной рукой свою твёрдую плоть, и заскользил быстрыми движениями вверх и вниз. Время от времени его длинный палец задевал головку члена, размазывая по ней блестящую влагу. Это была самая соблазнительная картина в жизни Азирафеля. — Хоть я бы и хотел тоже кончить в тебе, но — ох! — моих сил на это просто не хватит. Я уже и так держу тебя около двадцати девяти минут. Я бы смог задержать дольше, если… — его рука ускорилась, волосы волнами расплескались по телу Азирафеля, в то время Кроули помогал себе бёдрами, толкаясь в собственный кулак. — Я бы держал тебя так вечно, распростёртого и прекрасного. Мой прекрасный ангел. Он замер, и Азирафель смотрел, как Кроули кончает, сперма влажными, рваными линиями падала на изгиб его живота и на опавший липкий член. Как только утихла дрожь, Кроули медленно прижался к Азирафелю, обнимая распростёртыми руками и тяжело дыша в изгиб шеи, поцеловал пульсирующую венку. Азирафель спросит его завтра, не мог бы он, может быть, взять его руку и положить на Кроули, чтобы он мог почувствовать, как будто держит его в своих объятиях, как будто… — Я люблю тебя, — прошептал Кроули. Он ещё никогда не говорил этого, и Азирафель внезапно почувствовал себя так, словно парит в невесомости. Но Кроули весь напрягся, сжался, едва эти слова сорвались с губ, как будто он никогда не собирался их произносить, но понял, что их теперь не забрать назад, не притвориться, что этого не было. В конце концов он расслабился, вздохнул протяжно и обречённо. Прижался щекой к мягкой груди Азирафеля. — Я люблю тебя так сильно, ангел, и ты заслуживаешь гораздо большего, чем это, — в его голосе внезапно зазвучали вина и боль, словно это он виноват, что ранит их обоих. Время не ждёт: силы Кроули иссякли и он не мог больше удерживать Азирафеля в его состоянии. Мир содрогнулся… Азирафель, тяжело дыша, вскочил с подушки, пальцы сжали пустую постель. Раскрытая книга всё ещё лежала на простынях корешком вверх. — Кроули, — Азирафель просто не мог выносить того, каким потерянным Кроули показался в конце. Как никогда остро ощущалось отсутствие его на нём, или рядом с ним, невозможность обнять и утешить его. — Я тоже люблю тебя, Кроули. Ты ведь знаешь, что люблю. Я люблю тебя и всё остальное в мире не имеет значения. Глупый ты мой демон. Но полки оставались холодными и беззвучными. *** Дни тянулись один за другим, а книжный магазин оставался удручающе пустым. Сколько бы раз Азирафель не умолял, обращаясь к молчаливым стеллажам, сколько бы раз не предлагал почитать Кроули его любимые книги — всё без толку. Сколько бы стаканов вина не наливал, оставляя их собирать пыль. Он не понимал, что случилось. Всё ведь было идеально — настолько идеально, насколько вообще могло быть между ними. Он отказывался признавать, что Кроули ушёл. Даже когда дни превратились в недели, недели в месяц, а осень стала ветренной и холодной. Пока наконец однажды вся боль, которую он пытался скрыть за плотиной отрицания, не прорвалась наружу. Азирафель просто сломался, в тот вечер он выпил слишком много вина, сидел в своей комнате, невидящим взглядом уставившись на «Сон в летнюю ночь». Всё внутри него словно сжигало в пламени. Кроули ушёл и больше не вернётся. *** Прошло пятьдесят семь дней. Азирафель не хотел продолжать считать, но его подсознание словно делало это за него. Он провёл без Кроули почти половину того времени, что провёл с ним, и от этой мысли становилось ещё больнее. Как будто все эти дни, которые он провёл без Кроули, стали в некотором роде наказанием, которое он должен был понести. Хотя Азирафель не знал, чем он мог заслужить это тихое отчаяние, целиком охватившее его жизнь. По каким-то дням он не открывал магазин вовсе. И он не мог найти в себе силы выбросить ни одно из погибших растений. Он стал слишком много пить. Анафеме он сказал, что они с Кроули расстались. Нужно же было хоть что-то ей сказать, так как в течение долгих, мучительных недель скрывать собственное отчаяние, а иногда и слёзы, было попросту невозможно. Он не смог рассказать ей, что Кроули исчез ночью, ничего не объяснив. Ему не хотелось, чтобы она думала о нём плохо. Азирафель просто не мог, ни за что не мог подумать о нём плохо. В магазине даже запах стал другой, неправильный. Азирафель всё время чувствовал себя обессилевшим, хотя теперь он спал гораздо крепче, глубже, чем когда-либо. Но не из-за того, что он шёл на поправку: скорее, потому, что его сознание отчаянно пыталось утонуть в забытьи сна. Каждый раз он просыпался, вздрагивая, протягивая руку, двигаясь, не успевая подумать. Он ненавидел, каким живым чувствовал себя в постели, ненавидел, как свободно тянулись его ноги и цеплялись за простыни пальцы. Ненавидел, что мог перекатиться с одной стороны пустой кровати на другую. Ненавидел, что мог свободно двигаться. Ведь это означало, что он всё ещё один. Он совершенно и абсолютно один. *** Но у него всё ещё был его книжный. Он потихоньку продолжал пополнять его новыми вещами за неимением другого занятия. Запах нового лака наконец исчез, пустоты на полках заполнились книгами. Он и раньше мог существовать совершенно один. Наверное, сможет и снова. Осталось только вспомнить, как. Колокольчик над входной дверью зазвенел, но у Азирафеля сегодня не было настроения для покупателей. Не оборачиваясь, он потянулся к верхней полке, чтобы поставить Шекспира на место. — Боюсь, мы уже закрываемся. Вам придётся вернуться завтра, если вы хотели что-то приобрести, — сообщил посетителям Азирафель. Хотя по его опыту, возвращались они нечасто. — Азирафель. На мгновение голос показался ему не совсем реальным, нестерпимо знакомым и попросту невозможным. Книга замерла в руке на полпути к полке, когда он неуклюже повернулся и посмотрел на дверь. В дверном проёме стояла чья-то стройная фигура. Тот был одет во всё чёрное, длинные руки засунуты в передние карманы обтягивающих джинс. На нём были солнцезащитные очки, достаточно большие, чтобы скрыть глаза от любопытных зевак, возмутительно короткие волосы рыжим ёжиком торчали на голове. Он был удивительно похож на Кроули, и этого было достаточно, чтобы каждая клеточка тела Азирафеля заныла от боли, как вдруг он понял… Экземпляр «Гамлета», который он держал, выскользнул из пальцев и ударился об пол, страницы с шелестом смялись под тяжестью книги, и в любой другой раз он бы уже давно, ругая себя за небрежность, бросился осторожно поднимать её, приводить в порядок. Он даже не взглянул на книгу. Это же не Кроули, это просто не мог быть Кроули, потому что вселенная не могла просто подарить ему Кроули. Точно не так. Не в четыре часа пополудни, стоя в десяти футах от него, в шокирующе современной одежде, наблюдая за Азирафелем и словно боясь подойти к нему ближе. Это не может быть Кроули, ведь Азирафель давно проснулся, он точно не в своей постели, он может двигаться. Словно чтобы доказать это самому себе, он сделал два шага вперёд, и вошедший издал непередаваемый горловой звук тем самым голосом, который до сих пор снился Азирафелю. — Ангел, — его губы чуть изогнулись, и Азирафель знал этот изгиб, видел его столько раз, мечтая прикоснуться и обвести пальцем. «Господи, пожалуйста, пусть это будет правдой». Азирафель рванул вперёд, не обращая внимания на упавшую стопку с книгами, которую он только недавно аккуратно сложил, и перешагивая преграды направился к двери. Стоящий в дверях качнулся в его сторону, словно не в силах сделать что-либо ещё. Азирафель встретился с ним на полпути, вытянул руку и потянул за дужки очков, снимая. За ними он увидел глаза, знакомые ему лучше своих собственных. Но ещё никогда он не видел их при свете дня. Они были прекрасными. Он уронил очки на пол и положил руку на лицо Кроули, впервые проводя пальцами по острой скуле, узкой челюсти, ощущая непривычное тепло. Он почувствовал, как Кроули вздрогнул и прижался к его руке. Кроули не успел уловить, в какой момент Азирафель начал целовать его. Он обнял стройное, тёплое тело Кроули так сильно, насколько только мог. Губы крепко прижались к чужим, прежде чем раскрылись напротив друг друга во влажном, пылком поцелуе, и Кроули целовал его в ответ, беспорядочно, торопливо, жадно, и вместе с тем неумело, и Азирафелю пришло в голову, что для Кроули это первый поцелуй. Его первый настоящий поцелуй. От осознания этого он не смог сдержать всхлип, вырвавшийся из горла, и, приложив усилие, отодвинулся. — Как ты?... — нет, это не так важно, это не то, что он хотел сказать. — Я думал, что ты бросил меня, — сказал он вместо этого. Его голос вышел чуть хриплым, опустошённым, словно он держал это в себе, едва ли не разбиваясь на куски. В горле встал комок. Кроули судорожно сделал глоток воздуха, словно уже то, что Азирафель может с ним говорить, было для него слишком большим потрясением. Глаза скользили по лицу напротив, ловя каждое движение мускулов так близко к нему, эти руки на коже, палец, гладящий рядом с уголком рта. Всего этого так много, что Азирафелю казалось, что он вот-вот сломается. — Никогда, — ответил ему Кроули. — Никогда, ангел, я ушёл, чтобы… — он остановился, словно признавать это вслух было невыносимо. — Я люблю тебя больше всего на свете, и я хотел, чтобы мы могли быть вместе по-настоящему, мне нужно было жить с тобой по-настоящему. Я не мог обречь тебя на жизнь, где мы можем быть вместе только жалкие минуты. Ты этого не заслуживал, и я хотел, чтобы ты мог касаться меня в ответ. Ты даже не представляешь, как сильно я хотел твоих прикосновений. Каждый раз, всегда. Руки Азирафеля прижимались к лицу Кроули по обе стороны, пальцы скользили по горячей коже, он кивнул ему в ответ, не найдя в себе силы ответить вслух. Потому что часть его всё ещё не могла поверить, что это происходит на самом деле. «Я бы мог жить этими минутами вместе с тобой, если бы это было единственное, что мне доступно». — Твои прекрасные волосы, — сказал он вместо этого, прикасаясь к короткому ёжику едва ли нескольких дюймов в длину, разве что за исключением растрепанной пряди на макушке. Он знал, как Кроули гордился своими волосами, но дело было не только в этом, они были живыми, были частью него, они были им, в каком-то роде, Азирафель был уверен в этом. А теперь их нет, такая большая часть его просто исчезла. — Что с ними случилось? Кроули сделал глубокий вздох, на мгновение его лицо исказилось, но он тут же взял себя в руки и тяжело выдохнул. — Мне пришлось что-то отдать, — просто ответил он. — Они не стали бы брать меньше, чтобы позволить мне… позволить мне стать кем-то другим. Кроули снова притянул его к себе, обнял своими длинными, тёплыми руками. Азирафель опустил свои руки на талию Кроули и понял, что не может остановиться: он гладил его, сжимал, притягивал ближе. Он чувствовал непривычную текстуру ткани незнакомой одежды, прижатой к его телу, чувстовал, как вздымаются его рёбра, когда тот дышал, Боже, он мог чувствовать очертания Кроули под своими руками. Он притянул его ближе и поцеловал, так, как всегда мечтал, и Кроули не был против, позволял Азирафелю всё, что тому захочется. Его пальцы запутались в измятой рубашке Азирафеля, из горла вырвался всхлип. В конце концов Азирафелю пришлось оторваться, чтобы отдышаться, чтобы посмотреть снова на лицо Кроули, чтобы увидеть его, потому что теперь он может это сделать. — Кроули. — Обнимай меня, Азирафель, пожалуйста, просто прикасайся ко мне, это всё, чего я когда-либо хотел… Азирафель закрыл его рот поцелуем, прижал к себе, обхватил его руками и обнял так сильно, что кажется, мог бы задушить. Он запустил пальцы в тонкие, прохладные волосы, ставшие такими короткими, но от этого не менее шелковистыми и восхитительными. Он так долго хотел к ним прикоснуться, они всегда были так близко к нему, но вне досягаемости. Кроули вздрогнул и вжался в него сильнее, словно бы он падал, уткнулся лицом в шею Азирафеля. Они стояли так очень долго. До тех пор, пока у Азирафеля не начали подкашиваться колени. Он потянул Кроули к дивану, где демон незамедлительно скинул обувь и свернулся на нём. Азирафель зарылся одной рукой в его волосы, не выпуская. Другой он нежно гладил вверх и вниз по руке Кроули, отчего тот не мог сдержать дрожь и шумные, хриплые вздохи, словно эмоции захлёстывали его с головой. Азирафель не был уверен, что сможет перестать прикасаться к нему — он бы просто не вынес ни секунды без него. Он и не представлял, что может любить его ещё сильнее. Но любовь переполняла его почти до боли. Кроули выглядел уставшим, измученным, словно эта невозможная трансформация отняла у него что-то гораздо большее, чем волосы. Это не единственное различие, которое Азирафель в нём заметил, разглядев его получше при свете дня — при свете дня!.. — и увидев небольшую татуировку рядом с ухом: тёмную извивающуюся змею. Азирафель провёл по ней пальцем, и по телу Кроули прошла дрожь. — Прости, что меня не было так долго, — хрипло сказал он. Он всё ещё говорил слишком быстро, словно по привычке пытался впихнуть в короткий отрезок времени как можно больше слов, боясь не успеть в отведённые им минуты, и что-то в Азирафеле больно сжалось от этой мысли. — Я не хотел уходить так надолго. — Я прощаю тебя, — заверил его Азирафель. Если его голос и задрожал, никто его за это не осудит. — Конечно я прощаю тебя. Кроули удивлённо вздохнул, словно он всё ещё не ожидал сразу же получить ответ, и не знал, как на это реагировать. Азирафель снова погладил его по руке, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, твёрдый уголок локтя, всё то, чего никогда не мог ощутить раньше, новое и невообразимо ценное. — Как я могу тебя не простить, когда ты пришёл к моей двери? Когда теперь я могу целовать тебя, когда я могу обнимать тебя вот так… — он шмыгнул носом, пытаясь не разрыдаться, как идиот. — Я просто хотел бы, чтобы ты рассказал мне тогда, почему, — решил продолжить эту тему он, словно чтобы успокоить боль, ему нужно было выговориться. — Я так волновался, Кроули. Даже не знаю, что было больнее, мысль о том, что ты от меня ушёл, или что с тобой случилось что-то ужасное. На мгновение лицо Кроули стало несчастным и виноватым. Азирафель поднял руку и сделал то, о чём мечтал так много раз: ласково провёл пальцами по лицу Кроули, разглаживая морщинки, прогоняя боль. Тот в ответ прижался и выдохнул в изгиб его руки. — Я знаю, знаю, и мне очень жаль, я не был уверен, что смогу получить то, что мне было нужно. Не знал, разрешат ли такое вообще, демонам не положено менять свою природу, Азирафель. Им не положено меняться, не положено переходить на другой круг, и я не хотел давать тебе напрасную надежду, просто на всякий случай. Я не планировал уходить так надолго. Прости, что это заняло у меня столько времени. Кроули оставил поцелуй на выступающей щеке, на мягком подбородке, на изгибе его шеи. Азирафель уже почти весь растаял от напора ощущений, он так обожал его, он сам сделал бы что угодно, чтобы быть с ним вместе. — Я боялся, что ты не захочешь больше быть со мной, — тихо признался Кроули. — Меня не было так долго, и я не знал, дождешься ли ты меня. Будешь ли ты всё ещё меня любить. «Больше всех на свете». — Боюсь, что после тебя я уже не захочу быть ни с кем другим, любовь моя, — признался Азирафель, и это было чистой правдой. — Ты только мой, пока сам не скажешь обратное, — и это было ещё большей правдой, хоть и эгоистичной, но ему было всё равно. Собственно, как и Кроули, судя по тому, как он подавился воздухом и обнял его ещё крепче. — Кроули, я и не надеялся, что мы когда-либо сможем… — Я знаю, — рьяно ответил Кроули, и засмеялся, удивлённый, что перебил его, подвинулся ближе к его губам и поцеловал, словно доказывая самому себе, убеждая себя, что теперь он так может. Азирафель сжал рукой его волосы и поцеловал в ответ. Прерывать поцелуй они не торопились. Наконец Кроули отстранился, чтобы посмотреть на него. — Видеть, как ты двигаешься, иметь возможность касаться тебя так, наслаждаться твоими прикосновениями… — он поймал руку Азирафеля, поднял к своим губам, и Азирафель тихо засмеялся, прижал к ним свои пальцы, прислушиваясь к тихому вздоху Кроули, который собирался навсегда сохранить в своём сердце. — У меня никогда такого не было… Не уверен, что мне хватит времени, чтобы привыкнуть. Азирафель смотрел, как Кроули переплетал с ним пальцы, как они скользили и прижимались друг к другу крепче. На этот раз Азирафель мог сжать его руку в ответ. — Теперь у нас есть время, — напомнил ему Азирафель, почувствовав, как замер Кроули, словно осознал, что теперь ему не придётся уходить. Осознание этого словно выбило его из колеи, выбросило на берег, как щепку после шторма. Азирафель притянул его ближе, обнимая и нежно гладя по волосам, до тех пор пока последний лучик солнца не скрылся за окном. Они должны начать всё как следует, решил Азирафель. В конце концов, для них это всё в новинку. — Не хочешь ли выпить со мной вина, дорогой? — тихо спросил он. Кроули издал удивлённый звук, фыркнул. — Я бы с удовольствием выпил с тобой, ангел. Азирафель заставил себя встать и достать бутылку. Он откупорил её, в то время как Кроули не сводил с него глаз, ёрзал и не мог найти себе места, как будто хотел как можно скорее снова прижаться вплотную и не отпускать. С короткими волосами он смотрелся модно, и как будто стал настоящим, реальным, а не похожим на иллюзию. Азирафель решил, что сможет к этому привыкнуть. Он сделал глубокий вздох. — Я составил для тебя новый список рекомендаций книг, пока тебя не было, просто на всякий случай. Он написал не один такой список, комкал и выбрасывал их, когда больше не мог на них смотреть. Но последний он сохранил, оставил в ящике стола. — Я думаю, они тебе понравятся. В некоторых из них даже есть автомобильные погони. Можешь почитать их, или… или я могу почитать для тебя? — Азирафель наблюдал за лицом Кроули, которого словно озарило: он понял, сколько всего они теперь смогут сделать из того, что раньше им было недоступно. — Ты мог бы потом рассказать, понравилось ли? У Кроули спёрло дыхание, он попытался ответить, понял, что не может выдавить из себя ни слова, и просто молча кивнул. Азирафель налил им два бокала вина. Они сидели и пили. Вдвоём.