Гроза пришла с севера

— На что жалуемся? — На голову жалуется. — Это хорошо. Лёгкие дышат, сердце стучит. — А голова? — А голова — предмет тёмный, исследованию не подлежит.

Формула любви, 1984

      Добрый самаритянин с удивительной прической, представившийся Луссурией, не только подал стакан воды и заботливо поправил подушку, но и ответил на часть терзавших Соню вопросов. Узнав, что профессор Кваттрокки уехал два дня назад и никакой возможности с ним связаться нет, девушка тяжко вздохнула — слишком много непонятного и никакой возможности получить исчерпывающие ответы. Но это не помешало ей начать допрашивать мужчину: где, как и почему она оказалась и скоро ли ее отпустят?       — Цветочек, — сказал ослепляющий своей внешностью собеседник, проведя ладонью по спутавшимся светлым волосам, — я не знаю всего. Тебе стало плохо, твое состояние стабилизировали и переправили сюда. Старик Дже два дня ждал твоего пробуждения, но обстоятельства сильнее, ему пришлось уехать.       — А где я вообще? Что это за больница? - "Хватит ли моей туристической медицинской страховки на обслуживание?"       — Не беспокойся, синьорина. Клиника частная, за все фирма платит. У тебя вопрос финансов на лице крупными буквами написан, дорогуша,я мыслей читать не умею, — усмехнулся посетитель.       Луссурия неторопливо расхаживал по палате, скользил взглядом по стенам, изредка отвлекаясь на тихо жужжащий телефон, затем подошел к окну и невзначай выглянул наружу.       — Мне скоро пора, но ты не грусти, я или Занзас приедем тебя навестить, а пока спрячь и посторонним не показывай, — рука скользнула под белый халат в карман. На свет божий показалась бумажка, сложенная вчетверо и небольшой пузырек. — Письмо от дедули Дже. И от меня волшебные витаминки, принимать по одной, когда станет плохо, и никому не показывать мою секретную разработку. А пакет синьора Аньезе передала. Аривидерчи, цветочек.       Дверь давно закрылась за гостем, а Соня так и сидела на кровати, уставившись невидящим взглядом в стену и не решаясь заглянуть в листок, пакет сиротливо примостился на тумбе.       После визита этого странного нового знакомого сил не осталось от слова совсем: хватило только сунуть записку и пузырек между матрасом и бортом кровати и устало откинуться на больничную подушку, бездумно разглядывая далекое летнее небо в окно.       Легкий сквозняк от приоткрытой двери шевельнул занавески и в палату зашла женщина лет сорока в безукоризненно-белом халате поверх голубой медицинской пижамы. Сноровисто поменяв капельницу и чиркнув показания приборов, она что-то пробурчала про себя на итальянском, а затем на английском с акцентом обратилась к Соне:       — Синьорина, сейчас сделаем вам витамины и укрепляющее. Отдыхайте, — и, поправив подушку, чтобы пациентке было удобнее лежать, покинула палату. Щебет птиц за окном и лекарства быстро убаюкали утомленный организм, заставляя провалиться в глубокий сон без сновидений.

***

      В большом светлом кабинете у заваленного бумагами стола состоялся очередной разговор, не принесший ни ясности, ни облегчения. Усталые мужчины заняли резные стулья светлого дерева. Закатное солнце мягкими лучами скользило по комнате, в распахнутые окна ветер приносил аромат роз и едва заметный шлейф булочек с корицей с дальней кухни. Уютная, почти семейная обстановка была глотком свежести и прибавляла сил после очередного расширенного заседания Альянса. Переливание из пустого в порожнее, решение мелких местных склок и фактическое совмещение функций третейского судьи, беспристрастного арбитра и мудрого сюзерена бесконечно утомляли. А еще эта чертова необходимость решать внутренние проблемы семьи.       — Я все еще сомневаюсь в правильности этого решения, — ореховые глаза были тусклы и печальны, а всегда задорно торчащие каштановые вихры растеряли львиную долю своей наглости и печальными лохмами свисали вниз. — Все понимаю, но чувствую себя предателем по отношению...       — Захлопни пасть, заебал пиздострадать, мусор, — мужчина потянулся на стуле, отчего прочная мебель жалобно заскрипела. — Твой Ураган не совсем ебанат, не ссы. Когда ты ему все расскажешь, он сам и подтвердит, что это было правильно.       — Тсуна, не будь никчемным, Занзас прав, мы уже не раз проверяли и перепроверяли всех и вся. Эту хитрую крысу сложно вычислить, хотя бы примерное местоположение — уже большой успех. И мы не можем все похерить из-за того, что в тебе внезапно проснулась совесть. Слишком многое на кону, — мужчина наклонил голову, скрыв опасный блеск черных глаз в тени шляпы-федоры.       Сидящий справа от Тсуны синьор Симоне согласно покивал, шурша бумажками.       Босс Варии вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо мятый листок:       — Пока мы тут все. Уведомляю. Официально. Конь, засвидетельствуй от лица членов Альянса, Реборн, синьор Симоне, не откажетесь?       Десятый дон Вонгола двумя пальцами взял замызганную бумажку и принялся читать собственноручные каракули Занзаса. Одна бровь Савады поползла вверх, он передал бумагу бывшему Аркобалено:       — Я так понимаю, что отказ не принимается?       — Не принимается. И если ты, говнюк, вдруг подумал, что мне сдалась твоя занюханная Вонгола, и я буду претендовать на кресло одиннадцатого босса, я прямо сейчас твою башку тупую проломлю, — неизменно холодные глаза полыхнули яростью. — Не после всего.       Реборн ухмыльнулся и поставил размашистую подпись, передавая бумагу Дино, который рассеянно слушал перепалку, откинувшись на стуле.       — Глупый ученик, ты не знаешь, что бесполезно вставать между Небом и его Хранителем?       — Но послушайте, нельзя же тащить гражданского в центр мафиозных разборок! А ты хочешь, — Савада затих, наблюдая, как пламя медленно заполняет кроваво-карие глаза, растекается старыми шрамами, прожигает полированный стол под пальцами. И сдался, прекрасно понимая, что сидящий перед ним мафиози, если бы всерьез хотел, то еще тогда, двенадцать лет назад смел его вместе с его друзьями в конфликте Колец, не имея полного комплекта хранителей. И Альянс бы особо не вонял, ибо Занзас в гневе страшен. У него сейчас другие мотивы и Тсунаеши вполне их понимал и принимал. — Как хочешь. Дино?       — Ты просто обязан нас познакомить лично, - хохотнул Каваллоне, заверяя документ.       Уже поздно вечером, когда Тсунаеши подшивал официальное распоряжение о присоединении к Варии облачного хранителя, включая введение гражданского человека в систему Омерты и прочие формальности, позволяющие не влететь в разборки с Виндиче, он еще раз пролистал личное дело. Родилась, училась, еще училась, и еще училась, защитилась. Не замечена, не состоит, не привлекалась. Из особых примет - татуировка лисы на спине и шрам на левом мизинце. Примерная девочка солнечно улыбалась ему с нескольких фотографий досье, вся подноготная, тайны, печали и надежды обычной среднестатистической девочки скрывала картонная папка. С последнего фото на него смотрела симпатичная молодая женщина, так похожая на старика Кваттрокки. Рядом лежал обломок полированной деревяшки - кусок бывшего антикварного кресла из кабинета Профа - на сломе застыло ледяной хризантемой облачное пламя.

***

      Соня очнулась вечером, когда небо превратилось в темное индиго, расчерченное звездными трассами. Девушке ничего не снилось, организм чувствовал себя отдохнувшим. Капельница уже не торчала в вене, сил вроде бы прибавилось. Дежурный доктор на вечернем обходе задал несколько вопросов о самочувствии, что-то начеркал в истории болезни и назначениях, потом сказал, что пару дней ей придется провести тут, под медицинским присмотром и покинул палату.       Спать не хотелось, самочувствие было удовлетворительным и вполне позволило самостоятельно добрести до санузла и воспользоваться душем. Добрая синьора Аньезе кинула в пакет не только смену белья, но и домашнюю пижаму и косметичку. Жаль, телефон забыла положить, но ничего, она завтра спросит у кого-нибудь. Вода всегда помогала, унося усталости и тревоги прочь. Переодеться в удобную футболку и шорты после стремной больничной ночнушки с завязками сзади было особым видом удовольствия. Сидя на кровати с накинутым на влажную голову полотенцем, девушка достала записку, которую утром передал Луссурия. Вырванный из блокнота лист был помят, кривоватые буквы Профа скакали впереди мыслей и неровными строчками корябали лист. Кратко, четко и по делу.       "Прости, цветочек, за то, что твой дед трус. Вернусь - сможешь мне все высказать лично. Пока доверяй только Занзасу, документы у Барбиери, копии в надежном месте. Люблю, твой непутевый дед." Сложившая крылья бабочка из букв J и Q подписывала каракули. Девушка глубоко выдохнула и спрятала листок. Мыслей в голове так много, что думать их не получается.       Заглянула медсестра с уколом, а Соня еще разглядывала кусок звездного неба, видный с больничной койки, и незаметно для себя уснула.       Новый день принес нового гостя с утра пораньше. Старик Тимотео процокал по больничным полам изысканной тростью, неся больничный же халат на плечах, словно мантию императора. После дежурного приветствия и обмена любезностями, Соня задала терзавший вопрос:       — А где Дже...дедушка? — новое поименование родственника далось ей тяжело, однако с этим властным стариком показалось самым правильным. — Я могу поговорить с ним хотя бы по телефону? Когда он вернется?       — Боюсь, что еще не скоро. И связь там паршивая. Но не волнуйся, девочка моя, с ним все будет в порядке.       Сеньор Тимотео откланялся, оставив после себя больше вопросов, чем ответов, запах мускусной туалетной воды, отдающей выделанной кожей и табаком, и букет оранжевых лилий. Соня не любила эти цветы — удушливый запах напоминал ей о разложении и казался отвратительным.       В обед пришла очередная безликая медсестра в безукоризненном халате и поставила очередную капельницу. Смотря, как лекарство бежит в вену по системе, Соня провалилась в тяжелую дрему, где девушку встретил холодный темный каменный коридор. Мелкие камушки шуршали под босыми стопами и кололись, а тусклый рассеянный свет позволял разглядеть только общие очертания старой крошащейся кладки.       Вязкая темнота навалилась со всех сторон, спеленала ноги и руки, залепила глаза и стиснула горло, превращаясь в толстую липкую паутину. Длинные суставчатые лапы все сильнее заматывали девушку в кокон, крутя жертву, словно куклу, а она никак не могла сопротивляться, ничего не могла сделать - измотанный, обессиленный организм сдался без борьбы и покорно ждал конца. Хитиновые жвала хищно щелкали где-то над ухом, предчувствие неизбежной смерти держало сердце крепче любых пут.       Неожиданное жесткое приземление на щербатый пол, какая-то возня и шипение, а потом тишина заставили — все это заставило напрячься: хищника сожрал кто-то еще более страшный? Можно уже умереть или проснуться?       Тем временем длинные узловатые пальцы, напоминающие мокрые ветки, разорвали паутину, закрывающую лицо, и странно-уродливое существо запричитало:       — Нет-нет-нет, ты же моя семья. Ты шла меня навестить. А они тебя поймали. Нет-нет-нет, — из подслеповатой глазницы с разорванным и криво сросшимся веком на нее глядел прозрачно-синий глаз, на месте второго было бельмо. Существо продолжало срывать с девушки паутину, будто тонкую бумагу, причитая. — Так печально, нет-нет-нет.       — Спасибо, — Соня судорожно выдохнула, выдирая руки из паутины.       — Моя дорогая семья, ты жива, ты не бросила. Тебе пора, так жалко. Приходи еще, я буду скучать, — кривоватый палец с обломанным когтем скользнул по щеке. И она проснулась с колотящимся сердцем.       На лоб были налеплены два электрода, еще несколько был на груди, предплечьях и сбоку. Противно пищащий рядом прибор дублировал показания с монитора на бумажную ленту. Открылась дверь и в проеме показался давешний дежурный доктор в компании медсестры в голубой пижаме. Они что-то быстро обсуждали между собой на итальянском, который Соня знала на уровне привет-пока-вкусно-сын проститутки. Пока доктор сосредоточенно пялился монитор, женщина сделала ей укол по вене. Последней мыслью перед тем, как провалиться в сон была о том, что по выходу из больницы вены будут как у наркоманки.