Ненавидь меня

— Уважаемые последователи и жители новой Конохи, год минувший выдался суровым… Он жаждал этого, твердил себе Саске. Желал, значит, будет играть роль до конца. Но слова легковесны, когда дело доходит до исполнения. Наруто, должно быть, тронулся умом, раз бредил постом Хокаге, Саске не раз слышал его громогласные заявления. И вот, не прошло и десятилетия, как именно Саске, а не Наруто, воплотил эту мечту в реальность. Теперь же Наруто скитался где-то вдали, вероятно, корпя над тем, как бы «спасти» Саске, даже после всего содеянного наследником клана. Учиха знал, что должен испытывать хоть малую толику удовлетворения, ведь что может быть слаще, чем исполнение давней мечты твоего соперника? Но мечта одного обернулась кошмаром для другого. Ему хотелось разразиться хохотом, наблюдая эту горькую иронию судьбы. — …ваша стойкость, ваша преданность, ваша жертвенность — вот что принесло нам процветание… Саске никогда не питал любви к толпам. Не любил Учиха и пафосных речей. Ему претили чужие монологи, витиеватые и напыщенные. Тем более Саске ненавидел сам произносить подобную чушь. Он был немногословен, а теперь стоял на возвышении, перед морем лиц, и зачитывал речь, в которой не было ни капли его собственных мыслей. Чьи-то властные слова, словно бархатные удавки, сплетались в предложения, а люди внимали им с трепетом и восторгом. — …и хотя господин Мадара Учиха не присутствует сегодня с нами, он безмерно доволен вами и просит вас оставаться верными ему, дабы вместе мы могли достичь новых высот… От этого зрелища становилось тошнотворно. Когда-то Саске мнил, что обретет наслаждение, видя, как жители склоняются перед его властью, исполняя каждое его слово. Наблюдать, как некогда гордые тигры Деревни Скрытого Листа превращаются в послушное стадо овец. Но оказалось, Саске не был таким уж безумным, как о нем думали многие. И осознание этого, в этом безумном порядке вещей, делало его существование еще горше. Ему казалось, что те крохи здравомыслия, которые он собрал после войны, вновь рассыпаются в прах. Потому что сердце терзали не просто сомнения, а крамольные, предательские мысли. — …именно поэтому сегодня мы устроили этот праздник. В честь даймё, в честь Конохи, и конечно же… — Саске на мгновение ощутил, как едкая желчь подступает к горлу, — в честь вас! Толпа взорвалась ликующими криками. А может, и к лучшему, что шиноби потерпели поражение, размышлял Хокаге про себя. Слишком легко Коноха склонила головы, слишком быстро подчинилась воле Мадары. Он ждал большего сопротивления. Конечно, находились единицы, доставлявшие немало хлопот, но большинство сдавалось без боя. Это заставляло Саске задуматься, не был ли престиж шиноби Листа, которым он обладал еще во времена генина, сильно преувеличен. Возможно, Мадара был прав… деревня нуждалась в Учиха, чтобы познать истинную мощь. Когда Саске закончил свою речь, раздался оглушительный взрыв аплодисментов, толпа демонстрировала свою поддержку и согласие. Некоторые зрители оставались безучастными, но в целом его выступление было тепло принято народом. В глубине толпы, прислонившись к стене одного из зданий, стояла Сакура и наблюдала за происходящим. Уголки ее губ были опущены. Ей было неприятно признавать, но Коноха в последнее время действительно процветала при новом режиме. И видеть счастливых граждан и преданных солдат почему-то стало для Сакуры разочарованием. Потому что правда заключалась в том, что этот успех был построен на угнетении, манипулировании и тоннах лжи. Легко рассуждать о том, как город и страна процветают при новом правителе, когда всего год назад деревня лежала в руинах. Те самые люди, что когда-то уничтожили Коноху, теперь величали себя ее спасителями. — Какой же он напыщенный осел! Сакура не могла не согласиться с Кибой, который прислонился к стене рядом с ней. Однако куноичи молчала, понимая, что лучше ей не высказываться слишком громко. Но медик не могла заставить себя отчитать друга за его слова. В этом тихом вызове, направленном против лжи, было что-то утешительное. Это также подтверждало, что Сакура не единственная, кто испытывает недовольство происходящим. Хотя Харуно знала, что многие другие разделяют ее мнение, все реже и реже она слышала чьи-либо речи об этом недовольстве, что заставляло куноичи начать нервничать. Молчание — первый шаг к подчинению. Как только голоса оппозиции стихают, Учиха начинает проводить свою политику все более репрессивными способами. Мадара просто умело маскировал все негативное под позитивом. — Киба, — предостерег Шикамару. — Тише ты. — Неужели ты согласен с этим напыщенным предателем, Шикамару? — огрызнулся Киба. Шикамару надолго замолчал, задумчиво поднося сигарету к губам. — Неважно, что я думаю, — наконец ответил он, выпуская дым. — Это неприятно, но таков мир. Нужно приспосабливаться, если не хочешь быть наказанным. — Я не боюсь того, что они мне сделают, — храбро ответил Инузука. — Я со всем справлюсь. Шикамару сделал последнюю затяжку и бросил сигарету на землю. Раздавив ее каблуком, он выпустил еще одно облако дыма и повернулся к Кибе. Его обычно ленивое выражение лица со времен войны стало жестче, сейчас он сурово смотрел на Инузуку. — А твоя семья? Они смогут с этим справиться? Или, еще лучше, ты сможешь пережить то, что они будут наказаны за твою глупость? Потому что, если ты не будешь осторожен, пострадать могут родные тебе люди. Киба отмахнулся от слов Шикамару, но спорить больше не стал. Вместо этого он повернулся к Шино и Чоджи, чтобы обсудить планы на вечер. Как сказал Саске, сегодня праздник. Комендантский час отменен… После года скудных пайков продовольствия и снабжения фермеры Конохи только что собрали богатый урожай зерновых. Шиноби из других деревень взяли на себя первоначальные роли ниндзя Листа. Некоторые из тех, кто обладал особыми навыками и способностями, продолжали выполнять свои прежние обязанности, но только под строгим надзором. Совсем недавно к шиноби Листа стали относиться как к шиноби, а не как к слугам, и то лишь после того, как они кровью и потом доказали свою преданность новым хозяевам. В ознаменование обратного хода судьбы, когда несчастья, связанные с поражением, голодом и болезнями, отступили, им был дарован свободный день и ночь. Но, несмотря на громогласные заявления о снятии оков, Сакура нутром чувствовала — свобода эта с червоточиной. Даже получив долгожданную волю, она знала: стоит шагнуть не туда, и неминуемо последует жестокая расплата. Они все еще томились на привязи, именуемой свободой, — веревке, лишь слегка удлинившейся. Путь стал шире, но за границей дозволенного ждала невидимая стена, болезненно возвращающая к исходной точке. Это был всего лишь еще один искусно выложенный кирпич в том самом фасаде, который старательно возводился для умиротворения жителей Конохи. Сакура молча наблюдала за тем, как группа друзей, словно завороженные, тянутся друг к другу. Скепсис в отношении новообретенных свобод терзал душу, но было почти невозможно удержаться от робкой надежды, глядя на них. Слушая тихие шутки, наблюдая, как на лицах проступают едва уловимые черты прежних «я», Сакура не могла сдержать легкой, почти забытой улыбки. Как же приятно было видеть, как знакомые, но чужие личности, словно из-под спуда, вновь начинают проступать в их движениях, в их словах. Все они изменились, каждый — по-своему. Удивительно, как они вообще находят в себе силы находиться рядом, пусть даже на короткое время. Слишком много напряжения, гнетущей тишины, незаживающих ран и скрытой вражды. Издалека Коноха казалась незыблемой, но стоило приглядеться, и взору открывалась картина потрескавшейся земли, изъеденной шрамами, ждущей последнего, сокрушительного удара. И Сакура не могла понять, чего она ждет больше — страшится или жаждет того дня, когда все рухнет в тартарары. Самыми неискаженными в этой толпе оказались члены команды № 8. Они сумели сохранить искру товарищества. Хината, возможно, стала еще тише, но это было скорее продиктовано общей мрачной атмосферой, чем природной застенчивостью. В ее голосе звенела сталь, выкованная войной. После потери Неджи и исчезновения Наруто Сакура искренне беспокоилась о Хинате. Но молодая женщина удивила ее. Заикание проскальзывало лишь изредка, и наследница клана больше не позволяла никому бросать тень ни на себя, ни на своих друзей. Киба тоже изменился не сильно — разве что стал чуть более вспыльчивым, закалившись в боях. Но в глубине души он оставался тем самым милым ниндзя-собачником, превратившимся из щенка в волка. Однако время от времени Сакура ловила на его лице тень, говорившую о внутреннем напряжении — скорее всего, связанном с делами клана, что еще больше запутывало картину. Шино стал чуть менее безымянным, научившись заявлять о себе. В остальном же Сакура не видела в нем особых перемен — его образ и раньше тонул в тумане памяти. Харуно помнила, что он был, но не более того. Впрочем, команда № 8, казалось, оставалась единственной, сохранившей способность к нормальному взаимодействию как внутри группы, так и с остальными. Потеря Асумы стала лишь началом распада его учеников. Ино почти ни с кем не разговаривала, избегая большинства членов Конохи 11, особенно товарищей по команде. Она работала на допросах, как и ее отец до гибели на войне. Но новая политика выжимала из людей гораздо больше, чем они могли вынести. И по тому, как Ино замыкалась в себе, было ясно, что она не из тех, кто способен справиться с этим грузом. Сакура не знала наверняка, что именно произошло, но это определенно вбило клин между членами команды № 10. В основном конфликты разгорались между Ино и Шикамару, а Чоджи, никогда не становившийся ни на чью сторону и не желавший причинять боль друзьям, тяжело переживал их разлад. Команда Гая практически распалась. Тентен так и не оправилась от потери Неджи. Однако, благодаря его жертве, Хиаши Хьюга принял Тентен и ее сына в свой дом — правда, лишь после рождения ребенка и подтверждения наличия в нем крови Хьюга. Ребенок, скорее всего, будет заклеймен печатью проклятой птицы, но ему это сулило лучшую жизнь в клане, чем ту, что могла бы дать Тентен, учитывая обстоятельства. Ли все еще проповедовал о силе юности, но его речи звучали как заезженная пластинка, лишенная прежней искренности. Что же касается команды № 7… Что тут скажешь? Она была сломлена и рассеяна задолго до начала войны. Сакура и Наруто просто ослеплены юношеской верой в то, что все можно исправить. Временами ей казалось, что Какаши поддерживает их стремления, но в глубине души она подозревала, что он просто потакает им, не в силах разрушить их мечты. Сакура теперь жалела, что он этого не сделал. Но, опять же, ее и Наруто тогдашние юные «я» были слишком большими мечтателями. Но команды больше не имели значения. Больше не действовал принцип «убей или будешь убит», его заменил другой: «Делай, как тебе говорят, иначе пострадают твои близкие». Чем меньше у человека связей, тем меньше людей рискуют. Никто никого не винил за сделанный выбор. Всех шиноби поставили перед необходимостью принимать одни и те же решения. Сакура работала в больнице, выхаживая своих бывших врагов. Ино трудилась на допросах, пытая и вторгаясь в сознание бывших друзей и товарищей. Шикамару разрабатывал стратегии против некогда союзных стран. Хината шпионила за своими друзьями. Каждому нашлось свое занятие, если они хотели спасти тех немногих, кто им еще остался дорог. Когда толпа начала редеть и рассеиваться, взгляд Сакуры случайно зацепился за «любимого» Хокаге. Саске оживленно беседовал с несколькими высокопоставленными чиновниками, ни один из которых не был родом из Конохи. Голоса друзей превратились в неразличимый гул, когда все внимание медика сосредоточилось на бывшем возлюбленном. По сравнению с другими Саске выглядел юным. Но в сравнении с членами совета, дававшими советы предыдущим Хокаге, все эти лорды казались детьми. Они смеялись, улыбались, хлопали друг друга по спине. Сакура видела, как каждый из них жаждет одобрения Саске, но куноичи не была уверена, что это — проявление уважения. Она улавливала жадность в их глазах, хищное желание власти и престижа. Они облепили Саске, словно стая голодных волков, чуя, что Учиха — их пропуск в мир богатства и славы. То ли от скуки, то ли от осознания корыстных намерений окружавших его людей, внимание Саске начало рассеиваться. Сакура заметила, как его темные глаза скользнули по опустевшему двору и остановились на ней и ее друзьях. Несколько долгих мгновений он просто изучал их, склонив голову набок, словно ястреб, высматривающий добычу. Пока Учиха наблюдал за ними, Сакура не отрывала от него взгляда. На лице Хокаге промелькнула тень тоски, черты смягчились. Но это длилось лишь мгновение — вскоре Сакура уловила, как в черных глазах бывшего друга проступает одиночество. Это было почти незаметно, но медик узнала это чувство — слишком знакомое, слишком понятное. Она не знала Саске до истребления его клана, поэтому ей всегда являлся именно этот Саске. Страдающий, одинокий Саске. На миг в ней пробудилось желание протянуть руку, как она пыталась это сделать, когда они были генинами. Ей захотелось подойти к нему, взять его за руку и пригласить присоединиться к остальным. Но она так никогда и не сделала этого в юности — Саске не позволял ей подобных вольностей. Став товарищами по команде, он терпел ее попытки, но Сакура так и не смогла понять, действительно ли он их принимал. По крайней мере, не до конца, и тем более — никогда в переломные моменты. Его взгляд, казалось, слегка сфокусировался, когда уперся в куноичи. И долгое время Саске удерживал ее внимание, а Сакура не знала, как реагировать на выражение его лица. Но затем губы Хокаге скривились в легкой усмешке, он кивнул ей, словно зная, о чем сейчас думает ученица Цунаде. И в этот момент Харуно пожалела, что вообще посмотрела в его сторону. Она почти привыкла игнорировать Саске в последние месяцы — зачем было нарушать эту хрупкую иллюзию? Сакура оторвалась от Учихи и повернулась к друзьям. — Ну чего мы ждем? Предлагаю начать празднование с выпивки, — предложила она, повинуясь внезапному, почти нестерпимому желанию забыться в винных пара́х. Киба расплылся в широкой улыбке. — Харуно, это, пожалуй, самая вдохновляющая вещь, что я слышал от тебя за сегодня.