What's in a name?

Первый месяц тянулся очень долго. Они часто переписывались и каждый вечер созванивались, рассказывая о новостях и делясь друг с другом своими мыслями. Общались по-дружески, но в каждом слове сквозила нежность и ещё что-то неизъяснимое, трепетное. Томящееся. Кроули с трудом привыкал к холоду, окутывающему его со всех сторон — не только в плане климата, но и в плане человеческого окружения. Холодная рябь на мутной воде — так это выглядело снаружи, и так это ощущалось изнутри. Энтони жил один в просторной съемной квартире, совсем пустой и белой. Хотя стоило признать, что город, и правда, был очень красивый. Впрочем, до церквей дело так и не дошло. Как ты, мое сокровище? Каждый день Кроули у крыльца ждала машина, и они отправлялись: в офис, на склад, на завод, на встречу, обратно в офис, а потом — в бар или в закрытый клуб. Азирафаэль старался поддерживать его, как мог, и Кроули каждое утро просыпался со сладким трепетом, зная, что увидит на экране телефона сообщение с пожеланием доброго утра. От ангела. И Энтони каждый день открывал календарь, как будто каждый раз ожидал увидеть там что-то новое. Как ты, мое сердце? Однако, постепенно, с каждым прошедшим месяцем, дел становилось больше, а тем для разговоров — меньше. Кроули знал, что не договаривает, и чувствовал, что ангел тоже это знает. Острота, поразившая их так сильно в последний вечер в Лондоне, притупилась, и близость Азазеля незаметно укутала разум Кроули туманом и холодной моросью. Он все еще вспоминал об Азирафаэле, как о самом прекрасном, что с ним когда-либо случалось, но, все же, начинал задумываться о том, что ему улететь в тот вечер на полгода в холодный угловатый Цюрих — было самым правильным решением для них обоих. Только здесь, вдалеке от него, Энтони осмыслил полностью, что все это значило, и чем могло обернуться. Все эти музеи и свидания и колотящееся захлебывающееся сердце — это было замечательно и прекрасно. Но было в этом что-то по-детски наивное, неправдоподобное. Не из его жизни. Не из этой грязной и больной реальности, в которой он существовал. Он чувствовал, как внутри что-то понемногу застывает. Это было бы очень кстати — помогло бы продержаться в этом месте столько, сколько нужно, сосредоточиться на работе. Перестать терзаться. Перестать дышать им. Все-таки, не стоило забывать, что они были друг для друга просто-напросто врагами. Они фактически работали друг против друга. И Кроули знал, что Люцифер готовит план, чтобы разрушить бизнес Габриэля, и что Габриэль уже, вероятно, накопал целую гору «трупов» — компромата, которым он обязательно воспользуется, когда придет время. И они с Азирафаэлем полностью повязаны своими обязанностями и семейными узами — каждый со своей конторой, каждый со своей семьей. И когда начнется война этих двух неповоротливых гигантов — а она обязательно начнется, — им придется выбирать, и выбор этот будет невыносимым. Они были двумя разными мирами и не имели ни права, ни возможности пересекаться. Это было ужасно несправедливо. Это выглядело как чертова издевка от Бога, как наказание за грехи. Это было так горько, что только чувство предопределенности не давало Кроули погрузиться в отчаяние. Это было с самого начала невозможно, вот и все. Об этом не стоило забывать ни на секунду. Ни когда пальцы ангела так ласково гладили его шею. Ни когда тот, пересилив себя, успокаивал его: «Ты справишься». Кроули чуть не рассмеялся в голос. «Справлюсь, ангел. Конечно, я справлюсь» — он, скривившись, рассыпал порошок по стеклянному столику и поднял глаза. Азазель, сидевший напротив, растянул губы в удовлетворенной ухмылке. Как ты, моя любовь? «Сообщение не доставлено.»

***

Разумеется, вместо шести месяцев получилось восемь. Дела так просто не делаются. Все нужно было запустить и отладить, прежде чем предприятие смогло бы работать более-менее автономно. Жесткий Азазель иногда действовал слишком сгоряча, и Кроули удивлялся, как тот умудрился до сих пор не запороть им весь бизнес. Кроули был осторожнее и мягче, и часто действовал гораздо более расчетливо с точки зрения стратегии, практически не ставя под удар свою репутацию и, зачастую, даже совесть. Однако, несмотря на то, что Кроули лично руководил процессом, он, казалось, стремительно терял автономность, контроль над своей жизнью. Азазель везде таскал Энтони с собой, знакомил с нужными людьми и особенностями местной развлекательной индустрии. Это выматывало и эмоционально истощало. Иногда у него возникало желание сделать перерыв, побыть наедине с собой и своими мыслями, немного прийти в чувства, но Азазель клал руки ему на плечи и низко рокотал: — Не забывай, тебе тоже нужно иногда расслабляться. Я обещал Люциферу, что позабочусь о тебе. И все начиналось по-новой. Когда пришло время, они отправились в один из старых игровых залов, ждущих обновления, для пробного запуска новой партии машин. Говорили, что за этот зал шла нешуточная борьба из-за удачного расположения. Кроули с отвращением оглядывал место: внутри было темно, везде валялся мусор и сломанная мебель, тихо щелкали переключатели, гудели трансформаторы, сновали туда-сюда люди с небритыми лицами и подозрительными взглядами. Снаружи, как раз в это время, начался жуткий неправдоподобный ливень с грозой — грохот стоял такой, словно город обстреливали с воздуха. — Только посмотри на это, мой мальчик, — восторженно раздувая ноздри, проговорил Азазель, — Будто дьявол нас благословляет. — Что за патетика… — Чай в пакетике, — перед носом Энтони возникла рука, — Хочешь сам попробовать? — Не-а. Мне ещё сегодня проверять ваши каракули… Стоп, а это что?.. Это… — Кроули подавился воздухом, — Это кто, б****?! — А. Извини. Забыл совсем. Наш старый добрый друг. Бывший. Очень нас подвёл — ты бы только знал! — Азазель жалобно свёл брови. — Вашу мать!!!.. — Энтони. — Вашу. Мать… — … — Какой же ты му**к. — Энтони. — … — … — Давай сюда свой «пакетик». — Вот, хороший мальчик. Иди, покажу что нужно делать. — Азазель. — М? — Чтобы больше я здесь этого не видел. — В чем дело? Твой отец никогда не был против радикальных мер… — А теперь здесь я — и я против, ясно?! Уберите здесь все! Закончили на сегодня… Больные ублюдки. — Поедешь сегодня со мной куда-нибудь? — На *** иди. Кроули вышел на улицу и подрагивающими руками зажег сигарету. Давно не курил, а теперь снова начал. Снова начал — и не только это. Не дав сигарете догореть, он вышел из-под козырька, подставляясь под жесткие хлещущие струи. Ливень тут же промочил его рубашку насквозь, мокрые волосы закрывали лицо, по щекам неистово лились потоки дождя. Он запрокинул голову и прикрыл глаза, слизывая с губ холодную пресную воду с привкусом прелых листьев. В ушах ревели поломанные органные трубы — гудели, полыхали, спускались по горлу в грудь, и там осыпались в кучу никчемного металлолома. В чертову свалку из самого бесполезного, самого ненавистного дерьма на свете. Он так хотел сделать все как можно правильнее, как можно чище. Он просто проклятый. Он просто, черт возьми, проклятый. — Кроули! Рехнулся, идиот?! — раздался от двери сиплый окрик Хастура, — Вернись немедленно! Я не буду тебя потом выхаживать! Энтони только чуть повернул голову на звук и усмехнулся, не открывая глаз. Хорошо быть сыном самого дьявола. Недалеко падать. До дна рукой подать.

***

Через семь месяцев он, выпивая в компании своих новых партнеров по бизнесу, отстраненно думал, что все складывается как нельзя удачнее. Он уже не вспоминал про Азирафаэля с таким болезненным придыханием, и это было к лучшему. Все углы притупились, все цветы догорели, осталась только выжженная земля. Отлично. Когда он вернется, ему уже не нужно будет придумывать, как выжить меж двух огней. А там, постепенно, он, может быть, закончит с этими чертовыми порошками, и даже выйдет из бизнеса по-хорошему. На секунду усмехнувшись своей наивности относительно последнего, он бросил взгляд на телефон. Сам он давно перестал отвечать Азирафаэлю — и ангел сдался, и не писал уже больше месяца. Это было очень хорошо. Это было спокойно. Это было хотя бы не так больно. А потом он вернулся. *** Они не собирались встречаться, но встретились — почти случайно, — на партнерской выставке, посвященной технологиям развлекательной сферы. Они столкнулись в перерыве после серии переговоров, где-то между стендом с роботами-проститутками и павильоном с 5D панорамами. Вспыхнули, как искра, и окатили друг друга ледяным потоком из накопившейся обиды и злости. — Ох, ничего себе, какие люди! — в несвойственной ему ядовитой манере проговорил Азирафаэль. — Ты кажется, не очень рад встрече? — ехидно ответил Кроули. — Ты пропал куда-то, черт знает на сколько, и даже не сказал, что вернулся! — гневно воскликнул Фэлл, злобно прищурившись. — А ты? Ты даже не поинтересовался, как я, не убили ли меня мои компаньоны или что-то еще в этом духе. — Не я выбирал тебе друзей! Интересно, почему это вообще должно меня волновать? — Действительно, почему! И для чего тогда были эти свидания? — Свидания?! — задохнулся Азирафаэль, быстро оглядываясь по сторонам, — Это были никакие не свидания, а просто интересное общение и ничего больше! — Конечно! И твой язык говорил о том же, когда ты… — злобно начал Кроули, но Фэлл выставил вперед палец и зашипел: — Не смей даже говорить об этом — я был пьян, мы оба были пьяны, ты уезжал и я поддался сентиментальности — только и всего! — последние слова он почти прокричал, и на них начали оборачиваться прохожие. — Нет, знаешь, это чушь какая-то. Ты сам себе противоречишь, — Кроули с кривой ухмылкой потряс головой, — Но так даже лучше. Я не имею никакого желания и времени разбираться с психологическими проблемами благообразных купидончиков. Можешь передать это и Габриэлю тоже. — Ах вот так? Ну и славно. — Прекрасно. — Мне ничего от тебя и не нужно было, не переживай! Со своими «психологическими проблемами» я сам как-то разберусь. — Аналогично. — Рад был повидаться, думаю, на этом мы можем прекратить наше светское общение. — Конечно. — Разумеется. Тебе вернуть книгу? — Иди ты к черту! — Кроули резко развернулся и виляющей походкой отчалил в сторону выхода. Нужно было скорее добраться до дома. Его колотило. От злости, конечно, на этого глупого ангела, который непонятно что себе успел напридумывать за эти месяцы. «Чертов идиот. Как же ненавижу его». Самым жутким было не то, что, приехав домой, Кроули стал яростно крушить мебель и посуду. И не то, что после этого он достал виски, и стал глушить виски. Самым жутким было то, что ко дну первой же бутылки он уже готов был ползти к Азирафаэлю на коленях до самого Сохо и вымаливать прощение. Он хрипло засмеялся, поймав себя на этой мысли. Просто… Просто все было неправдой. Кроули так ловко и так красиво себя обманывал — но стоило увидеть его один раз, стоило им дать волю чувствам, хотя бы в таком виде, — как он понял, что просто пытался все это время сам себя нае***ь. И ему это удалось в лучшем виде. Теперь он сидел в своей красивой пустой квартире, посреди осколков, и ощущал, как с каждым ударом сердца, из него откуда-то снова хлещет невидимая глазу кровь. С него слетела вся насильно нарощенная в Цюрихе броня, и он чувствовал себя так, будто его выпотрошили ножом через самое открытое и незащищенное место. Как будто не прошло ни секунды с того вечера в Лондоне. Кроули чувствовал на губах его поцелуй, будто вышел из клуба всего минуту назад. «Дьявол…». Энтони смотрел на свои руки, и видел, что они дрожат. Он всхлипнул и брезгливо вытер ладони о штаны — казалось, они все были испачканы. Хотелось закинуться чем-нибудь покрепче и забыться поскорее, но теперь, в такой близости от ангела, от одной этой мысли становилось тошно, и Энтони очень не хотел, чтобы Азирафаэль хоть что-то об этом узнал. Нужно было поехать развеяться, иначе он не выдержит и позвонит — и будет извиняться, давясь соплями, а потом побежит к нему на другой конец города. Стоять на коленях. О, да. Кроули собрал остатки воли в кулак и позвонил Лилит: — Дорогая, я совсем недавно вернулся и, знаешь, я был в таком дерьме… Так вот, мне нужно еще. Проводишь меня куда-нибудь? — он даже не услышал, а почувствовал, как она молча улыбнулась в трубку.

***

На воскресный ужин дома у Габриэля собрались Мишель, Азирафаэль и Уриил со своим молодым человеком. Габриэль вдохновенно вещал о своей новой идее — перенести в VR старые игры для приставок и использовать в них встроенную интерактивную рекламу. Все слушали с молчаливым почтением, прикидывая, как они будут уговаривать Nintendo. — Это все не то, — вдруг раздался резкий голос Азирафаэля. — Азирафаэль, что ты… — Я говорю, что это нелогично и неправильно. Это не кабельное ТВ, это, черт возьми, технологии будущего — так пусть они хотя бы немного соответствуют своему статусу! Позови художников, давай сделаем там какое-то фантазийное пространство — этим ты увлечёшь гораздо больше людей, чем возможностью просто ловить уток в пиксельной роще. Дай им возможность мечтать. Воплощать свои мечты. — Твоя работа заключается в другом. — Я знаю, в чем моя работа, но мне кажется, мое мнение должно иметь хоть какое-то значение для тебя, и быть выше этих иерархических предрассудков. — Иерархические предрассудки? С каких пор это так называется? Тебя не устраивает твое положение? — Меня все тут не устраивает, но сейчас не об этом — что там с этими утками? Сделайте хоть раз что-нибудь эффектное, уникальное — что-нибудь свое, хватит давить всем на ностальгические болевые точки! — Умерь свой пыл. Мы разберёмся, у нас этим занимается целый департамент концепции, а вот ты напрасно разгорячился. — И вообще, ты сам не свой в последнее время, — вдруг прохладно вставила Мишель. — Да! — Азирафаэль злобно глянул на нее, но тут же опустил глаза и, кашлянув, понизил голос: — Вероятно, да. Прошу прощения, — он склонил голову и вышел из-за стола. Он спиной чувствовал сверлящие его недовольные взгляды. Но он, и правда, плохо справлялся. Был сам не свой. А чей тогда? Когда Кроули уехал в свою полугодовую командировку, Азирафаэлю пришлось столкнуться один на один с проблемой переоценки собственных ценностей. Проблема эта заключалась, вкратце, в том, что он теперь имел подтверждение лично от Кроули, что компания HLL занимается распространением запрещенных веществ. И, по всей вероятности, Кроули находился на грани того, чтобы тоже присоединиться к процессу. Впрочем, Азирафаэль не мог быть до конца уверен, что Кроули не был в этом замешан с самого начала — еще лет с пятнадцати, например. Но это — только если описать проблему вкратце. Если смотреть на нее шире, то оказывалось, что Азирафаэль невероятным образом оказался вовлечен в близкие отношения с заклятым врагом его семьи и потенциальным преступником. Но, если смотреть на эту же проблему глубже, то Азирафаэль был просто влюблен по уши в некоего светлого и чувствительного Энтони Кроули, ни на грамм не похожего на своего знаменитого инфернального родителя. И вот здесь мозги Фэлла начинали закипать, а сердце вопило и колотило изо всех сил по своей клетке из ребер. Это было очень плохо. Это было невероятно хорошо. Азирафаэль верил, что Энтони, действительно, хотел бы все изменить, закончить с сомнительным бизнесом и жить своей собственной жизнью. Но он очень хорошо понимал, что уйти из такой компании можно только через окно. И не факт, что останешься после этого цел. Кроме того, Азирафаэль понимал, что влияние Люцифера настолько всеобъемлюще, что даже невероятной душевной силы Кроули может не хватить, чтобы ему противостоять. То есть. Вывод, который нашептывал Фэллу его запыхавшийся мозг едким злым шепотом — и, почему-то, голосом его сестры, — заключался в том, что объектом своих пылких романтических притязаний он выбрал самого неподходящего для себя человека на Земле. И, на самом деле, это было даже занятно, ровно до того момента, как они расходились по своим собственным домам и жизням, попрощавшись после очередной встречи. Пока Энтони находился рядом, Азирафаэль испытывал такой шторм вдохновения и счастливого восторга, что оставалось только гадать, как сердце вообще выдерживает. Когда они расставались — он сталкивался с объективной реальностью, жестоко напоминающей ему о том, что он замахнулся на немыслимое. Напоминающей, что это, вообще-то, попросту невозможно. И теперь Энтони уехал, оставив на прощание один-единственный — самый лучший из возможных, — поцелуй. И этот поцелуй был тяжелым, почти неподъемным якорем, не дающим Азирафаэлю сдвинуться с места. Ему очень сложно было возвращаться к привычному ритму жизни. Хотелось просто сидеть у себя дома, ожидая новое сообщение или звонок. Первые два месяца он жил — буквально, — только ожиданием. Закончив разговор с Кроули или закрыв сообщение, он просто впадал в вязкую апатию, равнодушно отзываясь на попытки друзей или семьи добиться от него какой-то нормальной реакции на происходящее вокруг. Он лишь улыбался им мягко, пребывая в дымке мечтательного полузабытья. Впрочем, к концу третьего месяца Азирафаэль начал тревожиться. В их общении появилось что-то лишнее, чего там быть не должно было. Казалось, что Кроули не хочет делиться с ним частью своей жизни и это, почему-то, огорчало Азирафаэля сверх всякой меры. То есть, они и впрямь не клялись другу другу ни в чем и ничего не обещали, поэтому Азирафаэль чувствовал себя виноватым из-за того, что, как ревнивый жених, ждет от Энтони какой-то мифической преданности или небывалой откровенности. Они были свободны оба делать то, что считают нужным и так, как им самим было комфортно. И он старался усмирить свое ноющее сердце, и убеждал себя, что Энтони просто занят работой, и что эта скользкая прохлада и отстраненность не обязательно должны означать что-то плохое — просто новое дело отнимает много сил и времени, и это нормально. Нужно подождать, просто дать ему время. И он подождал. И подождал ещё. И дождался в итоге того, что Кроули просто… перестал ему отвечать. Сначала была растерянность. Потом была жуткая тянущая боль. Потом на помощь Азирафаэлю пришёл спасительный гнев, и обида словно покрыла ноющие раны обезболивающим. Исчезновение Энтони Кроули из его жизни — это был настоящий подарок судьбы, и за него нужно было быть благодарным. Как говорится, Бог отвел. И Азирафаэль, все это время пытавшийся выбросить из головы воспоминания о длинных пальцах и красивом тонком лице, даже решил, что это к лучшему. И даже, на одно короткое мгновение, поверил в это сам. Но только на одно мгновение.

***

Все шло хорошо. «Терапия» проходила результативно. Кроули с мрачным удовольствием нырнул с головой в темные воды HLL и в сопутствующие доступные ему развлечения. Все шло хорошо. Уже месяц, как он вернулся, и в груди все снова застыло и стало меньше болеть. Впрочем, он почти не находился в полностью чистом сознании весь этот месяц, а потому даже не садился за руль своей любимой машины. Он со злобным и лихорадочным задором включился в их лондонские дела, и Люцифер не мог на него налюбоваться. Энтони иногда работал сутками, принимая по очереди то седативное, то алкоголь, и это создавало ощущение веселой и злой круговерти, в обрамлении несколько смазанной реальности. Он старался не думать ни о чем другом. Иногда только он вспоминал, что зачем-то нужно держать окно закрытым — обязательно держать окно закрытым. То ли что-то могло залететь в него, то ли что-то вылететь — он точно не помнил. И постепенно, понемногу, он даже стал приходить в себя — того себя, которым он был, должно быть, накануне этого злополучного приема в итальянском посольстве. Черт бы побрал Ромину Пауэр, прости Господи. В один вечер они сидели небольшой компанией в своей ложе в клубе Thrill. Энтони был, на удивление, трезв и умиротворен. Следуя инстинкту самосохранения, он, в последнее время, старался держаться ближе к Лигуру, чем к Лилит, потому что только в его компании, порой, случались такие дни, как этот. Дни, когда в их небольшой кружок заглядывало единодушие и даже некое нейтральное ощущение, смутно похожее на человеческое тепло. Эти периоды были короткими и почти иллюзорными, но Кроули ценил их всегда, а сейчас — особенно. В какой-то момент, Энтони почувствовал болезненный тычок под ребра. Он поднял глаза на Лигура, но тот смотрел на вход, опасно нахмурившись. Медленно переведя взгляд, Кроули увидел в проеме за портьерой маячившую фигуру в светлом, словно окруженную сияющим ореолом. Энтони передернуло, а желудок скрутило холодным спазмом. К счастью, больше никто, кроме них двоих, ничего не заметил. — Это что? — насмешливо спросил Лигур, выгибая бровь. Кроули как-то пьяно ухмыльнулся, болезненно сводя брови у переносицы: — А-а, это по мою душу пришли. Прости и прощай… — тихо посмеиваясь, хрипло прошептал Кроули и поднялся на ноги. Он медленно подошел к выходу и на секунду замер, прежде чем откинуть бархатную штору и выйти. Ложа находилась на балконе, и только вальяжно растекшись по перилам, Кроули, наконец, посмотрел на Фэлла из-под отросшей челки, криво ухмыляясь. — Какого черта ты здесь забыл? — глаза его выдавали гораздо больше тепла и мягкости, чем тон, и украдкой разглядывали лицо ангела. Тот был напряжен и тревожно косился на расхлябанную ломкую фигуру перед собой. — Я хотел поговорить с тобой. Лично. — Да ну? О чем же? — Хотел извиниться за то, что наговорил тогда, когда мы виделись в последний раз, — Азирафаэль виновато посмотрел в янтарные глаза, блестевшие из-под челки. Энтони часто заморгал и растерянно заерзал вдоль перил, ища равновесие. Ангел сжал пальцы и продолжил, отводя взгляд: — Я не имел в виду то, что говорил. И я был очень рад увидеть тебя после такого долгого… перерыва, — он с усилием сглотнул и снова глянул на Энтони. — И для того, чтобы это сказать, ты явился сюда, в это змеиное логово? — Кроули ехидно оскалился, указав головой на вход в ложу. Ангел окинул глазами танцпол, скрестил руки на груди и пожал плечами: — Клуб как клуб, не такое уж логово. Кроули вдруг резко подскочил и, неожиданно, оказался совсем рядом. От него веяло жаром и терпким парфюмом, и Азирафаэль едва удержался, чтобы не податься вперед и не прижаться ртом к его открытому горлу в вырезе черной рубашки. Но Кроули в этот момент перегородил ему весь обзор и, наклонившись совсем близко к его лицу, зашипел: — Тебя здесь могли увидеть мои, ты понимаешь, что это опасно? Никто не должен видеть нас рядом, от этого будут большие проблемы, ты что, не в курсе? Фэлл снова нервно сглотнул, мельком глянул в лицо Кроули и дернул головой: — Я в курсе, но я не мог до тебя дозвониться, а мне необходимо было тебя увидеть. — Зачем?! — Кроули отшатнулся от него и его вспыхнувшие глаза смотрели на Азирафаэля с отчаянием, как на сумасшедшего. — Я скучал, — тихо и измученно ответил Фэлл, изо всех сил кусая губы и не решаясь поднять глаза. Он не видел, как во взгляде Кроули медленно гаснет злоба и недоумение, сменяясь обреченностью и старой растревоженной тоской. Энтони устало оперся спиной о перила и сложил руки на груди, глядя себе под ноги. Громко играла музыка, свет мерцал яркими вспышками, и ангел выглядел заблудившимся в темном лесу во время грозы. Они оба заблудились в этом лесу, и не могли отойти один от другого, как заколдованные. Кроули чувствовал себя так, будто Азирафаэль напал на него из-за угла и обезоружил, приставив нож к горлу. У него не было сил сопротивляться. И притворяться. Не было сил ни на что. Он смотрел на Фэлла исподлобья, разрешая себе, наконец, им полюбоваться. Как же он скучал. Вдруг Энтони кивнул и отклеился от балкона. Азирафаэль испуганно поднял голову, наблюдая за ним. Кроули жестом попросил его подождать, затем скрылся за бархатной шторой. Через пару минут он вышел оттуда, надевая пиджак. — Идем, пройдемся, — он кивком головы предложил Фэллу следовать за ним. Они медленно пробрались к выходу и оказались на свежем морозном воздухе. Дальше они шли молча. Шли долго, выдерживая ритм друг друга, не глядя один на другого, почти касаясь руками. Они остановились только, когда дошли до середины моста Тысячелетия. Вид открывался прекрасный. С одной стороны мерцал холодным светом великолепный собор Святого Павла. А с другой возвышалась мрачная кубическая громада галереи Тейт — место, куда они пошли вместе впервые. На свидание. — Я угодил в кромешный ад за эти месяцы, — тихо проговорил Кроули, не глядя на Азирафаэля. — Мне очень жаль. У нас, вообще, тоже творилось черт-те что, — начал было Фэлл, но Кроули покачал головой, тоскливо глядя на воду, и ангел замолчал. Понятно было, что, в случае Кроули «ад» имел вполне буквальное значение. Он вдруг порывисто повернулся к Азирафаэлю и оглядел его сверху донизу, уже не стесняясь обожания во взгляде, и не скрывая тянущей боли на дне зрачков. — Зачем ты пришёл? — голос его показался резким и громким в тишине, — Почему не можешь оставить меня в покое? — он шагнул к Азирафаэлю, болезненно сведя брови, — Ты мне все внутри расколотил, мне нужно делать свою дерьмовую работу, как-то с этим жить… — Кроули зажмурился и прижал ко лбу стиснутый кулак. Покачал головой, выдохнул через раскрытый рот. Вдруг заговорил быстро и тихо, бегая глазами по каменным плитам моста: — Я надеялся, что все прошло. И что мне не придется выбирать и придумывать, как быть дальше. Потому что ничего этого нельзя, нам ничего нельзя… Я жил в каком-то гребаном кошмаре. Поэтому я не хотел звонить и писать. И я почти привык, и все уже как будто начало налаживаться. То есть — ухудшаться, как обычно. А потом ты явился — и все, все к черту… — он сжал губы и отвернулся к реке. Его красивое лицо исказила горечь: — Я ничего не могу с этим сделать! Я… — он сглотнул и замолчал, едва заметно ловя ртом воздух. Азирафаэль сделал шаг к нему и осторожно взял за руку. — Я тоже, — тихо проговорил он, глядя на него с сожалением, нежно и успокаивающе гладя длинные бледные пальцы, — Я тоже. Дальше все потонуло в каком-то бреду, в каком-то дымном мареве. Они сами не поняли, как это произошло, но уже не могли остановиться — целовались как обезумевшие на ледяном ветру, над чернильной колючей водой, цепляясь друг за друга пальцами, дрожа от жара и холода, путаясь в волосах. Губам было больно, а сердце задыхалось и громко требовало немедленно остановиться и сойти — но где уж там. Ничего не получилось, ничего не прошло. Только усилилось. Обжигало изнутри, вырывалось наружу. Стало яснее только одно: придется выживать с этим или не выживать никак.