Гроза пришла с севера

Самые безумные чаепития творятся не в кроличьей норе, за столом с безумным шляпником, ореховой соней и мартовским зайцем. Маленькая кухня маленькой квартиры, утренний чай, долитый кипяточком, малиновое варенье из трехлитровой банки - вот она, сцена, на которой непризнанные актеры играют настоящие безумные чаепития. Здесь, и только здесь, говорят слова, которые иначе не скажут никогда. Здесь жестом фокусника извлекают из темноты маленькие гнусные тайны, достают из буфета фамильные скелеты, находят в сахарнице пригоршню-другую цианистого калия. И никогда не найдется повода уйти - потому что тебе вовремя подольют чая, предложат варенья и пододвинут поближе открытую сахарницу... Ночной дозор, Сергей Лукьяненко

***

      Что такое завтрак? Первый, самый главный прием пищи, который дает энергию и сил если не на весь день, то хотя бы до обеда. И Соня предпочитала его всем остальным приемам пищи, для нее время завтрака — время окончательно проснуться, подумать о новом дне вприхлебку с большой чашкой молока с кофе, медитируя на что-то красивое, интересное, необычное. Почти священное время.       Этот завтрак мог бы стать идеальным: горячая глазунья с беконом, прохладный кофе с молоком, мягкая хрустящая булочка ждали ее, Соня точно об этом знала. Но вместо того, чтобы предаться пороку чревоугодия она сидела в гостиной, обложившись бумаги. Зов желудка утихал под напором разума, воспринимающего информацию с бумаги и краем уха фиксирующего разговор мужчин.       Мысль о том, что надо свалить из этого дурдома, преследовала Соню уже несколько дней. Тот темп работы, который ей пытались навязать окружающие — раздражал: сначала они хотят, чтобы работа была сделана еще вчера, потом растягивают все до безобразия, будь то прием пищи или рассказ о садовых клумбах. И вот теперь она вынуждена буквально потонуть в макулатуре, а коварный Барбиери только хитренько поблескивает глазами из-за крошечной чашечки эспрессо. Он пришел раньше всех и принес эту шелестящую кару господню.       Следом за ним подтянулись и остальные: вальяжно развалившийся в кресле Занзас, устало щурящийся Тимотео со своим молодым нервным и шумным сопровождающим — помощником, что-ли — Гокудерой Хаято.       Предыдущие дни все эти непонятные мужики в строгих костюмах, которые так и норовят обслюнявить руку, отодвинуть стул, хмыкали снисходительно и покровительственно, всячески показывали, что она в первую очередь женщина, то есть существо неразумное, поэтому с ее мнением можно не считаться - напрягали. А то, что она получше них понимает в том, какое оборудование надо дозакупить и в состоянии сравнить технические характеристики, и дороже — не обязательно лучше. Поэтому Соне оставалось сцепить зубы, обложившись документацией, вооружиться программами-переводчиками и спать по четыре-пять часов и ждать, пока заявится виновник всех ее нынешних бед — Джеронимо Кваттроки — соизволит одобрить окончательный вариант.       И вот теперь все собравшиеся шумно обсуждают. Она и сама бы хотела в это обсуждение вклиниться, но это дело бесполезное и неблагодарное. Да и что обсуждать? Ей хотелось одновременно запустить карандашом в шумного — Хаято, усадить на место Профа, чтобы он не рысил раненным сайгаком по комнате, а потом отнять стакан с чем-то заманчиво-янтарным у Занзаса и ополовинить его. Вместо этого карандаш порхал над бесконечными строчками и подчеркивал, ставил знаки вопроса и восклицательные знаки, перечеркивал и исправлял.       Мысль никак не хотела оформиться окончательно, вертелась на языке, гладила пушистым хвостом усталый от избытка информации мозг. Где-то на грани осознания крутилось что-то полуматерное на русском, но вот уцепить это за неясное, перевести на английский и озвучить никак не получалось. Уже минут сорок. Все потому, что рядом орали на безумной смеси английского и итальянского, выясняя... да какая в сущности разница, что так эти полудурки выясняли? Наконец сознание зацепилось за внезапно японское слово, тунец, кажется. Не очень понятно, при чем тут рыба, но образы цеплялись один за другой. Вот, уходя в глубину, плеснула по воде рыба, а ее чешуйчатый бок превратился в доспех самурая, одним слитным движением доставшим из ножен катану, рассекшую живую трепещущую рыбью плоть. Круг замкнулся и пришло понимание — Соне хотелось убивать.       «Точно, убивать, убийство», - мысль наконец-то выплыла на поверхность и придала решимости. Но нет, нельзя, она сейчас в чужой стране и вообще, убивать нехорошо, уголовно наказуемо и осуждаемо добропорядочной общественностью. Поэтому девушка оттянула воротник свободной почти домашней футболки, будто ей душно и не хватает воздуха, забросила светлую непослушную прядь за ухо и продолжила штурм макулатуры. Без успокаивающих четок привычного браслета было неспокойно, а оставшаяся в гордом одиночестве флешка-подвеска покоилась на тумбе в горсти сестер-бусин.       Продираться сквозь бесконечные хитросплетения фраз и сносок мелким шрифтом помогали загруженные в память телефона словари, а также рукописные пояснения, иногда даже на русском, сделанные для нее специально добрым синьором Симоне. Буквы-буквы-буквы мелькали перед глазами, гипнотизировали, девушка ощущала, как погружается в едва заметное марево. Фоном звучат громкие и экспрессивные вопли этого непонятного Хаято. Если синьор Тимотео был выдержан насколько это возможно для итальянца, то синьор Гокудера был экспрессивен и немного несдержан в выражениях. А уж обсценную и около того лексику Соня старалась осваивать в первую очередь — всегда лучше знать, что о тебе говорят за спиной в чужой стране.       Невозможно слушать эти вопли, они так отвлекают от чтения. В какой-то момент Соня уже собиралась попросить всех заткнуться и высказываться только по делу, кратко и в порядке живой очереди. На фоне этого безумства Занзас смотрелся крайне выгодно — молчащий, неспешно наслаждающийся сигарой и виски, изредка отвлекающийся на тихо вибрирующий смсками телефон. Белые подвернутые рукава контрастируют со смуглой кожей. Спокойный и расслабленный, он не красовался, а просто наблюдал за происходящим вокруг, безмолвный остров уверенного спокойствия, получая от созерцания творящегося хаоса почти осязаемое удовольствие. Девушка на несколько секунд была загипнотизирована его неспешными уверенными движениями.       — Я буду вынужден уехать через два дня, поэтому необходимо как можно скорее утрясти формальности, — злой голос Профа вывел Соню из состояния медитативного наблюдения, почти вернул в реальность, где было еще столько несделанного.       Девушка вновь сосредоточилась на бумагах, на автомате почесывая кончиком карандаша нос, разум почти привычно соскользнул в сиреневое едва заметное марево и мир вокруг перестал существовать, остался только текст и она. Край сознания зафиксировал, что в комнате она не одна. Разум Сони замер и нырнул в глубину, туда, где светились теплые огоньки в комнате. В этой глубине мысли становились яснее и понимание чужого языка происходило быстрее. Большой зеленый огонек уверен и тверд, темно-синий спокоен. Ярко-оранжевый и приглушенно-красный пульсируют в такт биения сердец. И рядом ярко-красный, перетекает и плавится завораживающе.       Вот документы, подтверждающие ее долю в будущей сети бренда Стефани-лаборатори, за ними — об утверждении имущественных и интеллектуальных прав, вот здесь прописано о нормировании биобезопасности и области аккредитации.       Здесь заканчивается очередной пункт о возможности внесения изменений в устав в случае смерти одного из компаньонов, а следующей страничкой идет видимо случайно затесавшийся результат генетического анализа. Намереваясь отложить его в сторону, Соня краем глаза зацепилась за имена и решила прочитать внимательно это лист и еще несколько последующих. Полное развернутое судебно-генетическое заключение. О том, что Джеронимо Кваттрокки и Софья Алексеевна Привалова являются родственниками 2-й степени биологического родства. Дедушкой и внучкой.       Девушка перечитала еще раз и еще. Какие же дурацкие шутки шутит с ней синьор Барбиери, это ведь он засунул эту дурацкую бумажку в документы? А может, это Проф решил ее разыграть? Глубина становилась все холодней, а огоньки все ярче. Соня была китом, который плыл в этой холодной глубине к огонькам, и киту снилось, что он — девушка. Кит плыл, мерцая, фейская пыльца медленно гасла в глубине за ним инверсионным следом. Побелевшие пальцы сжимали карандаш все плотнее, Васька же обещал, что все будет хорошо, ну правда же?...       — Синьоры, мне кажется, мы слишком задержались. Предлагаю прерваться и обсудить дела семейные после завтра. Ты же не против, дедушка? — карандаш печально хрупнул напополам в женских пальцах и упал на блестящий паркет.       Соня слышала себя со стороны, как-будто это не она, а кто-то другой говорил ее ртом, двигал ее конечностями, пока сама девушка плыла в вязком киселе, прозрачном и холодном и могла только наблюдать. Вот синий и зеленый огоньки отдалились, приглушенно-красный последовал за ними. Ярко-оранжевый огонек приблизился, почти обжигая, кружась небольшим смерчем, а она наблюдала как на экране, что синьор Гокудера направился к ней.       Джеронимо Кваттрокки никогда не был трусом. Но предпочитал, чтобы все шло заранее прописанному и отрепетированному плану, а импровизации не любил. Еще больше он не любил, когда в его тщательно отрепетированные планы кто-то вмешивался и путал карты. Поэтому на выходе из гостиной он с удовольствием подхватил Барбиери под локоток:       — Симоне, друг мой, давай-ка обсудим, — потащив его дальше по коридору.       Рядом пристроился возмущенно сверкающий глазами из-под кустистых бровей Тимотео. Только что один из его планов порушился с печальным изяществом последнего кленового листа, коснувшегося глади пруда, а на смену ему из небытия что-то ничего воскресать не спешило. Ноно Вонгола очень не любил, когда что-то шло по его плану и сейчас почти физически чувствовал горьким шершавый комок недовольства, грозящий растечься ядовитой желчью.       — Ну что ты, Дже, право слово? Я просто не туда положил бумажку, — один Барбиери с независимо-довольным видом мягко улыбался. И, пока подавившийся возмущение профессор глотал воздух, невозмутимо продолжил, — я должен был положить ее сверху.       — Синьор Барбиери, вы так вовремя форсируете события, когда остальные ждут непонятно чего, - жесткая ухмылка Занзаса отрезвила присутствующих. Темная волна жадной злобы медленно ползла в стороны от напряженного мужчины, телефон жалобно хрупнул треснувшим экраном, - бесит.       Хаято был в недоумении: вокруг семьи Вонгола и конкретно вокруг Тсуны опять твориться не пойми что, и в этот раз они не при чем. С самого начала мужчина не совсем понимал, почему просто нельзя надавить на Грозу Оттавио. Да и вообще, старый мафиози должен понимать, что Семья превыше всего, а тут нарисовалась какая-то непонятная девка и всё. Почему старик Ноно практически бездействует, зачем все уговаривает своего упрямого дядю? Да еще и чертов Занзас тут как тут, сидит и бесит. Это переходит вообще все границы.       А уж когда эта... эта... эта непонятная женщина в ультимативном порядке прервала всех, завтракать ей, видите ли, захотелось, итак неглубокая чаща терпения Урагана оказалась переполнена. Синьор Кваттрокки быстренько утащил за собой Барбиери, Ноно и этот бешеный вариец последовал за ними. Хаято развернулся к Соне.       — Синьора Софи, не много ли вы на себя берете? — мужчина сделал шаг к замершей Соне. Ураган бурлил в венах, требовал выхода. Сейчас перед ним была не гостья профессора Кваттрокки. Сейчас перед ним была прямая угроза целостности и безопасности его семьи. Потому что если отдать управление лабораторно-исследовательским комплексом какой-то невнятной пришлой гражданской — это может поставить под угрозу безопасность Вонголы и лично Тсунаеши. Ураган нашептывал, что преграду к безопасности и процветанию семьи нужно просто снести. - Явилась практически из ниоткуда, а теперь хочешь отобрать то, что тебе принадлежать не должно и не может? Ты понимаешь, куда влезла, женщина?       Пламя билось в грудной клетке, больно отдаваясь в ребрах, гудело в голове на одной ноте тревожащей мыслью: «Смети преграду, сожги, уничтожь». Пламя сверкало на донышке зрачков. Пламя вело его в бой.       Несносная женщина боком слезла с кресла и отошла, уцепившись за спинку. Наивная будущая жертва так хотела иметь преграду между собой и опасностью, а Хаято был опасностью и его в данный момент мало заботили возможные проблемы с Грозой Оттавио, Ноно или самим дьяволом. Это будет потом, это все не важно, если сейчас он может защитить свою семью, он это сделает.       Соня с трудом продиралась сквозь кисельную вязкость подсознания, пока тело жило на рефлексах. Вот мужчина с нездорово сверкающими изумрудными глазами подошел к ней неприятно-близко и начал наезжать в духе братков из девяностых. Казалось бы красивые правильные черты исказились яростью, гнев хлестал через край, искал, на кого бы излиться огнем негодования. Человек напротив нее, ведомый и ослепленный собственной злобой, с каждой фразой повышал голос, приближался на шаг.       Что-то давило и распирало девушку изнутри, у самого сердца, заставляло бежать кровь быстрее. Нашептывало неумолимо и неслышно, било боевыми барабанами в ушах. А потом резко оборвалось — Соня вынырнула из этого странного состояния отстраненности.       — Не смей повышать на меня голос, — она поднялась с кресла. Мужчина перед ней больше не пугал. А вот английский напрочь выскальзывал из головы, слова не хотели становится в стройные лингвистические конструкции, — не твое дело.       — Моё! - Хаято начинало потряхивать, пламя отключало расчет и дальновидность. — Какого черта ты явилась и забираешь то, что тебе не принадлежит?       — Пошел к черту! — фраза вырвалась на русском, но оппонент по интонации наверное понял, что его послали.              Чертов капитан опять довел его своими смсками, опять требует, чтобы он, босс, вернулся и принялся разгребать сраные бумажки. Вместо того, чтобы быть в гуще событий, проперживать кресло в кабинете? Да щазз, разбежались. Еще и престарелые идиоты воду мутят и не могут договориться. Как же его все бесит, водят хороводы, когда нужно действовать, иначе - чувствует он - случится нечто.       Чувствует...Чувствует... Черт, он не лучше древних засранцев, не смог сразу понять, что здесь происходит, а теперь поздно. Глубоко вздохнув, мужчина погрузился в это давно забытое ощущение. Тягучее и болезненное, крошащее сознание и травмирующее физическую оболочку. Пробуждение спящего пламени обычно происходит спонтанно, когда его носителю грозит реальная опасность. Неподготовленного человека такое может убить. Твою мать. Мужчина метнулся в комнату, понимая, что опоздал.       — Блять, — Занзас замер в дверях. Время замерло вместе с ним.       Сонина рука судорожно сжалась на спинке кресла, пальцы впились в гобеленовую обивку, словно это был последний спасательный круг перед неудержимым падением в бездну. Девушка рвано выдохнула. Мебель заскрипела, уродливые трещины зазмеились по полированной древесине, треснула ткань обивки — облачное пламя впервые подняло пока слепую голову, еще неловкое и неуклюжее, оно чувствовало источник опасности, стремилось защитить свою хозяйку. Плеснуло вверх тяжелой волной щита и откатилось.       В эти несколько мгновений Соня смотрела на присутствующих в комнате мужчин. У обоих рядом с физической оболочкой ей виделось то, что эзотерики называют аурой, тонким астральным телом. Стоящий рядом Хаято сверкал ярко-оранжевым, попавший в поле зрения Занзас был охвачен алым, а ее собственные руки были покрыты нежной фиолетовой дымкой.       На майку упала красная капелька, еще одна, кровь из-под носа бодрым ручейком пачкала футболку, картинка медленно поплыла вместе с шатающейся комнатой, девушка крепче вцепилась в спинку кресла.

***

Мелкая флешка никак не хотела влезать в usb-разъем. Металлическая лисичка задорно качала блестящим хвостом, но с пятой попытки все же встала как надо. «Новое устройство опознано», - вылезло предупреждение. Палец нетерпеливо клацал ногтем по тач-паду. Ноут притормаживал откровенно и долго не хотел открывать содержимое флешки. Требуется еще пара минут, чтобы отсмотреть документы. Наконец окно проводника развернулось. Скан диплома, пара фоток, несколько вордовских документов. Ноут полетел в стену — это же надо так лохануться и перепутать флешки, какая же Орнелла тупая рыжая дрянь.