My love

Ловко обходя глубокие лужи, на которые вечно сетовали соседи, и зажав зонт между плечом и щекой, Т/и перебирала содержимое сумки в поисках ключей от дома. Небольшая связка вечно терялась среди кучки флаеров и чеков, шуршащих обёрток её любимых конфет и десятка ручек, которые было давно пора выложить, а не таскать с собой. Впрочем, Т/и каждый раз находила отговорку или попросту забывала о царившем в её сумке бардаке. Поднявшись по ступеням веранды, Т/и спряталась под крышей и опустила широкий зонт на пол. — Где же вы? — с отчётливой досадой в голосе спросила она, обращаясь не то к себе, не то действительно к ключам. С равным успехом они могли сейчас лежать где-то в куртке и посмеиваться. Решив проверить своё предположение, она запустила руку во внутренний карман. — Да вы издеваетесь! Достав ключи, Т/и закатила глаза и укоризненно цокнула языком, ругая себя за невнимательность, после чего развернулась к дверям и обнаружила у порога куст индигово-фиолетовых гелиотропов в высоком горшке. В нос ударил приторный аромат ванили и миндаля, и Т/и машинально прикрыла лицо ладонью и оглянулась, настороженно всматриваясь в тени. По затылку прошёл неприятно зудящий заряд, и она поёжилась от ощущения беззащитности. Она была уверена, что он за ней наблюдал, вероятно, изучая, словно подопытную, и хищно улыбаясь, однако так никого не увидела. Сглотнув, Т/и чертыхнулась и вставила нужный ключ в замок, а затем скрылась за дверью, оставив цветок на веранде, и положила ладонь на грудь. Сердце учащённо билось из-за накатившей паники, а руки потряхивало, точно после тренировки в зале. Взгляд остановился на практически чёрных петуниях с фиолетовым отливом и жёлтой окантовкой на лепестках, которые она нашла на пороге прошлым вечером и пристроила на окне. Глубоко вздохнув, она развернулась к двери лицом — как бы её ни пугал этот тайный поклонник, оставить цветы она не могла, а потому, в конце концов сжалившись над растением, занесла горшок в дом и поставила на серебристой жардиньерке вместе с другими подарками неизвестного. На протяжении последних трёх недель Т/и находила на своей веранде цветы, которые ей присылал, как она сначала решила, воздыхатель. Теперь, впрочем, она была уверена, что это преследователь, не имевший даже малейшего светлого намерения — только искреннее желание свести её с ума. Первым она получила нежный букет белых фрезий, обмотанный широкой атласной лентой небесно-голубого цвета и, не найдя записки, пожала плечами, а потом отнесла цветы в дом и поставила в вазу на подоконнике. Следующее утро встретило её пышным букетом разноцветных хризантем, которые тоже не пролили свет на тайну личности своего отправителя. Им на смену пришли воздушные розовые пионы, хрупкие молочные гвоздики, гордые жёлтые лилии и трагичные фиолетовые гиацинты, в букет которых была вложена записка. На бежевой крафтовой бумаге филигранным почерком перьевой ручки было выведено одно лишь имя — Т/и. В тот день она опаздывала на фотосессию и потому взяла букет с собой. На небе не было ни облачка, и студию заливали яркие солнечные лучи, которые создавали прекрасную освещённость и вдобавок изящно переливались на мелких лепестках. Купив по дороге домой ещё три вазы, Т/и поставила букет в одну из них — напоминавшую чашу фонтана с широкими бортиками. Воодушевлённая Т/и без слов поняла, что гиацинты означали переход на новый уровень — после нежных светлых цветов получить нечто столь тёмное и манящее значило, как посчитала она, серьёзность намерений поклонника. Вслед за гиацинтами её стихийная оранжерея в гостиной пополнилась пурпурной магнолией, а также фиолетовыми крокусами, синими колокольчиками и сиреневыми фиалками. Одни цветы дожидались в плетёной корзине у порога, другие же, обёрнутые в приятно шуршащую бумагу, незнакомец заботливо оставлял на столике у дверей. И в каждом новом букете Т/и ждала одна и та же записка, содержащая в себе лишь её имя. Дом всё больше походил на зимний сад, но Т/и это не особенно беспокоило — она составляла цветочные композиции и делала фотографии их с разных ракурсов. Всё в гостиной и спальне пропахло сладким ненавязчивым ароматом, от которого Т/и была без ума. Единственным, что её настораживало, были бессмысленные записки с именем и тот факт, что воздыхатель так и не объявился. «Какую цель он преследовал?» — гадала Т/и. Если он стремился привлечь её внимание к своей персоне, то у него это получилось — никто и никогда не делал Т/и таких подарков, — оставалось лишь явиться самому, но она так никого и не встретила. А в один из своих выходных дней она обнаружила у двери огромный и, как оказалось, тяжёлый букет алых роз. Записки в цветах не оказалось, вместо неё на столе ждали бумажный пакет из пекарни с любимым карамельно-ореховым трайфлом и короткое пожелание приятного аппетита, выведенное на нём всё тем же аккуратным и тонким почерком. Т/и улыбнулась этой милой детали, а затем вскинула голову и сбежала по ступеням вниз в надежде хоть краем глаза увидеть силуэт поклонника. Но поблизости никого не оказалось, и она вернулась, с горем пополам затащила в прихожую букет роз, который пришлось разделить на три части, чтобы цветы поместились в вазы. Последние, к слову, Т/и пришлось докупить. Все следующие цветы имели оттенки красного, от практически розового до насыщенного бордового: астры, георгины, маки, маргаритки и гвоздики. За неполных три недели Т/и успела заметить, что незнакомец ни разу не повторился и всегда присылал новые букеты. Однако в тот раз он вновь прислал ей гвоздики — кашпо со светло-красными садовыми диантусами с белой окантовкой. В грунт была воткнута записка, а точнее, открытка с рисунком, где была запечатлена девушка. Фон представлял собой несколько линий-деревьев, а всё внимание было обращено к темноволосой незнакомке в чёрном платье с вырезом. Невозможно было понять, кто она, так как глаза её были закрыты, а черты лица — размыты. Т/и очень долго рассматривала присланное изображение, вглядываясь в тени и линии. Отчего-то она была уверена, что этот портрет принадлежал перу её поклонника. В дальнейшем, вплоть до сегодняшнего вечера, Т/и находила букеты у дверей в сумерках, а цветы были практически чёрными: гладиолусы, примулы, шоколадные космеи, каллы и петунии. В каждом из букетов Т/и ждало новое изображение. Её любимыми были «Безликая», как она сама назвала первый полученный портрет, и «Сверхновая». Последний изображал тощую девушку с длинными чёрными волосами, которая тянулась к небосводу. Её тонкая рука касалась погибающей звезды, и мертвенно-белый свет заливал всё пространство картины. Т/и долго и пристально вглядывалась в детали рисунка, пытаясь уловить посыл, но тот словно ускользал от неё, хотя находился на поверхности. Незнакомка могла быть как самой жизнью, которая впустила в мир свет и зажгла звезду, так и воплощением смерти, убивающей всё живое одним лишь касанием. Т/и нравилась вторая версия, потому она и дала картине такое название. Она испытывала душевный трепет перед тайнами космоса, и ей хотелось видеть в этой хрупкой девушке достаточно сил для того, чтобы быть способной вмешаться во вселенский порядок. *** Разместив в комнате куст гелиотропов, Т/и скинула на кресло тонкую куртку и проследовала в кухню, где поставила чайник на плиту, а после вернулась и снова прочитала содержимое конверта. На придверном коврике, помимо цветов, её дожидалось приглашение на художественную выставку, о которой твердил весь город. Завтра в старом оперном театре должна была пройти выставка картин девятнадцатого и двадцатого веков, частично представляющая собой аукцион. Каждый желающий, если у него найдётся пара тысяч долларов, мог приобрести себе в коллекцию выставляемый экспонат, и, хоть произведения, как и их авторы, не были столь известны обществу, красоты и искусности это нисколько не умаляло. Т/и закусила губу. Она всю неделю зазывала подругу на этот вечер, но та оказалась непреклонна, а идти без компании не хотелось, да и билеты уже были раскуплены. Сейчас же она держала один из них в руках и смотрела на него немигающим взглядом. Её охватила тревога, связанная с незнакомцем, который прислал ей приглашение. Она опасалась исхода этой встречи и вместе с тем безумно желала её. В конечном счёте любопытство взяло верх над паранойей, которой она уже успела обзавестись. На кухне щёлкнул чайник, что привело Т/и в чувство. Она оставила конверт на столе в гостиной и направилась на кухню, ругая себя за принятое решение. Залив кипяток в большую белую кружку со смешным принтом, она достала из холодильника заранее приготовленные сэндвичи и выложила пару штук себе на тарелку, после чего с ногами забралась на стул и, не отводя взгляда от тёмной цветочной композиции, которая словно укрывала под раскидистыми листьями монстров из ночных кошмаров, принялась за скудный ужин. Утром Т/и ещё раз покрутила приглашение в руках, обдумывая своё решение, но оно осталось неизменным. Проведя весь день за уборкой, ближе к вечеру она приняла душ, собрала волосы в пучок и на скорую руку накрасилась. Погода была сухая, поэтому она позволила себе надеть босоножки на плоском ходу и чёрное платье до колен и накинула на плечи излюбленную джинсовую куртку, так как вечера оставались прохладными. В старом здании оперного театра царила по-настоящему творческая атмосфера: светлые стены украшали картины прошлых веков, с высоких потолков свисали роскошные люстры, источающие приятный глазу свет, пустое пространство углов заполняли высокие античные вазы с цветочными комбинациями. Т/и старалась держаться от них подальше, обращая всё внимание на картины. Выставка занимала около семи залов, самым большим из которых являлся бывший буфет. Опустив руку на пояс, Т/и нащупала тканевый чехол с фотоаппаратом, который оказывал на неё умиротворение, и направилась к залу маринистов. — Вам нравится? Увлечённая изображением красно-оранжевого зарева над бушующими волнами, Т/и не сразу заметила подошедшего к ней мужчину, а потому дёрнулась и резко повернула к нему голову. — Прошу прощения. Кажется, я вас напугал. У незнакомца был едва заметный акцент, который Т/и приняла за британский. — Да нет, ничего, — отмахнулась она, дружелюбно улыбаясь. Она избегала ссор и скандалов и умела вовремя становиться милой и безобидной, что, однако, иногда выходило ей боком. Молодой человек — Т/и предположила, что ему нет и тридцати, — мельком вернул взгляд на картину, а после выжидающе посмотрел на неё. Его взгляд не был пристальным и изучающим, каким обычно её удостаивали мужчины, предпочитающие рассматривать фигуру, нежели держать зрительный контакт. Незнакомец же смотрел исключительно в её крупные серые глаза, которыми девушка гордилась, и взгляд его был мягким, спокойным. — Так что вы думаете? — О чём? — Т/и отрешённо улыбнулась и заморгала, сбрасывая оковы оцепенения. — О картине, — кивнув на изображение, пояснил молодой человек. — О-у, я… не знаю. Это очень красиво, но, кажется, среди всех этих картин, — Т/и оглянулась и покрутила указательным пальцем в воздухе, — она не слишком-то выделяется. Если мы говорим о море. Настроив объектив фотоаппарата, Т/и слегка наклонилась, поднесла его к той части картины, где на волнах покачивалась небольшая лодка с людьми, и сделала несколько снимков. — Видите? — она склонилась к собеседнику, показывая фото. — Море, конечно, изменчиво, и на него можно бесконечно смотреть, но люди, как по мне, куда интереснее. Кто они, как оказались в окружении стихии и спасутся ли? Автор, я думаю, не спроста выделяет их на фоне воды. — Потрясающе, — спустя какое-то время произнёс молодой человек, а Т/и пробрало странное ощущение от его тихого, глубоко голоса, прозвучавшего у самого уха. Они всё ещё стояли в метре друг от друга. — Вероятно, вы одна из немногих, кого так привлекают люди в искусстве. Не найдя, что ответить на откровенную лесть, Т/и лишь коротко пожала плечами и отошла от молодого человека, чтобы его рассмотреть. — Я и пейзажи люблю, — широко улыбаясь, она заглянула в его карие глаза. — Но люди интереснее. За несколько лет работы Т/и видела немало людей всех полов и возрастов, но каждый раз умело находила скрытую внутри них красоту, которая её цепляла. Порой ей казалось, что фотоаппарат в её руках — не что иное, как волшебное зеркало, способное запечатлеть истинный облик людских душ. Но были и те, чья суть упорно пряталась за возведёнными ими стенами. Незнакомец принадлежал к их числу. Т/и изучающе рассматривала черты его лица, отмечая каждый отсвет, каждую впадинку или морщинку. В его позе читалась уверенность, а во взгляде таилось нечто более сложное и тёмное, чем банальная приветливость в отношении незнакомки. Т/и с невинным профессиональным любопытством разглядывала его и знала, что он тоже позволил себе опустить взгляд на её тонкие губы, выпирающие ключицы и худощавое тело, к которому она, словно оберег, прижимала камеру. — В таком случае я бы предложил не тратить здесь наше время, — молодой человек вальяжно заложил руки за спину и склонился к Т/и, приглашая в зал портретистов, который, с его слов, должен был её поразить. И он оказался прав. Позволив ему взять себя под руку, вести сквозь толпу и указывать на стоящие работы, Т/и абстрагировалась от реальности. Клаус — так представился ей молодой человек, — оказался настоящим знатоком в сфере искусства. Т/и внимательно его слушала, когда он рассказывал истории некоторых полотен или упоминал интересные детали, связанные с процессом их написания, а порой они вступали в полемику относительно послания, заложенного автором в ту или иную картину. Клаус внимательно, не смея перебивать Т/и, слушал её теории и аргументы и временами соглашался с ней. Спустя пять часов, когда ноги уже приятно гудели, Т/и с румяными от смеха щеками вышла из оперного театра в компании нового знакомого. Клаус оказался крайне интересным и разносторонним собеседником. Он скрасил её вечер, и она даже думать забыла о своём тайном поклоннике. Сколько ни вглядывалась в толпу, так никого странного не заметила. А ведь её воздыхатель должен быть отличим от других посетителей выставки. — Ты не проголодалась? — поинтересовался Клаус, когда они оказались на свежем воздухе. Температура заметно снизилась, и Т/и накинула на плечи потёртую джинсовку. — Да не особо, — солгала она, поглядывая на наручные часы. Ранним утром у неё была назначена фотосессия, и, как бы она ни хотела продолжить знакомство с Клаусом, нарушить договорённость не имела права. — Кажется, уже поздно. Клаус понимающе кивнул и заглянул Т/и в глаза, и она поняла, что с готовностью поверила бы, что он способен читать мысли. В нём было что-то не от мира сего, но она не могла понять, светлое это нечто или сотканное из теней. После десятка картин, демонстрировавших сущность души, она только и могла, что думать о личности своего нового знакомого, расставаться с которым ей точно не хотелось. И она чувствовала, что это взаимно. — Тогда, может, завтра? Я знаю отличный ресторан на набережной. — Охотно верю, — добродушно улыбаясь, ответила Т/и. — Думаю, да, с удовольствием. Вечером я свободна. — Прекрасно. А сейчас позволь мне тебя проводить, — Клаус галантно протянул ей ладонь, точно джентльмен из позапрошлого века. Т/и согласилась на предложение и вложила в его руку свою. Дорога до дома заняла около двадцати минут, на протяжении которых Клаус рассказывал истории из своего богатого на события прошлого. Помимо интереса к изобразительному искусству, у молодых людей нашлось ещё порядка семи общих тем. Однако, к несчастью, время за разговорами текло непозволительно быстро, и вот Т/и уже стояла у ступеней своей веранды. Сложив руки на груди, она смотрела в практически чёрные глаза Клауса, который тоже неотрывно вглядывался ей в лицо, точно между ними шёл безмолвный диалог. Т/и не могла объяснить природу притяжения, возникшего между ними, но точно ощущала, как всё её нутро тянется к загадочному человеку, точно мотылёк — к свету. Т/и невольно улыбнулась этому сравнению, ведь назвать Клауса «светлым» язык бы не повернулся ни при каком раскладе. Тем не менее, он умело заполнял собой пространство, не позволяя отводить глаза. Внезапно воздух наполнился мягким, свежим и вместе с тем отрезвляющим запахом цветов. Нахмурившись, Т/и заметила, что Клаус перевёл взгляд на что-то позади неё, и опасливо, словно за её спиной сидел хищник, повернулась к дверям. Там её дожидался роскошный букет алых пионов в матовой шляпной коробке, обмотанной лентой. Встревоженный взгляд Т/и остановился на сложенном пополам белом листе бумаги, который ярко выделялся на фоне крупных тёмных бутонов. Поднявшись на первую ступень, она опомнилась и обернулась в сторону Клауса, который с жадным интересом разглядывал её. Он следил за каждым дрогнувшим в её лице мускулом, за тем, как глаза наполнились слезами, а нижняя губа начала подрагивать, стоило ей только посмотреть на безобидный букет. — Что-то не так? — прорезал тишину его низкий голос, в котором появилась пугающая хрипота. Глаза Т/и округлились ещё сильнее, и она снова посмотрела на цветы у порога, а затем на Клауса, и, мотнув головой, поднялась ещё на одну ступень, в то время как на лице её спутника расплылась улыбка. — Нет… — не желая верить в происходящее, прошептала Т/и и отступила к двери. В голове, подобно сирене, зазвучал внутренний голос, который твердил лишь одно: «Дура-дура-дура». Т/и вспомнила, что не назвала адрес. Она согласилась на предложение Клауса проводить её и просто последовала за ним. А он точно знал, где она живёт. Т/и поняла, что он знал про неё много больше — от любимого десерта до страсти к портретам, которые писал специально для неё и вкладывал в цветы. И по мере того, как они заполняли гостиную, он сам заполнял её мысли. И сейчас, стоя на веранде, в метре от дверей, путь к которым преграждали кроваво-красные пионы, Т/и поняла, что бежать ей некуда.