Ненавидь меня

Вынырнув из стерильной новизны башни Хокаге, Сакура замерла, словно очнувшись от наваждения. Внутри — торжество перемен: свежая плитка вестибюля, кристальная белизна стен, новая мебель с оттиском печати, знаменующей приход новой власти. Но стоило переступить порог, как реальность обрушивалась всей своей тяжестью. Первым диссонансом, к которому Харуно тщетно пыталась привыкнуть, был израненный лик горы Хокаге, зияющий над деревней. То, что когда-то служило немым свидетелем величия и памяти, превратилось в изуродованный песчаник. Вместо высеченных лиц — лишь рваные кратеры, словно следы яростного гнева. Шептались, что склон увенчает новый образ, но даже новому тирану хватило расчетливости, чтобы сперва воздвигнуть иные, более приоритетные «памятники». Сакура шла по улице, и каждый шаг отдавался хрустом сандалий о потрескавшийся гравий мостовой. Увядающие растения отчаянно цеплялись за жизнь, брошенные на произвол судьбы. Клумбы, некогда пышным ковром украшавшие подножие башни Хокаге, были вырваны с корнем, будто в агонии сопротивления. Никто не спешил залечить эти раны. Возвращаясь привычным путем, после аудиенции у Хокаге и изнурительной смены в госпитале, Сакура всматривалась в пейзаж родной деревни. И даже этот до боли знакомый маршрут казался чужим. Магазины, где помнилась каждая полка, заколочены досками. Дома соседей опустели, а сами они словно растворились в воздухе вместе со своими очагами. На месте старых зданий выросли новые, бездушные коробки. Коноха восстанавливалась после разрушений, но фальшь перемен резала глаза. Новый лидер создал Коноху-гибрид, где феодальные традиции Страны Огня причудливо переплетались с осколками былой технологической эпохи. Теперь Коноха балансировала на грани двух миров. Архитектура и мода, словно со страниц истории Мадары, были модернизированы с использованием электричества и водопровода. Но роскошь эта была доступна лишь избранным. В условиях тотальной нехватки ресурсов на улицах чаще встречались тусклые масляные лампы, чем привычные Сакуре неоновые фонари. Жизнь едва стабилизировалась после захвата Страны Огня. Башня Хокаге стала одним из первых восстановленных оплотов власти. Рядом с ней возвышались резиденция Учиха, тюрьма и еще несколько загадочных построек, чье назначение было окутано тайной. Сама же больница зияла прорехами незавершенного ремонта. Одно крыло по-прежнему грудой искореженных обломков напоминало о пережитом кошмаре. И кварталы для простых горожан мало чем отличались. Лишь несколько уцелевших районов напоминали о былом. Остальные горожане ютились в импровизированных лачугах и временных убежищах, собранных из обломков родных домов. Кварталы отстраивались заново, многоквартирные дома росли, словно грибы после дождя. Но эта крыша над головой досталась дорогой ценой — месяцы, прожитые на улице, опалили сердца. Любой, кому посчастливилось принадлежать к элитным кланам шиноби, мог укрыться в стенах родовых поместий, но Сакура сомневалась, стоит ли оно того. Последний визит в поместье Хьюга к Хинате больше напоминал посещение лагеря для интернированных, нежели дружеский визит. Патрульные отряды зорко следили за каждым углом, превращая жизнь в постоянное ожидание. Свой родной квартал, где прошло детство, чудом уцелел, но прежним он уже не был. Война оставила глубокие шрамы на и без того ветхих домах. Сакура, конечно, могла починить потрескавшуюся черепицу, восстановить крышу, опаленную пожарами, едва не поглотившими ее жилище. Но ощущение дома, то неуловимое чувство уюта и безопасности, ускользало, мучило её. Дом казался пустым и осиротевшим, ведь теперь в нём обитали лишь Сакура и её отец. Когда-то, для троих, эти апартаменты казались тесными, но без матери они превратились в жуткое, безжизненное пространство. И Сакура всё чаще задавалась вопросом: сможет ли этот дом когда-нибудь снова стать тем самым, полным жизни и тепла, как в далёком детстве? Но ученица Тсунаде уже не питала глупых надежд на возвращение прошлого. Слишком много воды утекло, слишком многое изменилось. Родители работали в пекарне, когда первые бомбы обрушились на город. Здание рухнуло, погребя их под обломками. Отца придавило, его ноги оказались в смертельной ловушке, ребра сломаны. Он выжил, но раны оказались слишком серьёзными. Необратимого не случилось, но восстановление шло медленно, мучительно медленно. Кизаши едва мог передвигаться без костылей, да и то лишь в хорошую погоду. Чаще всего он был слишком слаб, чтобы подняться с кресла. Сакура делала всё, что могла, применяя свои навыки врачевания и физиотерапии, но её возможности были ограниченны. Однако душевное состояние отца беспокоило её гораздо больше, нежели физическое. Мать умерла, похороненная на кладбище, где выстроились в ряд сотни безликих надгробий с неясными надписями, указывающими лишь имя и дату смерти. Кизаши почти не выходил из своей комнаты, не говоря уже о доме. А если и выходил, то лишь для того, чтобы часами сидеть у могилы жены. Сакуре приходилось силой забирать его домой, иначе он провёл бы всю ночь, скорбя, возле её надгробия. После таких визитов он возвращался домой словно призрак, жалкая тень своего прежнего, жизнерадостного и эксцентричного «я». Сакура понимала его, но ей было легче справляться с болью утраты. Просто потому, что у неё не было выбора. Сдаться означало оставить отца без поддержки. Сакуре ещё повезло, что он остался жив. Пусть и наполовину, пусть и едва ли существующим, а не живущим, Сакура цеплялась за это. Она ещё не потеряла всех, кто ей дорог. Ночь уже вступила в свои права, луна купала город в серебристом свете. Сакуре следовало бы сидеть дома, ведь комендантский час начался два часа назад. Но сон не шёл. Духота в спальне душила её, не давала дышать. Ей нужен был свежий воздух, и прохлада ночи манила своей недоступностью. Поэтому она и оказалась на крыше своего дома, наблюдая за спящим или умирающим городом, находя утешение в освежающем ветерке, ласкающем разгорячённую кожу. В последнее время редко удавалось найти время, чтобы оценить столь простую любезность природы. Куноичи тихо вздохнула, расслабила плечи, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Ветер играл с её волосами, словно в мире не было никаких забот. Прядь, выбившаяся из неряшливого пучка, щекотала шею, покачиваясь в такт легкому дуновению. Сакура не обращала на это внимания, устремив взгляд в тихую темноту. Эта привычка выработалась у неё ещё до войны. Когда на сердце становилось тяжело, она вылезала через окно на крышу. Тогда всё было иначе. Фонари освещали город, создавая тепло, оранжевые и жёлтые огни ресторанов, окон домов и уличных фонарей имитировали уютное сияние домашнего очага. В воздухе витали разнообразные ароматы, меняющиеся в зависимости от времени года. Зима всегда несла бодрящую свежесть. Весна наполняла воздух приятным цветочным благоуханием, в честь которого она и была названа. Лето благоухало сладкими и пряными ароматами, торговцы расхаживали по городу, предлагая данго, жареное мясо и холодные закуски. Осень приносила с собой терпкий пряный аромат, смешанный с землистым запахом опавших листьев. И, конечно, все эти ароматы переплетались с манящим запахом еды, льющимся из ресторанов и домов. А ещё были звуки. Музыка, смех, вежливые беседы соседей, случайные разговоры прохожих на улице, поздние торги купцов, предлагающих остатки своего дневного товара, шумные разговоры в барах и песни молодёжи. Теперь же ничего этого не осталось. Коноха превратилась в тусклое и безлюдное место. Большинство жителей прятались в своих домах, боясь попасться на глаза патрулям, рыскающим в ночи. Атмосфера давила на неё, вызывая щемящее чувство одиночества. Одиночество было таким всепоглощающим, что хотелось убежать, найти кого-нибудь, кто разделил бы её бремя. Кого-то, кому можно было бы довериться и рассказать о своих горестях. Человека, которому Сакура могла бы открыть душу, не боясь, что её выдадут за разговоры о предательстве в обмен на несколько дополнительных пайков. И в голове тут же всплыли имена тех, кому она действительно могла бы довериться. Первой была Тсунаде, её наставница и вторая мать. Суровая и жёсткая, она превратила Сакуру в сильную и независимую женщину, какой та является сейчас. К сожалению, сейчас Сакура не чувствовала себя сильной. Она чувствовала себя бесполезной и беспомощной. При этой мысли медик невольно фыркнула, представив, какую взбучку устроила бы ей Тсунаде, узнав о её жалких самоистязаниях. Но весёлое настроение быстро улетучилось, реальность обрушилась на неё с новой силой — больше не будет никаких тренировок от Сенджу. Больше не будет уроков, вбиваемых в её голову. Не будет тёплого взгляда медовых глаз, наполненного гордостью за свою ученицу. Потому что Тсунаде ушла. Умерла. Убита Мадарой, который во что бы то ни стало хотел избавить мир от последнего представителя клана Сенджу. Сакура сделала всё возможное, чтобы оплакать своего наставника, но это было невероятно трудно. Не было ни надгробного камня, ни памятника, ничего. Часто она ловила себя на желании найти кого-то, кто поймёт и разделит её горе. Но каждый раз, когда она задумывалась о том, с кем бы ей поговорить, её снова охватывала пустота. Наруто. Лучший друг и товарищ по команде. Единственный, кто разделял её узы с погибшим наставником. Он наверняка нашёл бы слова, чтобы утешить её, поддержать не только из-за потери учителя, но и из-за всего остального. Наруто, конечно, не был поэтом, как Джирайя, но он обладал редким даром — вдохновлять людей своими словами, несмотря ни на что. Но Наруто пропал без вести. Он не был мёртв — по крайней мере, она отказывалась в это верить, но его не было рядом. С тех пор как пала Коноха, его считали пропавшим без вести. По крайней мере, так говорили слухи. Но Сакура знала правду и это давало ей слабую надежду. Она получила записку. Единственную записку, написанную два месяца назад, в которой сообщалось, что он жив, но его состояние и местонахождение держатся в секрете. Иногда она спрашивала себя, не почудилось ли ей всё это. Однажды ночью Сакура нашла клочок бумаги, зажатый между оконными рамами своей спальни. Прочитав его и осознав смысл, Сакура тут же сожгла записку. Это было необходимо для безопасности, ведь любая информация о джинчурики должна была немедленно сообщаться властям. Сокрытие информации считалось государственной изменой. Но Сакура не считала это предательством. Тем не менее её мучил вопрос: что ей делать с этим знанием? Рассказать ли кому-нибудь? Начать ли поиски? Чего хотел бы от неё Наруто? Или это был просто способ протянуть руку помощи, дать ей немного утешения, дать понять, что хотя бы один из её товарищей жив. В сложных ситуациях Сакура обычно обращалась за советом к Какаши. Но его держали в тюрьме. Прошло пять месяцев с тех пор, как она видела его в последний раз, полуживого, тащили по улице с пустой глазницей, из которой Мадара вырвал шаринган. Оставшиеся товарищи по команде, Сай и Ямато, по приказу Мадары были рассеяны, словно осенние листья ветром. Она не понимала, как тиран добился этого: то ли имел какие-то скрытые рычаги влияния, то ли друзья оказались не так уж и преданы деревне, как ей казалось. Она редко видела их и почти не разговаривала, но по обрывкам сплетен знала, что Сай вернулся к своим старым, бездушным привычкам времен Данзо. Только теперь он служил новой, безжалостной власти — Учихам. А Ямато… хоть Сакура и не была так близка с ним, как с другими, он все равно оставался знакомым лицом, напоминанием о прежней жизни. Сначала его способности использовали для восстановления деревни, но как только жилые районы стали пригодными для жизни, Ямато словно растворился в воздухе. И снова тяжесть одиночества обрушилась на нее, став еще невыносимее. Сакура чувствовала себя совершенно одинокой в этом новом, чужом мире. Ее щеки коснулась ледяная капля, и она подняла глаза к небу. Смятение охватило ее, когда она увидела безоблачное звездное полотно, раскинувшееся над головой. Тогда куноичи поняла: это не дождь, а слеза. Она позволила ей скользнуть по коже, упасть на ткань одежды. Еще одна слеза упала, на этот раз на руку. А потом плотина прорвалась, и Харуно, склонив голову, тихо, надрывно заплакала, опустившись на колени. Ночь была непроглядной, но это не беспокоило его. Даже без Шарингана Саске мог различить ее очертания в темноте. Он видел, как упала первая слеза, и ему показалось, что Сакура сама не осознавала, что плачет. Было время, когда подобные проявления раздражали его, но сейчас… сейчас это вызывало тревогу. Учиха не понимал, почему, но многое беспокоило его с тех пор, как они захватили Коноху. Месть и разрушение должны были принести облегчение, утолить вражду. Но месть оказалась лицемерной ложью. Он должен был понять это еще тогда, после убийства брата. Отсутствие удовлетворения должно было стать предвестником этого чувства опустошенности. Коноха была виновата во всем, и именно поэтому он стремился уничтожить ее. И он уничтожил свою родную деревню. Так почему же Саске не чувствует себя лучше? Ведь Коноха убила его семью, разве нет? Даже сейчас он должен испытывать хоть каплю удовлетворения. Но, возможно, не все в Конохе были виноваты… Он снова сосредоточился на Сакуре. Она больше не рыдала, не кричала, как раненый зверь. Ее скорбь была беззвучной, она освобождалась от горя, которое слишком долго держала в себе. Либо Харуно научилась лучше контролировать свои эмоции, либо просто давно не плакала так горько и безудержно. Его собственные намерения находиться здесь были не совсем ясны даже ему самому, но, учитывая ее подавленное состояние, Учиха решил задержаться. Сакура нарушила комендантский час, и кто-то другой на его месте не проявил бы такого понимания. Он знал, что она в таком состоянии не способна мыслить рационально и, скорее всего, навлечет на себя беду. Вот почему Саске остался. Вот почему он решил подойти. — Уходи, Саске, — произнесла Сакура, даже не подняв головы, когда почувствовала его чакру. Учиха даже не пытался скрыться. — Комендантский час начался час назад, — монотонно констатировал он. — Тебе не следует здесь находиться. — Тогда арестуй меня, — ответила она, безразлично, всерьез ли он воспримет ее слова. Она слышала, как его сандалии легко ступают по черепице крыши. И вдруг ее окутало такое тепло, что она наконец подняла взгляд. Саске сидел рядом с ней. На плечах Сакуры покоился черный плащ, от которого исходил стойкий запах Саске. Запах человека, которого она отчаянно хотела бы вычеркнуть из своей жизни. В ней боролось искушение сбросить плащ, просто чтобы разозлить Хокаге. Но тепло, которое он дарил, заставило ее плотнее запахнуться в ткань. Она и не подозревала, как сильно замерзла с тех пор, как покинула дом. Она слегка пошевелилась, подошвы туфель издали тихий скрежет, прежде чем она снова замерла. — Я ненавижу тебя, — произнесла Сакура, нарушив затянувшееся молчание. На мгновение ей показалось, что Учиха не расслышал ее, и она уже задумалась, стоит ли повторить свои слова. Но затем… — Хорошо, — ответил Учиха после долгой паузы. Сакура повернула голову, чтобы взглянуть на него, ее брови сошлись в недоумении, она пыталась понять его. Описать поведение Саске за последние месяцы можно было одним словом: непоследовательность. Были времена, когда его считали безжалостным и мстительным монстром. Но случались и моменты просветления, как сейчас, когда он казался мальчиком, с которым она выросла. Саске — тем, кто когда-то защищал ее, тем, кому она дарила каждую частицу своей заботы и любви. Глубоко вдохнув, она провела пальцами по шероховатой черепице крыши. Присутствие Саске не могло остаться незамеченным, в обычной ситуации ее бы отравило нахождение рядом с ним. Но сейчас его присутствие приятно заполняло пустоту одиночества. Иллюзия продержалась ровно до того момента, пока она не почувствовала прикосновение его теплой кожи к своей. Она опустила взгляд на свою левую руку и увидела, что рука Саске лежит рядом с ее, их кончики пальцев едва соприкасаются. Ее взгляд скользнул вверх по его предплечью, шее и остановился на волевом подбородке. Она встретилась с пронзительным взглядом наследника клана Учиха. Сакура не могла разгадать намерения, скрытые в омутах его ониксовых глаз. Она попыталась высвободить свою руку, но он молниеносно перехватил ее, крепко сжав пальцы, не давая ей вырваться. — Что ты делаешь? — поспешно спросила она, ее сердце пропустило удар от внезапного выброса адреналина. Она смущенно смотрела на него, а Саске разочарованно вздохнул, опустил голову и провел пальцами по своим волосам, не отпуская ее руки. — Не знаю, — признался он. — Тогда отпусти, — приказала ученица Хокаге, но сама не предприняла ни малейшей попытки разорвать контакт. Учиха не отпустил ее, а наоборот, сжал ее руку еще крепче. И снова воцарилась тишина, и бывшие товарищи по команде сидели, взявшись за руки, словно пытаясь утешить друг друга от личных бед и забот, погружаясь в размышления о жизни. Они пытались разобраться в своих чувствах, как понятных, так и совершенно запутанных. Саске обретал ясность мыслей, вот так вот, сидя в ночной тишине, ощущая прикосновение гладкой руки и успокаивающий аромат, который доносился до него с каждым дуновением ветра. Возможно, это была и не ясность, но круговорот и путаница чувств внутри, казалось, успокаивались. Это приносило ему подобие покоя. Присутствие Сакуры всегда оказывало на него положительное влияние. Так было всегда, даже когда они были еще генинами. Но разлука заставила его забыть об этом на время войны. Снова оказавшись рядом с ней, он вспомнил об успокаивающей силе, которую Харуно на него оказывала. Иногда он спрашивал себя, вспомнил бы он об этом раньше, искал бы ее общества до того, как все началось, до войны и разрушения деревни, которая когда-то была его домом. Что бы случилось, если бы Сакура была рядом, когда он столкнулся с братом? Остановила бы она его прежде, чем он добил Итачи? Как тогда, в лесу смерти, во время экзаменов на чунина, когда Харуно помогла ему восстановить контроль над только что полученной меткой проклятия. Если бы она не помешала ему убить своего брата, как бы ее присутствие повлияло на него? Или он сделал бы то, что однажды заставил Сакуру увидеть в иллюзии? Неужели он вонзил бы свое чидори ей в грудь и оборвал бы ее жизнь за то, что она облажалась в тот единственный момент, когда ее успокаивающее присутствие могло бы спасти его от чувства вины и горя? Он не хотел признавать, но, вероятно, было к лучшему, что Сакуры там не было. Потому что в противном случае она могла бы погибнуть. И, несмотря на отрицание и все попытки притвориться равнодушным, он по-прежнему нуждался в ней. Именно поэтому он сделал ей предложение еще тогда, в самом начале. Он знал, что хочет и будет нуждаться в ней. Когда она смотрела на него с такой болью, смущением, предательством и мольбой в глазах, он не мог оторвать от нее взгляда, пока ее вместе с остальными военнопленными вели перед освобождением. Какой-то шум заставил их оторваться от своих размышлений. Комфорт, который молодые люди нашли друг в друге, казалось, разбился вдребезги, и Сакура поспешно отстранилась. На этот раз Саске отпустил ее. — Тебе нужно вернуться домой, — сказал он. То ли она слишком устала, чтобы спорить, то ли наконец решила подчиниться его приказу, но он почувствовал облегчение, когда она молча встала и направилась к краю крыши. Саске был просто рад, что она уходит, спорить с ней было слишком утомительно. Сакура выполнила его просьбу, потому что решила, что это самый быстрый способ избавиться от его нежеланного общества. Она ненавидела себя за ту минуту слабости, когда нашла утешение в присутствии Хокаге, но теперь пустота ощущалась еще глубже, осознавая, что она в таком отчаянии, что нашла прикосновение бывшего возлюбленного утешительным. Когда ученица Хокаге спрыгнула на балкон и пролезла в окно, к ее удивлению и ужасу, Учиха последовал за ней. Она даже почувствовала легкое прикосновение его пальцев к своей пояснице, когда балансировала на оконной раме, прежде чем ее ноги коснулись неприветливого холодного пола спальни. Оставив окно открытым, она хотела избавиться от духоты в комнате. Но сейчас ее пробирал озноб, и она не могла понять, что тому виной: комната или его присутствие. Саске опустился на пол и тут же окинул взглядом комнату, отмечая каждую знакомую и изменившуюся деталь. Он был еще генином, когда в последний раз заходил в покои Харуно. Как и в деревне, здесь можно было увидеть как знакомые, так и незнакомые вещи. — Теперь можешь уходить, — произнесла она ровным голосом, заставив его посмотреть на нее. Он заметил твердость в ее взгляде. — Я вернулась домой и обещаю вести себя хорошо и оставаться здесь. Твой сторожевой пес может это проверить. Харуно знала, что Джуго был где-то неподалеку, укрывшись в тени, словно верный страж. Саске поручил ему эту миссию по двум причинам, которые он не желал озвучивать. Во-первых, он не хотел копаться в ее, по-видимому, личных мотивах. Во-вторых, он мог быть уверен, что Джуго убережет их обоих от безрассудных решений, к которым они оба были склонны. Он наблюдал, как Сакура неуклюже развернулась и принялась копаться в комоде. Напряжение сковало мышцы ее спины. Легкость, что окутывала ее на крыше, улетучилась, растворилась во мраке комнаты. Из коридора донесся надсадный кашель, заставивший Сакуру замереть, вслушиваясь, пока приступы не стихнут. Этот звук был мучителен, и Саске был поражен, услышав его в этом доме. Звук болезни, эхом отдающийся в стенах. В начале года эпидемия захлестнула Коноху, поражая беззащитных жителей, тех, кому не хватало ни средств, ни должного ухода. Лекарств и врачей катастрофически не хватало. Болезнь отступила, но здесь и там еще тлели очаги страдания. Саске не мог поверить, что кто-то в доме куноичи мог оказаться жертвой этой хвори. Судя по глубокому, утробному тону кашля, это мог быть только ее отец. Саске вдруг вспомнил, что мать Сакуры умерла, и осознание ударило его, как молния. Если только… если только Сакура не приютила у себя других больных селян. Эта мысль не давала ему покоя. Тревога за Сакуру пересилила все остальные чувства. — Твой отец болен? — Хокаге ткнул пальцем в пространство, словно вытягивая из воздуха подтверждение своим словам, убеждая себя, что это действительно Кизаши, а не кто-то другой. Родители Сакуры были гражданскими, оставившими службу шиноби. Мебуки погибла во время войны, ее было уже не спасти. Как и ее отца, хотя Саске знал, что тот тяжело ранен. Подробности ускользали от него, но он подозревал, что раны серьезны. По правде говоря, казалось чудом, что Кизаши вообще выжил. В отличие от Сакуры, ее отцу не уделяли должного внимания. Он был лишь ветераном в отставке, простым владельцем пекарни. Его навыки не представляли особой ценности, чтобы выделить его в качестве приоритета при распределении ресурсов. Кизаши не получил никакой помощи, потому что не принадлежал к знатному клану Конохи. Его страдания никого не трогали. Саске лично позаботился о том, чтобы Сакура получила приоритетный статус как целитель и обученный шиноби. Он тайно помогал Харуно, но не мог позволить себе открыто поддерживать ее семью. И это, вероятнее всего, объясняло ее отказ тратить все свои пайки на себя. Сакура, без сомнения, отдавала большую часть отцу, довольствуясь малым. Однако… если бы Харуно приняла его предложение, Учиха уже давно мог бы все изменить. Ее отец получил бы надлежащий уход и лекарства, а мать — достойные похороны. — Тебе следовало согласиться, — сказал он, повторяя свое предложение уже во второй раз за день. — Ты могла бы получить нормальное лекарство и похоронить свою мать по-человечески. — Уходи, — резко бросила она, не поворачиваясь к нему. Саске видел, как ее пальцы, лишенные чакры, побелели от напряжения, вцепившись в край комода. Она смотрела на голую крышку, как будто там крылся ответ на все ее вопросы. В тусклом лунном свете поблескивали металлические кольца на ее запястьях — блокираторы чакры. Все предыдущие шиноби деревни носили такие же. Наручники лишали возможности использовать чакру для сложных техник. Ее сила была сведена к силе обычного генина. Только в больнице, во время ее смены, Сакуре разрешали снимать их, чтобы она могла выполнять свою работу. И как только ее смена заканчивалась, их снова надевали. Саске был уверен, что ящик разлетелся бы в щепки, если бы не сдерживающая сила наручников. Учиха оказался у нее за спиной. Потянувшись к ней, он высвободил ее руку, заставив повернуться. Ее лицо было напряженным, взгляд, обращенный к Хокаге, пылал неприкрытой враждебностью. Но, несмотря на отвращение, живость ее взгляда невольно притягивала. Как зачарованный ребенок, стоящий перед горячей плитой, он почувствовал непреодолимое желание протянуть руку и коснуться ее, несмотря на предостережение в ее взоре. И, как ребенок, Саске повиновался любопытству, желая узнать, что произойдет, если он осмелится. Пальцы Наследника легко скользнули по ее коже, едва касаясь ее щеки, прежде чем Саске, осмелев, обхватил ладонью ее лицо. Осторожно подняв взгляд, он провел большим пальцем по ее щеке. Темные глаза Учихи впились в зеленые глаза Сакуры, и в них зарождалась напряженность. Казалось, что он активировал шаринган, но радужки глаз оставались черными, как сама ночь. — Соглашайся, — неожиданно для себя выпалил он. — Я предлагаю тебе то же самое, что и в прошлый раз. Я уже сделал для тебя все, что мог, но я мог бы сделать гораздо больше. Он уже видел в ее глазах отторжение, которое заставляло его продолжать, подгоняло к краю. — Ты сможешь обеспечить своему отцу должный уход, в котором он так нуждается. Он мог бы полностью исцелиться. Вы не будете голодать и сможете жить в месте получше, чем эта дыра. Пощечина обожгла его щеку. Учиха отвернулся, вытянув шею, наклонив голову, чтобы посмотреть на ее угловатое лицо. — Это мой дом. Не смей! — Я не… — начал он, поворачиваясь. Их лица оказались слишком близко друг к другу, заставляя Сакуру отступить назад, пока она не ударилась о комод. На мгновение повисла тишина, прежде чем она прервала ее одним-единственным словом. — Нет, — твердо ответила Харуно. Его рука скользнула со щеки на шею, зацепившись чуть выше ключицы, словно не желая отпускать. — Я больше никогда не предложу этого, Сакура, — предостерег он, и в голосе звенели горечь и злоба, отражение ее отторжения. — Хорошо. Хокаге отдернул руку, с усилием сжав ее в кулак, костяшки побелели. Долгая, напряженная тишина повисла между ними, прежде чем Саске выругался сквозь зубы и отвернулся. Он подошел к окну и, присев на подоконник, устремил взгляд в серые небеса. Замер на мгновение, словно собираясь с духом, и обронил, не поворачиваясь: — Тебе не удастся ненавидеть меня вечно, Сакура. Это прозвучало не вопросом, а скорее констатацией факта, но в последний момент Учиха все же бросил взгляд на медика. Она долго смотрела ему вслед. — Возможно, — тихо согласилась женщина. — Но я буду пытаться, пока не умру. Будь то завтра или через шестьдесят лет. Вечность — это долгий срок… но я могу довольствоваться и своей жизнью. Он вцепился в оконную раму так сильно, что дерево едва не застонало под его пальцами. — Прекрасно, — выдавил он, не в силах уйти без последнего слова. Ее отказ обжег его, рана оказалась глубже, чем он ожидал, даже зная, каким будет ее ответ. Но Учиха все же надеялся, до последнего лелеял эту слабую искру. — Тогда забудь о моей помощи, — отрезал он. — Не приходи ко мне с просьбами, когда тебе понадобится поддержка. — Я никогда и не просила… — она осеклась, увидев, как Саске растворился в воздухе, превратившись в размытое пятно. Легкий ветерок, проникавший в комнату сквозь щель в окне, колыхал занавески, внося иллюзию движения в застывшую атмосферу. С уходом Саске пришло облегчение, медику всегда было не по себе от его властного, подавляющего присутствия. Но вместе с тем в душе зародилась тревога. Сакура всегда испытывала неприятное чувство, когда Саске проявлял хоть малейшую благосклонность. Она опасалась этой помощи, боялась, что, приняв ее, навечно погрязнет в долгах. Оставив дверцу комода приоткрытой, Харуно подошла к кровати, утопавшей в лунном свете, льющемся из окна. Скользнув под тонкое одеяло, она повернулась на бок и устремила взгляд в ночное небо. Серебряная полоска луны висела низко над горизонтом, навевая зловещее предчувствие, которое для Сакуры стало мрачным предупреждением. Жизнь и без того была трудной, но куноичи не могла отделаться от мысли, что с этого момента все станет только хуже. Саске шел по дорожкам недавно восстановленного комплекса к своему дому. В этом районе города царила тишина, нарушаемая лишь хрустом гравия под ногами. Он толкнул дверь с такой силой, что та едва не слетела с петель. Не потрудившись закрыть ее, оставив зияющий проем, брюнет прошел на кухню. Резким движением открыв шкафчик, он достал стакан, подошел к раковине и наполнил его водой. Сделав глоток, Учиха уставился на свое отражение в темном стекле окна над раковиной. Саске еще раз взглянул на свое искаженное лицо, прежде чем с яростью швырнуть стакан в стену. Громкий звон разбивающегося стекла разнесся по кухне, осколки разлетелись во все стороны, но он проигнорировал их, схватившись за край стола, опустив голову. Он смотрел, как струйка воды омывает остроконечные обломки в раковине. Прислонившись к холодному металлу, он глубоко вдохнул и выдохнул, ощущая, как тишина заполняет пустой дом. В такие моменты он ненавидел это место. Саске провел большую часть своей жизни, мечтая об одиночестве, одержимый своей местью, но теперь… теперь все, о чем он мог думать, это о давящей, всепоглощающей пустоте. Отказ Сакуры ударил по нему во второй раз так же сильно, как и в первый. Учиха ненавидел все. Он ненавидел себя за то, что осмелился предложить это, и не один раз, а дважды, словно отчаявшийся слабак. И Учиха ненавидел Сакуру… ненавидел за то, что она ненавидит его. Она изменилась, стала совершенно другим человеком. Это была единственная константа в его жизни, на которую он всегда рассчитывал. Он самонадеянно полагал, что ее согласие — лишь вопрос времени. Месяц спустя после падения Конохи. В комнате царил полумрак, редкие лучи тусклого света пробивались сквозь щели в потолке. Молодые люди сидели на жестких, неудобных стульях, разделенные металлическим столом. Саске боялся этого разговора, но в то же время предвкушал его. С тех пор как он увидел Сакуру на другом конце поля боя, когда ее и товарищей загнали во временный тюремный лагерь, она не выходила у него из головы. Сегодня решалась судьба заключенных: кого переведут в достроенное здание тюрьмы, а кого выпустят и реабилитируют в деревне, теперь уже как граждан и подданных нового режима страны Огня. И это решение оставалось за Саске, поскольку Мадара оставил его во главе Скрытого Листа, а сам взял под контроль столицу государства. Учиха уже провел несколько слушаний и допросов, предыдущие ответы Сакуры были резкими и полны горечи. Теперь же Саске был близок к тому, чтобы начать новую жизнь в новом месте. Он знал, что ее прежний дом все еще стоит, но здание находилось в плачевном состоянии. Дом чудом уцелел во время нападения. И когда Учиха представлял, что сокомандница вернется в это место, его охватывало отвращение при мысли, что Сакура будет жить в обугленном, полуразрушенном здании. Жилья всем не хватало, несмотря на то, что строительство новых домов было одним из главных приоритетов. Прогресс шел медленно, поскольку большинство сильных и здоровых людей оказались за решеткой. Но теперь все должно измениться. — Ты могла бы жить со мной в квартале Учиха. Сакура усмехнулась, сидя за столом для допросов, но ее тело слегка расслабилось. — Как будто Мадара Учиха когда-нибудь позволит простой смертной, не принадлежащей к элитным кланам, быть любезно приглашенной в престижный комплекс. Я знаю о его элитарных замашках. Он, возможно, и делал исключения для тех, кто верно служил ему, но я уверена, что не попаду под эту категорию. Саске нахмурился, понимая, что Сакура не совсем поняла его слова. — Верно, он бы этого не сделал, — признался Саске. — Но ты больше не была бы бесклановым шиноби, если бы переехала туда жить. Улыбка пленницы дрогнула, в глазах плескалось недоумение. Изумрудные глаза изучали Саске, куноичи пыталась найти скрытый смысл в его словах. Учиха молчал, глядя на девушку через металлический стол, терпеливо сложив руки на поверхности. В тот момент, когда до нее дошло, что же на самом деле предлагает Саске, он заметил, как улыбка мгновенно исчезла, а тело напряглось. — Как матриарх клана Учиха, ты должна будешь выполнять определенные обязательства, твоя лояльность и преданность клану должны полностью совпадать с мнением главы клана. От тебя также ожидается оказание полной поддержки дайме, — ровным голосом произнес Хокаге. — Однако взамен тебе будет предоставлен немедленный и полный приоритетный статус, возврат всех прав и свобод. — Ты не всерьез, — перебила Харуно Учиху, в ее голосе отчетливо прозвучало отвращение. Она смотрела на него с недоверием. Когда Саске не стал возражать, ее глаза расширились от ужаса. — Ты это серьезно! Он просто молча смотрел на нее, сохраняя терпеливое выражение лица. Через мгновение, когда Сакура действительно осознала, что предложение реально, она резко встала. Металлический стул с ужасным скрежетом пополз по цементному полу, но этот звук не привлек ничьего внимания. Саске слегка наклонил голову, чтобы встретиться с ней взглядом, когда Сакура посмотрела на него сверху вниз. — Ты действительно сошел с ума! — воскликнула куноичи. — Какого черта ты думаешь, что я когда-нибудь соглашусь на это, после всего, что ты натворил! — Мои действия никогда не заботили тебя раньше, — высокомерно оскалился брюнет. — Не так давно ты клялась в вечной любви. — Пошел ты, — процедила она самым холодным тоном, который он когда-либо слышал в ее голосе. — К черту тебя и твое предложение. Я скорее сгнию в тюрьме до конца своих дней, чем выйду за тебя замуж.

***

Ее слова клубились в его голове, словно ядовитый туман, пока Учиха сверлил взглядом белизну раковины. Подняв глаза, он снова столкнулся со своим отражением — искаженным гримасой злобы и клокочущего гнева. Отлично, — пронеслось в его мыслях, обжигая холодом. Сакура высказалась более чем ясно, и он с удовольствием сдержит свое последнее слово. Это станет последней каплей, последним аккордом фарса, поклялся он себе безмолвно. С этого дня в сердце брюнета не останется и искры милосердия к ней. Харуно придется ползти к его ногам на коленях, униженно молить о прощении, прежде чем он удостоит ее своим взглядом, не говоря уже о каком-либо одолжении.