Пять волчьих сказок

      – Никогда больше меня не… – хрипит Волков, и конец предложения тонет в хлесткой волне удовольствия. Всё отходит на второй план, становится неважным, когда Сергей касается его та-ак!..       Призраки обступают постель – более реальные, чем когда-либо, в этом старом венецианском замке. Птица смотрит из зеркала и на потолочных фресках проступают сцены ада, но к чёрту это всё, когда у них есть еще несколько минут, и никто не ворвется сюда с оружием – о, Волков об этом позаботился! Он убил бы даже дьявола, вздумай тот приблизиться к кровати, – вцепился бы зубами в глотку. Но он знает также, что дьявол не снаружи, а внутри, и то сумасшедшее, отчаянное, что они сейчас вытворяют на сбившихся простынях – борьба с дьяволом, если не за душу, то за тело Сережи. И это тело плавится под ним, когда он вбивается глубже, и если это последняя его жизнь и последний шанс – к чёрту всё снова, он никогда не был так близко к рыжему первопламени – и так далеко от него одновременно.       Пусть останется лишь пепел или даже не останется ничего – ему плевать.       Воспоминания накатывают и отступают с каждой новой волной удовольствия, и в конце остаются только они двое – чистые и как будто даже свободные. Волков, обессиленный, падает на постель, утыкается носом в всклокоченную рыжую макушку и засыпает, скорее, проваливается в черноту сна. Призраки прошлых жизней и смертей отступают, бесплотные, безвредные.       Только отражение Птицы в зеркале реальнее некуда. Живет своей жизнью, торжествует, предчувствуя скорую и окончательную победу. Под ее взглядом четыре застарелых шрама на теле Волкова вспыхивают и пульсируют. Он глухо стонет во сне. Тяжело жить с этим грузом, почти невозможно. И Птица ожидает – сегодня он сдастся. Последняя крепость падет.       Олег бьётся в клетке загнанным зверем, рыча от бессилия. Каменное сердце смягчилось бы от отчаяния в его взгляде, но Птица, занявшая тело Сергея, вовсе не имеет сердца, и потому заставляет тело ликовать, изнутри растягивает губы в усмешке, проталкивает смех в горло, и он вырывается наружу с хрипом. Глаза Сергея горят от огня и непролитых слез. Пальцы вздрагивают над шахматными фигурами, и он знает, что проиграл до того, как сел за стол. Проиграл еще много жизней назад. Он поднимает руку с пистолетом.       Олег не закрывает глаза, когда дуло пистолета поворачивается к нему, и когда Птица стреляет, он чувствует все свои старые раны – живот, плечо, ключица, горло. Он еще жив, когда последняя пуля скользит между ребрами, чтобы свить гнездо в его сердце. Тело оседает на пол.       Но смерть не приходит. Он проваливается куда-то в безмирье, безвременье. Его шрамы горят и источают свет, из этого света собираются фигуры и встают позади него. Он чувствует под ладонью теплую шерсть древнего волка и слышит хриплую песню Охотника, что он поёт в посмертии. Звенят за его спиной латы и амулеты, щиты и сабли. А напротив поднимается тьма, и раскинутые птичьи крылья грозят накрыть мир.       Волков поднимает над головой своё израненное сердце, что светится ярче факела, и ведет свою армию в бой. Сколько жизней пришлось пережить, чтобы каждая часть его сущности собралась здесь для последней битвы с древним богом-Вороном!..       Он не боится погибнуть насовсем. Жаль только будет никогда не встретить Его вновь. Не увидеть пламя волос и горящие тем же огнем глаза, и не захлебнуться узнаванием. Никогда не прикоснуться. Никогда не сказать «мой» и «сокровище».       Только знание об этом дает ему силы продолжать бой, когда ничего больше не остается. В другой его руке – волчий клык, не кость, но камень, что удалось сберечь сквозь времена и эпохи, как память обо всем хорошем, что у них было.

***

      История обрывается. В волнении Сергей перелистывает страницы – может, он что-то упустил? Но нет, видимо, Олег хотел закончить ее именно так, потому что дальше снова начинаются бытовые записи – обрывки их разговоров.       Вот всё, что Олег хотел сказать. Возможно, даже не ему. Но смущения и стыда от того, что он читает чужие записи, больше нет. Только воспоминания.       Горькие слезы на безучастной гладкости камня. Он, старик, работает неделями, чтобы грубым зубилом выбить на камне силуэт волчьей головы, и с последним ударом инструмента камень раскалывается. Небольшой кусок падает к его ногам – похожий на волчий клык, с острым краем скола и фрагментом рисунка.       Он неуверенной детской рукой чертит последние символы, о назначении которых теперь знает ясно, на груди и лице шамана, и окровавленный клык выпадает из ладони. Он поднимет его позже, чтобы больше не снимать, а пока садится и наблюдает, как тает в дымном воздухе тело, а над ним открываются двери – одна за другой.       До конца своих дней князь мучается от жажды, которую ничем нельзя утолить. Крепость сожжена дотла, окружающие поля изрыты взрывами. И он думает, что ответы навсегда остались где-то там, возле разрушенного колодца.       Он слушает музыку рваного сердцебиения и утихающую вибрацию все еще сплетенных тел, и это самая восхитительная и одновременно ужасающая мелодия, что рыжему менестрелю когда-либо доводилось слышать.       Когда Игра окончена, когда Птица покидает его тело, он бросается к клетке – даже зная, что ничего уже нельзя исправить. И, глядя в застывшие родные глаза, тихо просит: «Вернись ко мне. Что бы ни происходило, ты только, пожалуйста, вернись».       И Волков возвращается.