Доказательство (не)виновности

      Лань Хуань не думает, куда бежать, когда наконец получается отрывается от преследования псов Вэнь — ноги сами ведут в Цин Хэ. Нечистая Юдоль встречает его скалистыми выступами и грозными криками тренирующихся адептов. Он искренне благодарен двум юным заклинателям — на вид они на пару лет младше ХуайСана, взгляд детский, руки ещё не огрубели -, которые предлагают ему помощь в поиске главы ордена, и стражникам, которые не задают лишних вопросов, видя адепта дружественного ордена, испачканного в крови и пыли. МинЦзюэ находится на тренировочной площадке, яросто разрубающий тренировочные болванки саблей и рассказывающий ученикам ордена в своей грубой, не привычной для воспитанника Лань, манере про то, как правильно наносить удары. Устало привалившись на плечи своих юных спутников, он не сразу находит в себе силы окрикнуть его, завороженный резкостью движений, сравнимой с рывками демонического тигра.       Его «МинЦзюэ-сюн» звучит хрипло и неуверенно, и юноше чудится, что его голос потонул в резком вскрике шеренг юных воинов, с удивительным усердием повторяющим действия главы ордена. Однако, мужчина слышит его голос и в ту же секунду резко разворачивается. СиЧень видит, как его лицо вмиг бледнеет, приобретая такой вид, словно ему только что вырвали сердце из груди. Адепты расступаются, как волны, когда он клином проходит прямо сквозь них, чтобы взять Лань Хуаня за руки, нежно погладить его ладони в своих, смотря в усталые и начинающие слезиться от облегчения и боли глаза, словно убеждаясь, что ему не чудится, а в следующую секунду и вовсе заключить в крепкие, надёжные объятия. У СиЧеня подкашиваются ноги — впервые за эту неделю он чувствует себя в безопасности, и поэтому тело слабеет, становится ватным. Наследник Лань позволяет себе просто повиснуть на чужих руках, словно кукла, закрывает глаза и шумно втягивает воздух, неуверенный, что это не звучит, как всхлип. Глава Не ничего не говорит, но и без слов понятно, что его ждали, о нём беспокоились. Сон находит молодого человека в тот же миг, как он чувствует тёплое рваное дыхание на своей шее, а руки невесомо перемещаются за спину и под колени, поднимая в воздух.       Просыпается он уже в постели, непривычно мягкой и уютной, не такой, как в Облачных Глубинах, и сразу чувствует, как по нюху бьёт резкий запах травянистых настоек и мазей. Он пытается спрятаться от него под одеялом, ворочается, и тут же застывает, слыша, как в комнату кто-то входит. Становится стыдно, что он в таком виде, но чтобы подняться приходится приложить усилия — голова кружится, когда перед сонным взглядом возникает тёмная фигура, спустя пару секунд приобрётшая ясный вид: это был ХуайСан, обеспокоенный, но радостный. Он довольно хлопает в ладоши, поигрывая веером, просит его лежать смирно, пододвигает принесённый подносик с едой поближе и между словом говорит, что они в комнате старшего брата. СиЧень чувствует, как к щекам приливает кровь, когда младший заклинатель радостно и воодушевлённо рассказывает, что МинЦзюэ поднял на уши всю Юдоль, собрал всех главных лекарей ордена и не успокаивался до тех пор, пока каждый из них не заверил главу, что с его гостем всё будет хорошо. Одет Лань Хуань был в непривычные для себя сероватые нижние одежды, и окончательно смущается, понимая, что его переодели. Лобная лента тоже была снята и, грязная и пыльная, лежала у края кровати. — ХуайСан, а где МинЦзюэ-сюн?.. — спрашивает он, натыкаясь на укоризненный и немного обиженный взгляд младшего брата главы ордена. — Называй его «А-Цзюэ», СиЧень-гэ, он будет очень рад, — От осознания, что именно он услышал, Первый Нефрит на какое-то время теряет дар речи и мысли, а его собеседник, кажется, того и добивался, резко меняя серьёзный тон, которым это было сказано, на ребяческий: — Я сейчас за ним сбегаю! Отдыхай!       Лань Хуань чувствует себя очень странно: смущение очень быстро сменилось необъяснимой пустотой, словно он и весь мир стояли во многих ли* друг от друга, а следом приходит болезненная горечь. Сердце гулко падает вниз, как в глубокую впадину, и медленно, тягуче, невыносимо поднимается обратно, мешая дышать полной грудью, чтобы в следующую секунду за секунду упасть обратно. Он сбежал — бросил, оставил, покинул. Его младший брат и любимый дядя, отец — да весь орден! — остались без поддержки. Он целую неделю потратил на беготню и игры в прятки, не предпринял ничего серьёзного, чтобы помочь им. Он успокаивал себя тем, что не было возможности — но правда ли это?.. Тихими всхлипами и мелкой дрожью воздух из лёгких выбивает окончательно, а взгляд стекленеет.       Он садится на кровати и осматривается в поисках своих вещей — всё аккуратной стопкой лежало на рабочем столе, высоком и крепком, с небрежно лежащими на нём чистыми кистями и бумагами. Когда СиЧень пытается встать, слабость и дрожь накатывает ещё отчётливее, и он падает обратно, слыша гул в голове и чувствуя адскую боль во всём теле, как после самой первой ночной охоты. Он пробует обратиться к мечу с помощью духовной энергии, но золотое ядро не слушается, дрожит, и Шоюэ не отзывается ни в первый раз, ни во второй. Наследник Лань чувствует себя беспомощным, обнимая самого себя руками и сгибаясь пополам от усиливающейся дрожи и подступающих к горлу рыданий, когда ставни шумно открываются (он не обращает на это внимания, не до того) и в комнату влетает МинЦзюэ, а за ним и более чуткий ХуайСан, тут же тихо ойкающий и выходящий прочь, плотно закрывая вход в комнату.       Мужчина медлит, видя состояние своего гостя, теряется, но рядом оказывается буквально в пару шагов, с тихим стуком опускается перед ним на колени (стоит почти так же, как осуждённые на помосте, не смея опуститься до конца, лишь согнув ноги — этого достаточно, чтобы их лица были на одном уровне) и мягко, но крепко накрывает чужие плечи ладонями, ненавязчиво проводит ими вниз, до локтей, заставляя оторвать лоб от коленей и вытянуть руки — только тогда Лань Хуань понимает, что он не один, когда трясущиеся ладони сжимают в горячих и огрубевших от оружия пальцах. МинЦзюэ смотрит на него нечитаемым обеспокоенным взглядом, целуя мягкую кожу запястий, позволяет ухватиться за себя, как за единственную опору, и ничего не говорит, когда СиЧень подаётся вперёд, утыкаясь в его плечо и позволяя громкому всхлипу вырваться из горла — наследник Лань ему благодарен.       Широкие смуглые ладони гладят его по спине, и мужчина словно оставляет ему возможность в любой момент отстраниться, не прижимая к себе, не надавливая, но СиЧень сам жмётся ближе, чувствуя, что именно это ему сейчас нужно. МинЦзюэ понимает это, укладывая одну ладонь на затылок, любовно зарываясь в тёмные пряди, а второй обвивая чужую талию. Лань Хуань думает, что и этого недостаточно. Хочется быть ещё ближе, впитать чужое спокойствие, как своё, утонуть в сквозящей в тихом утробном рычании ярости — что угодно, чтобы не чувствовать этой боли и не задыхаться от отчаянья. Как бы он хотел сейчас оказаться дома, проснуться от страшного кошмара и понять, что всё хорошо.       Жаль, что это было невозможно. Да, он в безопасности, о нём позаботятся, но кто позаботится о младшем брате? о дяде? об ордене?       Ему нужно чуть больше двух палочек благовоний, чтобы снова осознавать свои действия и полностью расслабиться в чужих руках. МинЦзюэ не отпускает его из своих объятий, нежно, целомудренно целует в макушку, пересаживаясь с затёкших колен на кровать, и СиЧень тоже слегка меняет своё положение, поворачиваясь боком, руками обвивает чужую шею, и тихо шепчет слова благодарности, тихо-тихо, сдерживаясь от новых рыданий, рассказывает, что случилось, хотя его и не спрашивают — просто знает, что МинЦзюэ заслуживает того, чтобы знать, заслуживает того, чтобы не биться в убийственных тисках неизвестности. Его слегка потряхивает, голова болит, буквально раскалывается, а на тело словно наложили печать неподвижности, которой сковывали нечисть во время охоты. Названный брат лишь кивает, думающий о чём-то, что не смел озвучить вслух, и говорит, что будет рядом — это больше, чем то, на что наследник Лань смел надеяться.       Следующий день он не выходит из комнаты, то и дело проваливаясь в беспокойный сон, и всякий раз, когда он просыпается — где-то поблизости мелькает внушительная фигура названного брата: то он сидит за столом, разбирая бумаги, то переговаривается со старшими адептами, то сидит подле него, трогательно придерживая за руку… СиЧень чувствует себя маленьким ребёнком, не желающим, чтобы родители оставляли его одного, и поэтому ощущает сытое довольство от осознания, что он и правда не один, что за него беспокоятся, его оберегают. Вечером он чувствует себя значительно лучше и решается снова попробовать встать с мягкой постели — не без чуткого наблюдения главы Не, сразу же, как СиЧень спустил ноги на пол, оказавшегося подле него. Убедившись, что он может твёрдо стоять на ногах, что тело его слушается, он неловко просит вернуть ему верхние одежды, и ловит на лице старшего брата внезапное осознание, а следом и смущение — кажется, тот напрочь забыл про это.       Его ханьфу ещё не вернули из прачечной, так что МинЦзюэ, краснея и отводя взгляд, приносит одежды адептов своего ордена, и хотя серо-зелёные тона и кажутся непривычными, на душе у Лань Хуаня внезапно теплеет. Он с каким-то странным предвкушением ловит взгляд названного брата, когда достаёт из зачарованной сумки вторую налобную ленту — чистую, с гладкой вышивкой. Старую, слегка порванную на концах, он сворачивает в ровный моток и оставляет лежать на кровати. С разрешения хозяина комнаты, молодой человек занимает рабочий стол и просит принести чистую бумагу — ему не отказывают — и остаток дня посвящает переписыванию древних трактатов.       Так легче. Так он тешит себя мыслью, что он не бесполезен.       На следующий день Не ХуайСан уезжает в Безночный Город, и Лань Хуаня пробивает дрожь. МинЦзюэ хмурится, выглядит обеспокоенным и озлобленным одновременно, и жгучая ярость в его взгляде гасится отчаяньем от осознания, что он вынужден своими собственными руками толкнуть любимого младшего брата в лапы Вэней. Теперь уже СиЧень берёт его за руку, стараясь невесомо поддержать. Ту ночь они проводят вместе, не в состоянии уснуть: и если наследник Лань мог занять руки переписыванием трактатов, то глава Не не находил себе места до тех пор, пока не наткнулся взглядом на политическую карту Поднебесной. Во многом собрание старейшин ордена, устроенное на следующее же утро, было обязано его бессоннице. К тому же, вернулись разведчики, отправленные в Гу Су. — Орден Вэнь напал на Облачные Глубины и установил кольцо — констатирует факт глава клана, и СиЧень, одетый уже в свои белоснежные одежды и всем своим видом выделяющийся в кругу заклинателей ордена Не, старается игнорировать направленные на него взгляды. МинЦзюэ ударяет рукой по столу, и тем самым возвращает всё внимание на себя. — После этого согнал адептов всех орденов на обучение, как какой-то скот! Они там — заложники, не больше. Я считаю, что мы должны что-то предпринять, немедленно!       Мужчина продолжил свою речь уже наглядной демонстрацией, расстелив расчерченную ночью карту со всеми известными действиями Солнечного Ордена, попросил одного из разведчиков обозначить периметр, по которому они оцепили Гу Су, и СиЧень соглашается с увиденной картиной, припоминая, где именно сумел оторваться от адептов в бело-красном. Картина получалась премерзкая, потому что силы клана Вэнь вплотную приближались к Цин Хэ и Юнь Мену.       Старейшины и генералы идеи главы в большинстве своём поддержали, и в тот же день шумный быт Нечистой Юдоли стал ещё более громким: сталкивались клинки, шипели стрелы, звенели толстые цепи, поднимающие и опускающие главные ворота резиденции ордена. В отличие от Облачных Глубин, это место было пропитано войной, больше походило на крепость, врезанное наполовину в скалу, крепкое и неприступное, а в полной боеготовности, в которую Юдоль пришла уже спустя два дня и вовсе внушало благоговейный страх: с копьями у входа, усиленной охраной, лучниками на стенах и переполненными тренировочными площадками. За это время МинЦзюэ успевает написать письма в Пристань Лотоса и Башню Карпа — ответ же получил лишь от четы Цзян, а Цзинь ГуанШаня покрыл такими оборотами, за которые в Лань ЦиЖень не постеснялся бы выписать ему, будь глава Не адептом Гу Су Лань, двести плетей.       К исходу третьего дня мужчина выглядел так, словно одним нервным движением может сломать кому-нибудь шею. Лань Хуань, за это время переписавший все те трактаты и писания, переданные ему дядей, и теперь коротающий время за изучением книг ордена Не, чувствовал себя потерянным и опустошённым. Он никогда не изучал военное дело, уделяя внимание более возвышенным дисциплинам — в том была политика клана Гу Су Лань, не вмешивающегося в мирские разборки -, а потому в вопросах стратегии понимал намного меньше и потому помочь МинЦзюэ в составлении карты военных действий толком не мог, хотя и старался. Многие его идеи оценивались очень высоко: например, предложение собрать бродячих заклинателей и призвать членов мелких орденов на фронт вызвало воодушевление не только у внезапно просиявшего гордостью главы Не, но и у старейшин, но это был его предел.       Обеспокоенный тем, что в руках названного брата в очередной раз (третий за этот вечер) треснула кисть, он переводит взгляд на растирающего виски сильными пальцами мужчину и медленно, словно сомневаясь, поднимается с насиженного места в отдалении, ищет в себе силы, чтобы заговорить с названным братом. Музыкальные руки опускаются на его широкие плечи и чувствует, как они медленно расслабляются, поддаваясь мягким массирующим движениям. — МинЦзюэ-сюн, — осторожно начинает он, воспринимая молчание за знак, что его внимательно слушают. С того самого момента, как он прибыл в Цин Хэ, они не разлучались даже на ночь (названный брат настоял, чтобы СиЧень остался в его комнате — на удивление, они спокойно умещались на одной кровати; даже если воспитанника Лань это смущало, против он не был), но говорили непростительно мало, занятые каждый своим делом, каждый погружённый в свои мысли, и с этим надо было покончить. — Тебе нужно отдохнуть. Позволь себе расслабиться. — Я не могу, сердце моё, — От такого обращения молодой человек застывает, чувствуя, как по телу пробегает приятная судорога, мягко обнимает мужчину со спины, устроив голову между лопаток. МинЦзюэ не смущался говорить о своих чувствах, словно подчёркивая, что его они остаются прежними, что тяжести, внезапно свалившиеся на него, ничего не меняют. Он накрывает чужие руки своими, гладит их от кисти до локтей, продолжая, — от А-Сана не было новостей, разведка молчит, ровным счётом как и глава ордена Цзинь. У него самое большое число адептов после Вэней, без его поддержки у нас нет шансов, — глава ордена говорит ещё о чём-то, сетует на то, что старейшины и генералы ссорятся из-за того, кто должен вести в бой войска, что в рядах принятых адептов обнаружились те, кто непригоден для владения саблей, что их нужно пристроить или среди лекарей, или отдать в руки ответственных за ведение хозяйства… СиЧень тяжело втягивает воздух, осторожно отстраняясь и тянет МинЦзюэ на себя, заставляет посмотреть на себя. — Позволь мне помочь. Я могу заняться переговорами с орденом Цзинь и теми адептами, что не могут пользоваться саблей… Это ведь не значит, что и меч им не подчинится, верно? Завтра, — весомо добавляет он, проводит ладонью по щеке своего (как же смущала и радовала эта мысль) мужчины, заставляя смотреть себе в глаза. Под нижними веками у него залегли тени, омрачённые откровенной ненавистью и злостью. Лань Хуань нежно разглаживает складку, залёгшую между бровей названного брата и глубоко втягивает воздух, прежде чем продолжить, смущённый тем, что всё внимание тёмных и тяжёлых глаз МинЦзюэ оказалось приковано к нему, — Ты мрачнее тёмного духа. В таком состоянии ты никому не поможешь, ни один вопрос не решишь, не справишься ни с одним врагом, — Он не позволяет главе Не возмутиться, строго мотнув головой и прикрыв его рот ладонью, — навредишь лишь себе и своим людям. Отложи на этот вечер все дела и расскажи мне, как вы с А-Саном обычно отдыхаете.       Между ними виснет минутная тишина. МинЦзюэ шумно втягивает воздух, отнимая чужую ладонь от своего лица, но не отпускает её, мягко целует тыльную сторону, пробегая губами по каждой костяшке. — У нас есть горячий источник. Он, конечно, не обладает целительными свойствами вашего, холодного, но если добавить в воду настои и масла, тело расслабляется и дух успокаивается, — рассказывает мужчина, отпуская чужую ладонь и нервно трёт точку на лбу. — Давай сходим туда. Заодно… Расскажу тебе о наших обычаях. Мы с тобой почти не разговаривали, — На лбу у главы Не снова появляется глубокая складка. — прости за это. Я должен был поддержать тебя, но, — Он нервно махает рукой, однозначно показывая, что не может подобрать слов. Лань СиЧень плавно поднимается с подушек, лежащих у напольного столика, и тянет МинЦзюэ за собой. — Всё в порядке, А-Цзюэ, ты и так сделал достаточно, — К щекам мужчины приливает кровь, когда он вскакивает с пола резче и быстрее положенного и сжимает его ладонь в своей. Что-то нервно бурча себе под нос, он тянет смеющегося Лань Хуаня за собой, обещая отомстить ему за это позже.       И всё же ХуайСан был прав, что брата это обрадует. «И отвлечёт от непосильной ноши взваленных на себя обязанностей», — думает СиЧень, дыша глубже обычного, чтобы унять быстрый бой сердца. Ему тоже не помешает отвлечься от переживаний: одиночество и молчание неизменно возвращали его к мыслям о Гу Су. Нет смысла убиваться, пока ничего неизвестно — ему нужно было забыться. Им обоим.

***

      Старшая дочь четы Цзян всегда была чуткой особой, чувствовала всё так тонко и точно, что порой брату и сестре становилось не по себе — слишком хорошо шицзе понимала, что у них на душе. И сейчас, когда всё буквально валилось из рук, она почти уверена, что всё плохо, что что-то случилось, что А-Чен и А-Сянь попали в беду. Мать и отец попеременно высказывали одну и ту же мысль: орден Вэнь нечист на руку, с детьми что-то могло случиться, надо как-то узнать, как у них дела, но не могут найти повода для визита. Если кто-то из них просто так заявится в не то чтобы дружественный — скорее враждебный — орден, всё это может обернуться против них. Юй ЦзыЮань бьётся, как раненый речной змей в заклинательских сетях, то и дело выходя из главного зала, так сильно ударив по столу, что тот подпрыгивает на месте и грозится вот-вот сломаться. Почти всё своё время она проводит на тренировочной площадке, кричит на лениво и праздно пускающих змеев учеников ордена и заставляет их тренироваться — адепты догадываются, почему к ним так суровы, но помалкивают, боясь нарваться на удар фиолетовой молнии. Цзян ФенМянь же задумчив сильнее обычного, пропускает приёмы пищи, если дочь не напоминает, что надо поесть, уходит с головой в работу и всё чаще пропадает на ночных охотах в сопровождении старших учеников и старейшин ордена. Возвращаясь домой, он проводит время с женой, говорит с ней тихо-тихо, позволяет выкричать всю боль, позволяет прижаться к своему плечу, когда сил совсем не остаётся. У родителей одна боль на два сердца, и это делает их ближе, позволяет наконец снова раскрыться друг перед другом. И в то же время губит их усталые души.       ЯльЛи всегда была чуткой и доброй. Всегда чувствовала чужую боль, как свою. И когда поднос с фарфором чуть было не падает из трясущихся от волнения рук, а родители молча сидят рядом, оба бледные как полотна и уставшие, кажется, впервые достигшие мира и понимания за последние два года (мать всё это время была озабочена помолвкой любимой наследницы, в то время как отец считал, что с этим торопиться не стоит — вот и почва для ссор), она понимает, что это конец. Что нервы сдали — нет ни сил, ни желания терпеть. Ей больно за отца и мать, ей страшно за брата и сестру, её убивает неизвестность. С этим срочно нужно было что-то делать. — Отец, матушка, — обращается к ним девушка, почтительно склонив голову, и этот официальный, приторный жест говорит громче любых слов, выдавая в её привычном мягком поведении уверенность и настойчивость, — я думаю, что нам стоит связаться с другими орденами. Не только наши адепты — Она хотела сказать «А-Чен и А-Сянь», но осеклась. Там не только брат и сестра, — сейчас в плену у Вэней. Не только мы волнуемся за их жизни.       Мать кривит ненакрашенные губы — без макияжа было особенно заметно, какая она бледная. Под отливающими фиолетовым глазами залегли тени то ли усталости, то ли ненависти и негодования. Кто угодно мог говорить о её жестокости и бессердечности, но любому, кто провёл бы с ней больше двух часов убеждался в обратном — сердце у хозяйки Лотосовой Пристани было, и оно билось не только за её собственную жизнь. Она была грубой и гордой, могла накричать или даже ударить, но никогда не опускалась до бесчеловечного равнодушия. — Я писала госпоже Цзинь, она тоже ничего не знает. Имеет смысл предложить ей предпринять что-нибудь, — говорит она, и дёргается, когда супруг мягко накрывает её ладонь своей, но руку не забирает. Он читал то письмо с ней, обнимая за талию со спины, молча слушая ровный голос, зачитывающий строчку за строчкой. Они все знали, что связываться с ГуанШанем бесполезно; если кто и предпримет меры, так только его жена, любящая единственного сына всем сердцем. Судя по тревожным мыслям, которые были высказаны в переписке с подругой, ещё немного, и от поездки в Ци Шань её не удержит даже авторитет мужа и батарея учеников Пионового Ордена. Цзян ФенМянь думает, что на месте друга (можно ли так назвать мужчину, которому хотелось свернуть шею за бездействие?) он бы лично подготовил повозку и запряг коней. — Ещё имеет смысл спросить мнение главы Не, там его брат, — кивает женщина, потирая лоб свободной ладонью. Образ стальной, крепкой женщины растворился в обеспокоенном тоне и усталом виде. — От ордена Лань ничего не слышно уже очень давно… Думаю, нет смысла полагаться на ЦинХэн-цзюня. Бесполезно! Он просто трус! Наверняка снова заперся в уединении и плевать на сыновей хотел! — В её голосе сквозит отчаянье, и А-Ли кривит губы в усталой улыбке, видя это.       Цзян ФенМянь кивает, перехватывая руку супруги крепче, осторожно сплетая свои пальцы с её. Мягко поглаживая женскую, элегантную, но крепкую ладонь подушечками огрубевших от рукояти меча, но удивительно нежных пальцев, он трогательно улыбается, когда та пытается встать, но не отпускает его, и поднимается следом, обнимает её за плечо второй рукой. Отношения с женой, натянутые и хрупкие, медленно крепли, и это не могло его не радовать, даже если прочие события эту радость омрачали. Осторожно утянув ЦзыЮань на себя, мужчина кивает дочери. — Моя госпожа, позволь А-Ли написать письмо вместо тебя. Наша девочка справится с этим, — Он думает не больше секунды, прежде чем осторожно поцеловать усталую и мелко дрожащую от переживаний женщину в висок. У неё тело воина, крепкие широкие плечи, узкие мощные бёдра, сильные руки и ноги… Но материнская душа, хрупкая и ранимая. — Тебе стоит отдохнуть. Я утром получил письмо от МинЦзюэ. Думаю, он поведёт речь о войне — сегодня же отвечу.       Женщина кивает, тяжело выдыхая. О манере ордена Вэнь разрешать вопросы, связанные с непокорными кланами, знали все: сколько мелких семей заклинателей были стёрты с лица земли, выжжены дотла? Она вспоминает нрав ВаньИна и Усянь и сглатывает, понимая, что это двое не из покладистых — и что же с ними будет? в порядке ли её дети? Встревоженный разум услужливо во снах показывал ей картины откровенной бойни: всепоглощающий огонь и трупы родных — нежного и мягкосердечного мужа с перерезанным горлом, старшей дочери, пронзённой мечом, младшей, приёмной, но всё равно любимой, с кровавыми слезами на глазах, младшего сына с дырой в том месте, где у заклинателей скрывалось ядро… Из-за этого женщина не могла спать последние несколько дней: в голове пульсировало болезненное «только не моя семья», а руки сжимались в кулаки.       Отдушиной становились тренировки с Цзы Дянем в компании верных подруг и тёплые улыбки ЯньЛи. И она держалась до этих самых пор — сейчас сил не осталось. Отдохнуть и правда было нужно. Она благодарна, что муж остаётся с ней, нежно вынимая из её длинных волос тяжёлые украшения, и впервые за долгое время спит спокойно, пока дочь и супруг отправляют письма в Лань Лин и Цин Хэ.       Через два дня им приходит описание военной стратегии, разработанной Не МинЦзюэ. Глава Цзян отбывает в Нечистую Юдоль для личной встречи.