Тренер

      Макс, красный как рак, пулей влетел в свою комнату и захлопнул дверь, прислонившись к ней спиной. Он только что хотел сделать что?!       После шуточных препираний, в результате которых ему удалось выторговать для себя дополнительные двадцать минут сна, он остро почувствовал необходимость Шурфа… Поцеловать. Но удержал себя в руках и, дабы не испытывать судьбу дольше, поспешно ретировался с поля ментального боя. Боя себя с собой. Кто сказал, что раздвоение личности — кратчайший путь к духовному равновесию? Да отрежут лгуну его гнусный язык! Ах, да. Обычно сам Макс это и говорил. Но как-то уж слишком резко разборы своих проблем внутри черепушки посредством консилиума всех заправляющих там Максов приобрели вид натуральной драки этих самых Максов, где Макс-трус и Макс-гомофоб отстаивали последний бастион гетеросексуальности перед ликом Макса-вдохновенного, Макса-влюблëнного и Макса-благодарного. И что-то Максу-оригинальному-обобщëнному подсказывало, что тот бастион пал, не выдержав натиска.       Макс вздохнул. Электронные часы пиликнули, отсвечивая неоновым зелëным светом пять-тридцать. Если завтрашним (сегодняшним) утром Макс не собирался представлять из себя вяленый овощ, ему следовало уже засыпать. В идеале — уже десятый сон видеть.       Но сон не шëл. Вместо него в голову лезли разного рода похабные картинки. В основном — изображения Лонли-Локли в одних коньках. На льду. Выписывающего пируэты со своих прокатов. Макс плотнее зажмурился и накрыл голову подушкой. Некстати в неë, в бедовую, пришла мысль о том, что Шурф, как колдун, вполне способен, наверное, читать его мысли. А как он это делает? Взглядом в глаза? Или через стенку тоже может? Чëрт! А если он у себя там сейчас лежит и видит, что о нëм думает Макс? А если понял, что Макс его поцеловать хотел?!       Кое-как, но ему всë же удалось уснуть. Но сон его был беспокойным, нервным и непродуктивным.       Поэтому утром к Шурфу он снова выполз, пытаясь проморгаться обоими глазами по очереди. Сам Лонли-Локли был бодрым и находился явно в хорошем расположении духа. Он уже заварил себе чай и пытался разобраться с канфоркой, чтобы сварить кофе. — Доброе утро, — проговорил Шурф, критически оглядывая Макса. — Хотя, судя по твоему внешнему виду, ты мне сейчас ответишь, что «утро добрым не бывает». — Ты как всегда прав, дружище. Ты что, варишь мне кофе? — Да, решил приобщиться к культуре вашего мира. Там в прихожей на тумбочке лежал какой-то журнал, а в нëм был рецепт якобы «самого вкусного кофе». Но не об этом разговор, — Шурф неопределённо махнул рукой и вновь развернулся к плите. — Ещё пара таких пробуждений, и я решу, что ты в принципе не способен высыпаться. Или что для полного восстановления сил тебе нужно минимум двенадцать часов сна. — По-хорошему, это было бы неплохо, — хохотнул Макс. — Но не всë так печально. Просто… Не мог уснуть долго. — Это всë из-за тех… Как ты их назвал? Новостей? — Нет. Вернее… И это тоже, но… Шурф, можно задать вопрос? — Ты уже задал, — отметил Шурф. — Но если не придираться к словам, то я, как твой тренер, и живу с тобой в основном для того, чтобы ты задавал мне вопросы. Я готов ответить. — Возможно, этот вопрос покажется весьма… — Макс смущëнно замялся. – Деликатным. — Даже так? Что ж, я всë равно придерживаюсь мнения, что на каждый вопрос должен быть найден ответ. Задавай. — Ты умеешь читать мысли? — выпалил Макс зажмурившись, и постаравшись убрать из головы все пахабные мыслишки, которые именно в этот момент решили в ней возникнуть. — Да. И это весь «деликатный вопрос»? — А… — Ах, да. Предвосхищая вторую часть вопроса: твои мысли я не читал, не читаю и читать не намерен, так как считаю данный жест бесцеремонным вторжением в личное пространство человека, которое явно не способствует дальнейшему мирному сосуществованию. Это неэтично. В конце концов, я рассчитываю на то, что если у меня появятся к тебе вопросы, ты ответишь на них так же прямо, как и я на твои. — Спасибо, — облегчëнно выдохнул Макс. — И за доверие, и за личное пространство. — И ты из-за этого всю ночь не спал? Потому что думал, что я читаю твои мысли?       Макс замялся, раздумывая, стоит ли ему ответить «да» и прекратить этот расспрос, или же снова отмазаться своим излюбленным и неопределëнным «не совсем». — По большей части да, — Макс отвëл глаза. — Просто в мою голову полезли всякого рода не самые публичные мысли, после чего возник вопрос, сможешь ли ты эти мысли увидеть, после чего в голову полезли мысли о том, как ты отреагируешь, если эти мысли увидишь, после чего… В общем, я зациклился на этом. Но не из-за того, что я тебе не доверяю, ты не подумай! Просто некоторые мысли другим лучше не показывать, а вдруг… Вдруг это у тебя непроизвольно получается? Смотришь на человека и видишь, какой мусор он копит в своей голове? — Вот именно из-за этого я предпочитаю не копаться в чужих головах без особой необходимости, — Шурф снял начавший пенится кофе с огня и перелил его в чашку. — Потому что помимо интересующей меня информации там хранится необъятное количество разномастного, но по большей части интимного мусора. А я не вуайерист. Меня не привлекает копошение в чужом… Грязном белье. — И это хорошо, — хлопнул в ладоши Макс. — Раз уж мы решили этот вопрос и поняли, что вчерашние мои волнения были напрасны… — То теперь я задам тебе вопрос, — перебил его Шурф. — Жители Мира Паука употребляют в пищу что-нибудь, кроме чая и кофе? — Ой, блядушки! — глаза Макса округлились, и он покосился ими на холодильник, в котором ещё до его отъезда на Чемпионат повесилась мышь. Вероятно, сейчас еë хладный трупик и вовсе уже разложился до костей. — Что? — В смысле, употребляют, конечно, только я, дебил этакий, полностью забыл об этой потребности организма! Представить боюсь, какой ты голодный! — А ты разве нет?       В ответ на это желудок юноши, вспомнивший о своëм прямом назначении, завыл, аки кит, выброшенный на берег девятым валом. — Так, спортивная диета спортивной диетой, — сурово сказал Шурф, — но чтобы при мне никаких голоданий! Не хватало мне ещё, чтобы ты в голодном обмороке на катке лëд головой пробил. — Я и без обмороков с этим прекрасно справляюсь, — буркнул Макс. — Не делай такое суровое лицо, я просто забыл, что холодильник пустой! Сейчас схожу что-нибудь куплю в магазине. Могу омлет приготовить с бутербродами. Или, если хочешь, пойдëм в ресторан. — Куда? — непонимающе нахмурился Шурф. — Общественное место, где люди сидят в приятной обстановке и едят втридорога. Впрочем, там явно будет вкуснее, чем я смогу накашеварить дома. — Как трактир? — Шурф провëл аналогию с подобным заведением из своего мира. — Да, что-то типа того. Так что, пойдëм туда? — Пожалуй, да.       Благо, жизнь почти в центре Питера располагала к посещению разного рода кафе и ресторанов. Они тут были на каждом углу: от дешманских общепитов до дорогущих мишленоносцев. На последние денег явно не хватило бы, а в первые вести Шурфа не позволяла совесть. Благо, известны были и места, где еда была действительно вкусной, а при взгляде в чековую книжку сердце не уходило в пятки.       Макс собирался на этот завтрак-обед-вчерашний-пропущенный-ужин с поющим сердцем, даже не пожалел заныканной между книжек заначки — авось всë-таки захочется заморить червячка каким-нибудь деликатесом. Шурф же в это время хмуро поглядывал в окно. На третьем недомотанном круге по квартире Макс всë-таки притормозил рядом с ним. — Там что? — любопытно поинтересовался он, заглядывая в окно через могучее плечо тренера. — Зима, — Шурф просто констатировал факт, но в его устах это прозвучало как нечто среднее «начало конца света» или «война». — Впрочем, как и вчера. И завтра. И даже, боюсь даже подумать, через месяц тоже всë ещё будет она. Зима. А с учëтом нашего географического положения, весна будет тоже «зима». — А лето? — содрогнулся Шурф, рисуя в голове перспективы. — О, лето у нас тут уже не зима. Лето — осень. — А осень?.. — А осень опять зима! — Как вы здесь выживаете? — от ужаса в голосе Шурфа на кухне похолодели стены… Ан нет, это опять форточка отошла. Макс подтянулся на цыпочках и захлопнул строптивую, для верности приложив кулаком. — Не выживаем, а живëм. И стараемся радоваться жизни. Чай, не в Жопе Мира живëм, а в историческом месте — Санкт-Петербурге! — сказал, и лицо при этом сделал соответствующе-одухотворëнное, как будто бы сам послужил виной половины исторических событий.       Но Шурф зацепился за слово. Исследовательский огонь в глазах его разгорелся не на шутку и уже грозился поджечь тюлевую занавеску. — Про историческое место я наслушался ещё вчера. Но вот поведай мне про Жопу Мира. В Мире Стержня есть Сердце Мира — можно сказать, бесконечный источник магических сил, которые черпают в нëм все, кто может и кому повезло в близости от него проживать. Что такое Жопа — мне известно. Я имел счастье — или несчастье (с какой стороны посмотреть) — в прошлом году пообщаться с твоим земляком на банкете Чемпионата. А вот про Жопу Мира он мне не рассказал. Это тоже какое-то знаковое место?       Макса сначало скрючило. Потом скукожило, что одни ошалевшие глаза остались на, так сказать, поверхности лица. А потом он взорвался диким хохотом. Шурф продолжал возвышаться над ним немым укором максовой нетолерантности. Проржавшись, тот утëр с глаз набежавшие слëзы и, запыхавшись, ответил: — Ну, это тоже зависит от того, с какой стороны смотреть. Место, так-то, знаковое: если иметь пристрастие к такого рода «экзотике», то посмотреть на что найдëтся. Аристократам же, да и в принципе тонким натурам туда лучше не лезть — есть шанс получить эстетический шок. А вообще, Жопой Мира является всë, что не столица страны. Или хотя бы еë области. Но не всегда. — А когда? — казалось, ещё чуть-чуть и Лонли-Локли достанет тетрадочку и начнёт конспектировать.       Макс принял вид умудрëнного опытом лектора и начал вещать: — Вот, смотри. Столица России — Москва. Тоже историческое наследие, плюс ещё развитый современный мегаполис — высотки там, техника-хуехника, все дела. Метро, опять-таки. Не кот чихнул. Еë Жопой Мира назвать сложно, но, кстати, если смотреть с других высот — например, приехав откуда-нибудь из цента Нью-Йорка — то тоже можно. Но мы, то есть я, русский, поэтому будем отталкиваться от Москвы. Так вот. Москва, считается, всем городам город. Среди питерцев бытует абсолютно иное мнение, но питерцы, как завещали ещё господа Романовы, — народ консервативный. Так вот, Питер — второй «всем городам город» на территории нашей необъятной. Метро, культура, инфраструктура. Питерец — совершенно другой вид человека разумного, истинно тебе говорю. Человек заумный. Даже слова говорит по-особенному. Только послушай: греча, сосуля, кура, поребрик, парадная. Не сравнится с пренебрежительными «гречкой», «сосулькой», «бордюром» и «подъездом». Потом идут города-миллионники. Воронеж, Саратов, Екатеринбург, Ростов и так далее. Там народ попроще, культура не так выпячивается вперëд, но всë же есть и интересные места, как с исторической точки зрения, так и с технологически-промышленной. Но там начинается русское Преджопье. Местные трущобы. Нищие, криминальные и просто не самые приятные районы. А есть ещё городишки по типу общего собирательного Хуево-Кукуево. Даже если носит название «город» — все равно деревня. Все про всех всë знают — это отличительная черта. Грязюка. Разруха. Экономика в убытке. Трущоб всë больше, приличных мест всë меньше. — А сами деревни? — Это отдельный вид места жительства. И, признаться честно, деревни сейчас вымирают. Кто помладше — переезжают в города, желательно покрупнее, на срань уже насмотрелись. А старшие поколения доживают свой век и забываются. Домики стоят покосившиеся, маленькие, грязные, пустые. Дорога — дай бог одна асфальтовая на всю деревню. Магазин тоже один. Из достопримечательностей только речка да коровник. — Хммм… — только и промолвил Шурф. — Ну, ты не смотри так. Даже в Жопах Мира есть свои прелести. Не всем дано их познать. В деревнях — природа. В мелких городках — свой тесный уют. В больших — стремительность и развитие. Каждый ищет, что ему по душе, там и оседает. Или пытается найти, но боится уехать, ища бездарные отмазки, типа «земли предков», «вот бабка помрëт, кто за котом смотреть будет и так далее». Таких не понимаю. Предки уже ушли, им без разницы, где ты будешь доживать свой век. А кота заберëт соседка, она по-любому на него уже глаз положила. А они всë равно сидят, как приросшие, греют жопами старый продавленный диван в Мухосранске, хотя их, может быть, ждала удивительная судьба в Барселоне. Или хотя бы в Сочи, чем чëрт не шутит… — А ты? — внезапно спросил Шурф, продолжая гипнотизировать взглядом метель за окном. — Что я? — Уже осел, ещё ищешь или решил оставить как есть и не дëргаться? — В силу специфики профессии, бывал я во многих местах, — вздохнул Макс. — Не могу сказать, что там мне не понравилось, но тут вспоминается анекдот про мужика в Аду. — Расскажи. Я его не знаю. — Ну, — Макс удивился просьбе задумчивого собеседника, но решил рассказать. Пусть познаëт местную культуру хотя бы через сомнительного качества фольклор. — Умирает, значит, мужик. Его определяют в Рай — место для праведников, которые почти не грешили, а ежели грешили, то грехи искупляли. А там сукотища, хоть повторно умирай. Просит он ангелов (местных надсмотрщиков): «Пустите меня в Ад, хоть глазком посмотреть, насколько там всë плохо». Ну, ангелы с чертями договорились, те ему устраивают экскурсию. Сначала в баню отвели с голыми девушками. Потом за стол с явствами посадили — одни деликатесы. Потом в карты играли, кино, вино, домино, в общем — вернулся мужик в Рай довольный. Неделю в скуке сидит, говорит ангелам: «Пустите меня ещё разок в Ад. Не всë рассмотрел, не всë попробовал». Ангелы договорились, решили вопрос, снова мужика ведут то к девушкам, то к столу, то к картам. Возвращается обратно, чуть не воя. Такая скука в этом Раю! И ради этого он себя всю жизнь вëл хорошо? Идëт снова к ангелам: «Не хочу больше в Раю жить! Отправьте меня в Ад насовсем!». Да вообще не вопрос! Хоп! Мужик в Аду. Сразу в котелок с кипящим маслом, а чëрт, который ему экскурсии водил, в него вилами тычет. Мужик в афиге: «Как так?! Где девушки?! Где вино?!». А чëрт хихикает и отвечает: «Ты, голубчик, не путай туризм с эмиграцией!» — Я тебя понял, — без тени улыбки ответил Шурф. — Там, где ты бывал, хороши экскурсии, но плоха сама жизнь. Так? — Образно говоря. Я чувствую, что город мне нравится. И я нравлюсь городу, что главное. Но нравлюсь не как, предположим, муж. А как временный любовник. Понимаешь? Я ему надоем, и он начнëт меня травить из себя всеми удобными ему способами. Поэтому мы устраиваем краткосрочные свидания — если повезëт, видимся во время соревнований. Чтобы не дошло до протыкания меня вилами… Так. Что-то мы заболтались! Идëм! Вперëд! В зиму!       Шурф вздохнул, но от окна отлип. Уже в прихожей, надевая своë светлое пальто, он поймал суровый взгляд Макса. — Что-то не так? — Я понял. Мало того, что тебе достался зимний Петербург, так ты его и встречаешь в летнем пальто. Так с городами дружбы не дружаться. Ты его сейчас невзлюбишь из-за погоды, и он тебя — в ответ. Снимай. Сейчас что-нибудь найдëм. — Макс, ты, конечно, щедр, но вряд ли твоя одежда будет мне по размеру, — Шурф проговорил это медленно, чуть ли не по слогам, будто общался с умалишëнным идиотом, вздумавшем обрядить его в кукольные платьица. — А кто сказал, что я отдам своë? Тут где-то лежал старый отцов пуховик… Один момент! Принеси-ка табуретку!       Сию же секунду рядом с ним возник кривокосенький табурет с кухни. Шурф изображал памятник скептицизму. Впрочем, исследовательский огонëк в глазах его продолжал поблëскивать. Макс взлетел на табуретку и потянулся к антресолям. Табурет шатнулся раз. Второй. Задрожал, как и коленки фигуриста на нëм. И рухнул. За ним полетел Макс. За Максом — серый пуховик.       Макс приземлился Шурфу в руки, остальное с грохотом упало рядом. — И всë-таки, — сказал Шурф, ставя Макса перед собой, — очень большой вопрос, как ты тут выживал до нашей встречи. Не в погодно-климатическом плане даже, а в общем бытовом.       Макс принял этот вопрос за риторический и молча протянул наставнику нашедшийся пуховик. Тот был не самого модного фасона, но довольно приличного вида. Стираный, светло-серый с серебристой молнией и серебристыми же заклëпками на карманах и манжетах. Хоть по объëму Шурфу он был явно велик, по росту подходил в самый раз. И был тëплым, что главное. И не выбивался из общего стиля Лонли-Локли. — Оверсайз, — с умным видом сказал Макс, окинув беглым взлядом стилиста а-ля Зверев получившуюся картину и продолжил подготовку себя любимого ко встрече с суровой непогодой. — Спасибо, — кивнул Шурф, осматривая себя в мутноватом зеркальце, пока Макс заворачивался в непропорционально длинный шарф и, матюкаясь, искал сапоги. — Пошли?       На удивление и питерских гостей, и местных старожилов, ресторан самой средней ценовой категории распологался в самом центре, в Пассаже. На третьем этаже. Питерцы это здание вообще обходили стороной, бережно поглаживая кошельки, а непуганные идиоты из приезжих, однажды сходив туда, бывали приятно удивлены, и не перебирались в другие харчевни, пока не перепробовали все пункты меню, подходившие под описание «пища богов за сущие для такого дела гроши». Сам Макс бы тоже сторонился данного места, если б однажды его туда не сводил его товарищ по конькам, отысканный на Гран-при. Чрезмерно общительный таец (Макс так и не запомнил его имени, но оно и не требовалось: иностранец занимал весь эфир своим ломаным английским с потрясающим азиатским акцентом, вещая беспрерывно буквально обо всëм, а Макс и рад — беседу можно поддержать участливой улыбкой, а большего сей прекрасный собеседник и не просил) клал с прихлопом на увещевания Макса о том, что в Пассаже харчеваться могут себе позволить только олигархи, а они, фигуристы, при всëм уважении к большому спорту и его немалой казне, таковыми не являлись. В общем, таец пообещал его накормить там за свой счëт. И ведь не прогадал, засранец! И после того раза всех своих голодных гостей Макс водил исключительно туда.       Макс провëл Шурфа к своему любимому столику возле окна, откуда открывался прекрасный вид на Гостинный Двор, усадил за большой дубовый стол и, как только официант принëс меню, зарылся в него с головой, периодически тыкая в свои любимые блюда, советуя их Лонли-Локли. — А как же спортивная диета? — в конечном итоге поинтересовался Шурф, когда Макс неприлично долго залип на изображении шоколадного брауни с мороженым. — А что входит в это понятие? — Явно не голдовка, которую ты демонстрировал до этого. И не чрезмерное обжорство, которое, судя по твоему выражению лица, ты готов продемонстрировать сейчас. Умеренное и сбалансированное сочетание белков и углеводов, с наименьшим количеством жиров. Несколько раз в день небольшими порциями. — Одну траву я жрать не буду, — нахмурился Макс, уже без особого интереса отложив в сторону меню. — Конечно, не будешь. Спортсмен должен есть мясо, желательно птичье, рыбу и овощи с фруктами. Лучше всего отварное или приготовленное на пару. Можно печëное. Жареное — исключить. Поэтому, глядя на это меню, могу посоветовать тебе суп с курицей, овощное рагу с уткой и фруктовый чай. Десерт, в качестве исключения, так уж и быть, возьми. В награду за вчерашнюю тренировку. — Вот уж спасибо…       Однако принесëнные спустя полчаса блюда исчезли в максовом чреве за считанные минуты. С голодухи даже жëсткая утка может показаться нежнее сливок, а куриный бульон — олимпийским нектаром. Пустой фруктовый чай прихлëбывался вяло и имел непередоваемый травянисто-приторный вкус и мерзопакостное вениково-свекольное послевкусие. Обычно посиделки «на третьем этаже» заканчивались «чашечкой пива», а то и не одной, но Шурф поклялся блюсти максову диету и наблюдал, как тот давится этим культурно-оздоровительным варевом, как сокол за мышью-полëвкой. Однако принесëнный с опозданием брауни (с двумя, между прочим, шариками ванильного пломбира — в качестве компенсации за ожидание) вмиг вправил сломанное настроение сначала своим торжественно-десертным видом, а потом и вкусом.       Но не успел Макс в полной мере насладиться первым кусочком пирожного, как кто-то в зале вдруг крикнул: — Смотрите, это же Фрай! Ну, его вчера в новостях ещё показывали! Калека на коньках!       Нежнейший бисквит колючим комом встал в горле, и Макс перевëл тяжëлый взгляд с тарелки на лицо Шурфа. — О, а рядом с ним Ледяной король! У моей сестры в комнате плакат с ним! В полный рост! Может, автограф попросить?..       Шурф сделал пасс рукой, и голоса в зале затихли, а их обладатели вернулись к прерванным делам, словно и не отвлекались. Но это не означало, что через несколько минут, вновь подняв головы, они не повторят сказанное вновь. Шурф вполголоса обратился к Максу: — Если хочешь, мы можем уйти. — Нет уж, — стальным голосом проговорил Макс. — Максимка заказал пирожное — Максимка съест пирожное. И будет растягивать сей приятный процесс, пока последнюю крошку не придëтся делить на атомы.       На их счастье, поклонники новостей спорта больше не оборачивались, и Макс, как и обещал, растягивал поглощение десерта на непропорциональное его объëму время, после чего фигуристы тихо собрались и вышли в мороз вечереющего города.       До запланированной тренировки в хореографическом зале оставалось ещё несколько часов, которые оба спортсмена решили провести с культурной пользой: Шурф таки уговорил Макса устроить ему экскурс по книжным лавкам.       Едкие слова едоков так и не забылись, но Фрай успокаивал себя мыслями в ключе: «Шурф — царь и Бог, и поклялся быть на моей стороне. Он говорит, что я пластичный, понятливый, выносливый и в принципе молодец. И верить я буду только ему».       Царь и Бог степенно вышагивал рядом, мешая подтаявший снег белоснежными кожанными ботинками, а его самый преданный подданный-верующий еле поспевал следом за его широкими шагами, ставя жирную воображаемую точку в этих размышлениях.