Пять волчьих сказок

      Юноши-менестрели редки в этих суровых краях, где сплошь – вересковые пустоши да рыбацкие деревни.       Трактир почти пуст, но оживает к вечеру, когда с полей возвращаются работники. Они шумно рассаживаются по давно облюбованным местам, ведут обычные разговоры, где-то уже затеяли игру в кости, и если кто и замечает притулившегося у камина менестреля, так тотчас отводит глаза. Добро, если не сопровождает это скабрезной шуткой. Но юноша, вздрагивая от их сальностей, пусть и не сказанных прямо в лицо, только сильней обнимает лютню и упрямо глядит поверх голов.       Охотник приходит к самому началу. Он успевает только бережно опустить лук, колчан и подсумок с дичью на скамью да щелчком пальцев заказать пива, как юноша распускает прекрасные рыжие волосы, уверенно трогает струны лютни и начинает петь.       И гул в зале смолкает. Он поет о заре времен, об огне и жертве, о простом надгробии, омытом горечью слез. Он поет о скрипе снега под полозьями и волчьем вое в темноте, о теплой звериной шкуре под щекой, о темном и запретном. Он поет о свободном ветре в волосах, о семи далеких морях и удалом рыжем пирате, дьявольски удачливом, словно он заключил сделку с самим повелителем пучин. Он поет о далеких островах, где голоса людей похожи на птичьи, о темном и грозном божестве, и о свободе от всякой власти. Много о чем еще, и прожитые жизни рождаются в его горле, звенят в переборе струн.       Все иносказательно, ни имен, ни времен, но каждое слово находит место в сердце Охотника – и он виновато опускает голову, словно это относится к нему. Голос ведет его по запутанным дорогам, воскрешая воспоминания, которых у него прежде не было. И ничего не может быть важнее сейчас.       К ночи его голос ослаб, утих, потонул в общем шуме. В пьяных ссорах, в грохоте игральных костей, в звоне посуды. Юноша замолчал и глядел теперь в огонь, беззвучно перебирая струны, когда Охотник подошел ближе, не зная, что сказать, кроме: «как забрать тебя отсюда? Скажи только слово – и мы уйдем вместе, и может, будет другой, более приветливый край, и другие, еще не узнанные истории».       Они оба молчат, и слово так и не сказано, но юноша убирает лютню и позволяет увести себя – пока всего лишь наверх, хоть провидение и шепчет им в уши: «Прочь! Уходите, не оглядываясь». Но шум вокруг все заглушает, а потом и это становится неважным.       Внутри разгорается пожар, языки пламени вырываются наружу. Охотнику кажется, что ступени плавятся под его неустойчивыми шагами, и он хватается за перила, пальцы, плечи. Вминает менестреля в дверь и вминается поцелуем – счастье, что уже по ту сторону двери. Волчий клык на шее Охотника оставляет царапины на их коже, ведь они прижаты друг к другу так близко.       Они цепляются друг за друга, сплетая тела, умы и души, как двое утопающих, как двое последних любовников, как двое первых на земле. Их здесь только двое. Никакой темной тени за спиной. Только они, принадлежащие друг другу.       «Мой, мой, – ловит мысль Охотник. И откуда-то приходит еще одна, вернее, всего одно слово. – Сокровище».       И пламя полыхает между ними, становясь только сильней с каждым прикосновением, с каждым захлебнувшимся стоном. Менестрелю изменяет голос, кажется, он больше никогда не сможет издать ни звука, и они были бы спасены, будь это так. Но проваливаясь в любовь, как в жерло вулкана, он издает громкий, чистый крик – и смеется совершенно ребячески, приведенный в восторг этим звуком.       – Молчи, молчи, – стонет Охотник, тоже задыхаясь от смеха и того сладкого ужаса, что делает всё запретное таким притягательным.       Погруженные друг в друга, они не слышат ни шума внизу, ни топота ног на лестнице. Дверь сотрясается от ударов – но их собственные миры сейчас дрожат и сотрясаются тоже, и это в тысячу раз важнее. Они не чувствуют опасность и не осознают ее. Так малые дети бесстрашно играют с огнем и ядовитыми змеями.       И когда дверь все же поддается, и разъяренный трактирщик вырастает на пороге, снимая с плеча лук – лук Охотника! – а за его спиной беснуется толпа, Охотник не успевает ничего понять – он охвачен жаром и блаженством и может сейчас обнять весь мир, наполнив его любовью. Это он и пытается сделать, раскинув руки, это и пытается сказать, но губы разъезжаются в несдерживаемой улыбке, ликование рвется наружу, и он бормочет только:       – Брат, брат, постой, опусти лук. Послушай, ведь я лю…       Стрела, пущенная точно в цель, пробивает Охотнику горло навылет, и стальной наконечник входит в шею рыжего менестреля. Музыкант хотел бы – если ничего другого не остается – умереть с ним в один день, один миг, успев познать своего охотника и зверя, свое пламя и свою судьбу, – но ему не дают этого сделать.       Менестрель слышит страшное, грязное слово – и не может осознать, что обращаются к нему. Зажимает ладонью рану – отголоски огня перетекают между пальцев. Трактирщик повторяет ужасное слово – а потом стаскивает его на пол за волосы, хватает за шкирку, словно кролика, волочет через всю комнату, волочет по лестнице и выбрасывает за порог. Через время окно открывается – и вниз с жалобным звоном летит лютня.       Он никогда больше не споет о любви – хотя рана заживет и голос вернется – ни о той, что успел узнать, ни о других, далеких жизнях. Он умрет дряхлым стариком, скитаясь, бренча на ветхой лютне. Никому не расскажет о той ночи на Литу, когда он обрёл все – и всё потерял.       И когда, наконец, придет смерть, он будет ей благодарен.

***

      Вода за стеной продолжает шуметь, история все длится и длится, и кажется, этой пытке откровением не будет конца. Но Сергей подавляет желание пролистнуть блокнот до конца и узнать, сколько еще страниц ему уготовано.